Закрой глаза — будет страшно

POV Соня

      — Алло, — ответила я на звонок, поднося телефон к уху.       Я сжимала его так крепко, будто он мог выскользнуть сам по себе. Словно внезапно стал хрустальным — способным разбиться от одного неверного движения.       — Соня? — раздался мамин голос.       Вспомнить, когда я разговаривала с мамой в последний раз, оказалось неожиданно трудно. И, пожалуй, к лучшему. В целом — бесполезно.       Какая разница, когда это было? Важно лишь то, что это происходило сейчас. И что это вообще происходило.       В животе мгновенно скрутило. Сначала я приняла это тошнотворное чувство за радость — за всплеск эмоций, за внезапное предвкушение. Но почти сразу поняла: не только.       Это было и что-то другое. Страх услышать не то. Страх снова стать той, которая всегда ждёт чуда, заранее готовясь к разочарованию.

В общем… снова оказаться в роли чьей-то дочери.

      Я бездумно уставилась в окно — куда-то за спину Димы. А он… он смотрел на меня.       Сосредоточенно — так, словно пытался уловить каждое слово. Даже то, которое ещё не было мной произнесено. Он будто собирался читать по губам, если придётся.       Слушал внимательно — так, как, наверное, должна была слушать меня мама по ту сторону линии. И… всегда.       По крайней мере, мне очень хотелось в это верить. Верить, что все её мысли сейчас были обо мне. Что в этот момент я для неё — не фоновый шум, не забытая ответственность, а что-то важное.       — Соня, ты меня слышишь? — мама, видимо, уже что-то сказала, потому что тут же продолжила, не дождавшись моего ответа. — Дима купил мне билет. Я прилетаю послезавтра, меня встретит папа. — Пауза. — Ты можешь что-нибудь приготовить? Сходи в магазин. Дома вообще убрано? Ты заплатила за интернет?       От этих внезапных, сбивчивых вопросов — неуместных, почти чужих — у меня закружилась голова. Будто меня торопливо и насильно вернули туда, где я снова обязана отвечать за всё.       — Мам… нет, — сказала я, заправляя за ухо выпавшую прядь. — Нет… Нет.       Я замолчала.       — В смысле — «нет»? — в её голосе появилась резкость.       — Ну… нет. И всё, — выдохнула я и снова замолчала. — Мам, я вообще-то теперь невеста. Ты… ты ничего не хочешь мне сказать?       На том конце провода вновь повисло молчание. Та самая тишина, в которой ты внезапно — но совершенно точно — понимаешь: тебя не поняли.       Или не захотели понять.       Я проглотила странную, детскую обиду и поспешно добавила, будто извиняясь за сам факт своей жизни:       — Я закажу вам еду доставкой. Домой. Тебе и папе.       — А сама ты где будешь? — искренне, но глупо удивилась мама.       Снова пауза. Та самая, что бывает перед прыжком — когда уже поздно отступать, но всё ещё страшно сделать шаг.       — Я... я уже очень давно не живу дома, мам, — ответила я.       Это было странно. Неловко. Почти стыдно — признавать перед мамой такие простые и такие безвозвратно взрослые вещи.       Наверное, потому что она слишком быстро и слишком не вовремя исчезла из моей жизни.       Когда-то.       А ведь нечестно — и несправедливо — ожидать, что тот, кого ты однажды оставил беспомощным, снова будет в тебе нуждаться.       И у меня… у меня уже появилась пропасть. Нет — не в душе. Хотя и там тоже. А пустое, тёмное место где-то между.       В этой странной последовательности: колледж, потом — что-то совсем чёрное, как кома, как провал, и… вот я уже говорю вслух родителям, что не живу дома. Что я сама по себе.       Как? Когда? Почему так вышло?       И почему никто не заметил?       Разве это не трагедия?       От этого непонимания сердце в груди болезненно сжалось.       Меня словно вырастил Дима — а потом забрал себе. Причём в ускоренном режиме. А всё, что было до него, — как амнезия. Как будто ничего не существовало. Ни дома. Ни родителей. Ни «раньше». Будто у моей жизни не было начала — только резкий, тягостный старт где-то посередине.       И пугающе странно, но я, кажется, и не была против этого не помнить. Не знать. Не возвращаться.       И всё же… Так отчаянно хотелось к мамочке. И к папочке.
 Вернуться домой. Вернуться к себе. Чтобы всё было, как когда-то. Когда я ещё училась в школе.       Открыть дверь и войти. Спрятать дневник с плохой оценкой под кроватью. Отказаться от невкусного ужина, сославшись на уроки, а потом есть шоколад в постели и смотреть сериалы, чувствуя себя в безопасности.       Но пока я, замирая, слушала далёкий голос мамы в трубке — на меня глядели близкие глаза Димы. И смотрели они так, будто он был не готов к одному-единственному: что я смогу его предать. Что я уйду. Что я вообще осмелюсь вспомнить — и подумать, что тогда было лучше.       Что я больше не хочу быть взрослой.       Что я отказываюсь от этого.       А значит — от него.

Как же это страшно.

      Я вдруг испугалась простого и жуткого осознания: я меняю всё. Любовь родителей — на любовь Димы. И лишь потому, что только во втором случае я помню, как всё было. Это и есть всё, что я помню — от самого начала и до самого конца. Остальное больше не считается.       Словно почувствовав мой ещё не произнесённый, а только внутренний побег, рука Димы легла мне на колено.       Он улыбнулся — спокойно, почти ласково — и наклонился ближе.       — Пора, Соня. Пошли, — сказал он шёпотом.       — Мам, я всё сделаю, — произнесла я в трубку, кажется, заговорив поверх её слов.       И разговор с мамой закончился.

***

      Я долго не могла уснуть. Всё думала о маме. О папе.       А Дима уже спал.       И я… должна была думать о нём. Обязана — и всё. Только о нём, о нас. Ни о чём и ни о ком больше. Так правильно. Так надо.       Но я не могла себя заставить.       Событие в ЗАГСе отступило на второй план — хотя, казалось бы, должно было стать главным и единственным в своём роде событием моей жизни.       Я не думала, что выйду замуж во второй раз, чтобы обесценивать нашу регистрацию. Я и в первый — не планировала. Как-то не приходилось.       Вообще-то я всегда мечтала о другом: о поездках, о дружбе, иногда — о походах в магазин за красивыми вещами. О самом обычном. И, как мне до сих пор казалось, — о правильном.       И дело было не в том, что быть женой Димы — ошибочно.
 Просто… когда события происходят слишком внезапно, ты принимаешь их без времени на то, чтобы вообще понять, что именно делаешь.       Я ведь поэтому и в прошлую ночь не спала — не от волнения, а потому что готовилась. К новой фамилии. К принадлежности ему — буквально, по буквам.       Наверