Закрой глаза — будет страшно

      Открыв глаза, я не сразу поняла, где нахожусь. Точнее, не сразу вспомнила обстоятельства. Только ткань постельного белья под пальцами — скользкая, непривычная — сразу насторожила. Потом — потолок, стены. И наконец пришло осознание: это не сон. Вчерашний день и вечер не растворились где-то в ночи. Всё, что произошло — было на самом деле.       Я проснулась в одной постели с Димой. В его постели. И теперь лежала рядом с человеком, который… станет моим мужем.

Эта мысль походила на безумие, если бы не была правдой. Правдой, которая напоминала о себе видимо и ощутимо — тонким кольцом на моём безымянном пальце.

      Наверное, раньше Дима слишком часто повторял мне, что между нами и так всё правильно. Само по себе. Чаще — показывал. Что наши отношения, любое взаимодействие — именно такие и должны быть: неравные, с самого начала пугающие, не всегда приятные, но зато — честные.       Только я уже давно начала понимать: правильно в его понимании и правильно в моём — это совсем разные вещи.       Я поспешно повернула голову в его сторону. Он всё ещё спал. Сон делал Диму немного мягче. И почему-то его лицо сейчас казалось мне почти незнакомым. Но, наверное, именно таким мне бы и хотелось его запомнить. Даже если заново узнать.       Вмиг меня накрыла мелкая дрожь — где-то под самыми коленками. Я просто подумала, ясно себе представила: а что, если однажды моя сонная мечта всё-таки сбудется? И Дима, проснувшись — хоть утром, хоть поздним вечером — вдруг действительно станет кем-то другим?       Вот, к примеру, Дима решит, что мы больше не должны быть вместе. Вот, к примеру, Дима — уходит.       Уезжает. Оставляет меня. Не обязательно сегодня, и даже не завтра. Просто — исчезает. Без объяснений. Потому что так решил.       На этот раз дрожь стала другой — жуткой. Почти паникой. Тихой — я не могла расслышать, что она там шепчет мне без повода, но точно без выхода. Глупой ещё, будто я правда не знала, как жить иначе. Хоть в каком-то покое — пусть даже в беспокойном.       Я тут же поднялась, приняла сидячее положение, стараясь не шуметь. Хотела встать — уйти куда-нибудь, остаться наедине со своими мыслями. В ванной, даже если ненадолго. Но едва я сдвинулась с места, ещё не успела соскользнуть с простыни, как его рука перехватила моё запястье.

Пальцы — прохладные, как и всегда. Сильные — тоже как всегда.

      — Ты куда? — его голос был хрипловатым, но совсем не сонным. Дима, как обычно, реагировал мгновенно. Видимо, так же мгновенно и просыпался. — Я же вроде собирался делать нам завтрак. Не сбегай.       Моя спина опустилась обратно на подушку, и я посмотрела на него. Он — на меня. Пристально, словно спешно что-то во мне изучал. Будто пытался прочитать мои мысли по растерянной мимике и неудавшейся попытке сбежать.       — А ты всегда просыпаешься уже в панике? — спросил Дима, чуть склонив голову. Его пальцы отпустили моё запястье. — Боишься жить? Или просто пугает, что наступил новый день, Соня?       — Нет… — прошептала я, сама не понимая, он это серьёзно или в шутку. — Просто… — я не решалась озвучить свои мысли, абсурдные и постыдные. — Просто я представила кое-что… страшное.       Дима подтянулся и тоже сел. Облокотился спиной о подушки — так же, как и я. Может, ему действительно стало интересно меня послушать. А может, он просто принял ту же позу, чтобы мне было легче. Спокойнее.       Вот только одеяло тут же соскользнуло с его плеч, оголив верх. А я осталась сидеть рядом, но теперь всё больше мечтая снова лечь, спрятаться под одеяло — будто бы просто замёрзла, а не потому, что взгляд мой сам по себе устремился туда, куда не должен был.       — Что именно? — не отступал Дима.       Я долго молчала. Колебалась. Но всё же ответила:       — Что ты уйдёшь.       Сказав это — вернее, лишь крохотную часть из всего, что с самого утра находилось в моей голове без всякой на то причины, — я на миг опустила эту самую голову. Виновато. И ещё — потому что ожидала, что Дима обязательно засмеётся.       Только он, кажется, даже не усмехнулся. Просто продолжал смотреть. Внимательно. Смотреть и слушать.       — Уйду? — переспросил он. — Куда?       — Не знаю… куда-нибудь. — пауза. — Далеко. — ещё одна. — Навсегда.       Внезапно он встал с кровати. Подошёл к прикроватному столику и начал в нём копаться — быстрыми, рассеянными движениями, пока не нашёл то, что искал: сигареты.       — У тебя в голове какая-то чепуха. — бросил он наконец. Не грубо, нет — скорее с тем оттенком, каким говорят, когда очень хочется покурить, наверное. А не потому что хотят от тебя избавиться. — Хочешь почувствовать себя лучше? — продолжил он, подхватывая с кресла футболку и натягивая её через голову. — Найди себе тогда занятие. Получше. Составь список гостей, например. Всё равно ведь кто-то должен.       Я кивнула. Даже не успела переспросить, о каких гостях вообще речь. Только подумала — может, он про свадьбу. Про ту самую церемонию, где мы будем стоять рядом.       — Хорошо. — сказала я.       — Вот и отлично. А я пока пойду вниз. Начну готовить завтрак. Ты ведь хотела блинчики, да?

***

      Повезло, что в шкафу завалялся готовый микс. Самому возиться с тестом с нуля? Увольте. Настроения изучать азы кулинарии у меня, если честно, не было — ровно ноль. Впрочем, и раньше никогда не появлялось. Но Соня... Ей не хотелось говорить об этом вслух. Не хотелось расстраивать её правдой о том, что мужчина готовит только при двух обстоятельствах: если он отец. Или если у него мало денег и много свободного времени.       Может, метафизически — или с каким-нибудь сексуальным подтекстом — я и был для неё кем-то вроде отца. Или, допустим, злого отчима. Только в реальности на первом месте у меня всегда стояли деньги. А с ними, прямо скажем, последнее время были определённые тревожные звоночки.       И потом — Соня. Она и так проснулась с видом человека, который за одну ночь прожил сразу несколько жизней. И ни одна из них не закончилась хорошо, к слову. Поэтому я решил сдержать своё слово. Сделать ей эти блинчики.       В целом, я, пусть и отдалённо, понимал её тревогу. Более того — в каком-то смысле даже относился снисходительно. Если Соня чувствовала, что что-то между нами — шаткая конструкция, значит, так оно и было. И я это знал. Мы оба знали.       Просто разница в том, что она — переживает, а я — действую. И я, в отличие от неё, готов обсуждать любую глупость. Хоть свадьбу. Хоть страхи. Хоть «а вдруг ты уйдёшь».

С кем ей ещё об этом говорить? С Кристиной? С матерью?

      С матерью, я сильно сомневался, что у Сони вообще когда-нибудь наладится общение. Мамаша давно выпала из сюжета её жизни, и сама Соня, хоть и не жаловалась, это прекрасно понимала. Или, по крайней мере, догадывалась.       Я ведь слышал, как она всё чаще упоминала её лишь как далёкую знакомую, не больше. А на мою ласку — пусть редкую, но точную — Соня теперь отвечала так, будто готова была целовать мне руки. Словно получала то, чего ей не хватало с самого детства.       С отцом — немного иначе. И его я уже взял на себя. Думаю, ему она и расскажет про нашу помолвку. А он, узнав, выкурит, наверное, целую пачку сигарет, прежде чем вообще найдет, что сказать. И не потому, что будет «за» или «против». А потому что сразу поймёт: поздно.

Его мнение уже ничего не решает. Его участие больше не требуется. И это, надо думать, будет для него самым обидным.

      Мешая смесь для блинчиков вилкой, я никак не мог избавиться от комков. Мука была проклята. И это раздражало сильнее, чем следовало бы. Потому что думал я вовсе не о завтраке — всё ещё о деньгах. О том, от чего действительно нужно было избавиться, и как можно скорее: от ощущения надвигающегося финансового краха.       До сих пор потряхивало оттого, как быстро всё начало рассыпаться.       Ещё недавно я мог закрыть любой счёт, не моргнув. А теперь — сидел и считал, что останется после Рождества и свадьбы. Вернее, наоборот: сначала Рождество, потом свадьба.

Именно в этом порядке и останусь в минусе. Если, конечно, не успею за час добраться до центра.

      И вдруг — ладони на глаза. Резкие, как удар. Я среагировал мгновенно, инстинктивно — выронил вилку, перехватил эти руки, резко развернулся, готовый... ну, если надо — действовать.       — Эй, это я! — испуганно пискнула Соня, чуть не отскочив.       Она действительно напугалась. Чуть не расплакалась.       — Зачем подкрадываешься, детка? — сказал я. Смягчил голос, натянул улыбку, стал снова безопасным. Тем, кем она хотела меня видеть. Словно меня не преследует паранойя даже во сне. А она преследует. — Проголодалась? — продолжил я, снова поворачиваясь к плите. — Всё почти готово.       Я хорошо помнил о том, как сам обращался с людьми. Потому и знал, чего от них ожидать. Представлял — как в одну из ночей за мной всё-таки придёт тот, кто решит доказать: всё обязательно возвращается.       И я к этому был готов.       Готов защищаться.       — Я… это… — начала Соня, запнувшись. — Хочу тебе помочь.       — Ясно. — кивнул я, снова взяв вилку, повертел тесто, посмотрел, как оно расползается по краям миски. Потом повернулся к ней, протянул ёмкость. — Тогда пожарь себе сама, если хочешь помочь. А я должен отъехать. До вечера, скорее всего. Идёт?       — Куда? — спросила она почти шёпотом. Слишком тихо. Почти с неверием.       Я догадался — Соня, в своём переполненном воображении, уже, наверное, успела дорисовать себе, как я выхожу и не возвращаюсь.       — По делам. — ответил я просто. Что она, в любом случае, поймет? — Деньги. Немного бизнес-рутины. — наклонившись, я невесомо поцеловал её в висок. Почти не касаясь, чтобы не смущать. — Ты займись списком, ладно? Потом покажешь мне. Я правда хочу знать. Честно.       Соня мне слабо улыбнулась. Очень слабо. Но я уже знал — это и есть её способ выразить согласие.

***

      Дом оказался полностью в моём распоряжении. Пустой и бесшумный. Потому что телефон мамы по-прежнему не отвечал. «Абонент временно недоступен», — говорил со мной чужой, механический голос. Равнодушный. Но не маминым равнодушием — каким-то другим, посторонним. Мамино равнодушие мне было теплее и нужнее.       Папе я ещё не решалась звонить. Мне казалось, будет правильно, если первой обо всём узнает именно мама. Если, конечно, она вообще когда-нибудь снова включит свой телефон. Если она вообще думает о том, что я расту.

Что я уже выросла. Что я выхожу замуж.

      Я присела на край кровати, огляделась. И вдруг почему-то подумала и о родителях Димы. Что будет, когда они вернутся? Они ведь точно вернутся. И этот дом снова станет их — не нашим. Мы с Димой… просто временные жильцы. Так, чтобы лишь нас двое.       От мысли, как мама Димы проходит по коридору и смотрит на меня — сидящую за столом, — мне стало не по себе. Захотелось уйти. Встать со стула, хоть я на нём и не сидела. И её нигде поблизости тоже не было. Пока.       Наверное, когда рядом взрослые — я исчезаю. Становлюсь маленькой. Той самой беспомощной девочкой, которой когда-то пришлось быть взрослой. Когда случались… те вещи. О которых родители Димы, наверняка, знали. Но никогда меня не спрашивали.       А когда рядом только Дима — мы одинаковые. Иногда. Но и этого — хватает.       От скуки я принялась обследовать комнату парня — теперь уже нашу общую спальню. Стала открывать ящики в комоде, один за другим. Не из любопытства — просто хотелось найти себе место. Пространство. Свой ящик. Свою полку. Что-то, что скажет: ты здесь не гость.       В первом — провода, батарейки, какой-то старый телефон. Даже не один. Во втором — книги. В третьем — журналы и странная зажигалка с гравировкой имени: Дима. А нижний, самый глубокий ящик оказался тяжёлым. Там были папки, документы, конверты. Письма.       Я села прямо на пол и вытащила верхнюю стопку. Первое, что бросилось в глаза — имя: Марго. Прямо на конверте.       В груди что-то сжалось. Ощутимо. От воспоминаний, которых я вроде бы и не помнила даже. Пальцы сами развернули бумагу. И как бы я ни пыталась себя остановить — уже не могла. Я начала читать.

Начала разбирать почерк — дрожащий, будто на грани истерики. Только тихой. Бумажной.

«Привет, Дима. Это я, Марго. Просто хотела поблагодарить тебя за то, что взял меня в свой клуб. Я правда верю в твою идею и знаю, что у тебя всё получится. Понимаешь, у меня никогда не было настоящей семьи. И я сейчас не о маме с папой, а о том ощущении, когда ты нужен, когда ты под защитой. С тобой это чувство было впервые.»

      Пока Марго писала о своём первом опыте доверия, я моргнула — впервые за всё это время. Но читать не перестала.

«Я не пытаюсь стать твоей девушкой, нет, не подумай. Просто хотела сказать: секс с тобой был лучшим. Когда мы сбежали из кабинета, туда, на третий пустой этаж, где нас никто не нашёл… Может, тебе было бы приятно это услышать, да? По-мужски, не знаю. Ты ещё тогда спросил — в шутку или нет — готова ли я за тебя умереть. Да, готова. Если хочешь — можешь сам забрать мою жизнь.»

      Что письмо дрожит у меня в руках, я заметила не сразу. Сначала подумала, что я что-то неправильно поняла. Что это — ошибка. Но потом вспомнила — как они познакомились. Дима и Марго. Санаторий.       И я никогда не видела почерка Марго, но знала — он настоящий. Это её почерк.

Быстрые, уверенные буквы. Почти мужские.

      Марго писала, будто знала, чего хочет. И кому пишет. А Дима… он всё это хранил, хоть и в самом нижнем, ненужном ящике. Среди прочих бумаг. Не выбросил.       И прежде чем я успела как-то это всё осознать — моя рука уже тянулась к следующему письму.

***

      Не знаю, что со мной случилось. Честно, я никогда не испытывал к Соне настоящей ненависти. Ни к её малейшему проявлению. Ни разу — даже словом в мыслях.

И… как вообще можно? К ней?

      Может, я и страдал иногда мазохизмом, но точно не под видом самобичевания, с нежеланными мыслями — о ней желанной. О том, как меня, возможно, воротит от того, что я к ней чувствую, но всё равно продолжаю — вопреки себе, вопреки всему. Наслаждаюсь этим созданным внутренним противоречием.       Раздражение — да, бывает. У кого его не случается, когда настроения нет? Когда поважнее дела? В такие моменты даже распустившиеся цветы покажутся тебе уродливыми пятнами на твоём безупречно постриженном газоне.       Именно это и произошло, когда я вернулся домой. Меня охватила ярость. Наверное, больше из-за денег, которые я не получил, но на которые очень рассчитывал.       — Соня, тебя не могут не устраивать письма двухлетней давности от не самого здорового на голову человека. — сказал я более или менее сносно. А потом добавил, уже менее обдумано: — Хотя бы потому, что она мертва.       Похоже, мне повезло. Соня, раздавленная собственными чувствами, просто не услышала моей последней фразы. Или же услышала, но не придала значения. Вместо этого — выдала с такой ревнивой, злой обидой, какой я ещё никогда не видел на её обычно податливом личике:       — И что? Что с того?       Я даже не моргнул:       — Как — что? Я убил её. Забыла? Или тебе и этого мало?       По-хорошему, я должен был быть благодарен — хотя бы сдержанно — за то, что Соня, осознанно или нет, подзабыла отдельные детали моей биографии. Местами кровавой. Или хотя бы радоваться тому, что она почти никогда к ним не возвращалась.       Почти. Точнее — никогда. Потому что если бы она вспомнила, мне бы пришлось отвечать. А подходящего ответа я бы так и не придумал — и тогда бы мне предстояло заставить Соню замолчать.       Только… что ещё я мог сделать, чтобы унять её именно в моменте? Я ведь нашёл Соню, сидевшую на полу рядом с почти полностью разобранным ящиком, который она каким-то чудом вытащила из комода сама — и даже не надорвалась. Хотя дрожь в её плечах и спине была, скорее всего, не от усилий, а от того, что она отыскала те безумные письма Марго, прочитала и заразилась безумием их авторши — разрыдавшись безутешно.

Так вот — никакой поддержки у меня и не оказалось. Кроме как фактической.

      Соня… вдруг замолчала. Замерла. На этот раз — по-настоящему. Она уставилась на меня. Хотя нет, она не просто смотрела — она стала вглядываться. Приглядываться, словно заново вспоминая во мне убийцу. И я вдруг резко понял, как же был неправ.       Нет, не в том, что хранил эти душевнобольные письма — при этом совершенно не помня об этом. И не в том, что лишил жизни ту, кто их писал. Всё это — лишь логические следствия: последние два года я не жил в родительском доме. Мне просто стоило найти другой выход из всей этой мелодрамы, завернутой в фантик псевдо-трагичной любви.       Ну а что, если бы я застал Соню врасплох и, допустим, разрыдался ей в ответ? Сел рядом на пол, рвал эти письма в клочья — одно за другим. А потом ещё и футболку на себе разодрал.

Для полноты сцены. Для настоящего, эффектного раскаяния. Чтобы сразу — за всё.

      Но… что уже додумывать, когда всё уже свершилось?       — А тебе больше нечего мне ответить? Кроме этого? — показалось мне, Соня продолжила спор совсем уж глупо.       Сунув руки в карманы джинс, я пожал плечами. Сдался, и злость моя переросла в сарказм — шутливый, не опасный.       — Нет. А что? Это всё таки оказалось проблематичным, да? Быть глупой малышкой? Вот они, последствия выбора. Кольцо ты от меня приняла, в вечной любви, конечно, не поклялась, но уже даёшь задний ход. Письма какие-то нашла, вспомнила прошлое. Что, испугалась? — я сделал шаг, и она вздрогнула. — Бу! А что если ты узнаешь и другие подробности? Сколько всего ты успела прочитать? — я наклонился, поднял одно из писем. — Оу… ну да, вот неплохое. Ты читала? — я посмотрел на неё.       Я знал, что рано или поздно это случится. Что однажды Соня вспомнит обо всём том, с чем она так и не смирилась, с чем она никогда не сможет смириться. Просто я как-то не подумал, что при этом буду делать, или же не захотел думать. Может, глубоко внутри я был уверен: она всё равно останется, даже когда снова захочет только от меня бежать.       И вот теперь Соня стояла передо мной — дрожащая, с пятнами на шее, с мокрыми ресницами — и не говорила ничего осмысленного. Лишь бросала в меня обрывки ревности, которой сама не понимала. Она не имела плана, как с ней справляться.       — Хочешь знать правду? Хорошо. Я расскажу. Но потом не жалуйся, что не выдержала. — сказала я, и Соня, напряжённая, не отступила ни на шаг. — Да, я с ней спал. — чётко выговорил я. — Не влюблённо, не нежно, если для тебя это важно. Один раз — в машине, один раз на чьей-то съёмной кухне. И честно — мне было плевать.       Я увидел, как у Сони перехватило дыхание, её взгляд потух. И всё же она подняла руку и… влепила мне пощёчину.

Звук был чистый, резкий, но для меня переносимый.

      Я медленно повернул лицо обратно, посмотрел на неё и, к собственному удивлению, не испытал ни злости, ни удивления. Пощёчина не вернула меня и к порядку — наоборот, поставила точку и дала новый старт. И я шагнул ещё ближе, прежде чем Соня успела что-либо сказать, обхватил её щеки и... поцеловал.       С силой. Просто принудил. И не для прощения — а потому что мог. Потому что она всё ещё стояла здесь, и другого выхода не было. Для неё. И у нас была настоящая любовь.

Не та, что в письмах, вызывавших во мне ненависть, а настоящая — живущая здесь и сейчас.

      Губы Сони дрогнули. Она не ответила мне поцелуем, но и не оттолкнула. Просто стояла и дышала — часто, резко, будто заново училась это делать. Только вот что. Сразу после — её глаза начали искать во мне что-то. Прощение? Ответ? Спасение? Я не знал. Но был уверен в одном: между нами ещё ничего не окончено.       Просто Соня пропустила самый важный ящик в моей спальне. Тот, что был заперт на ключ. Тот, где всё — только о ней.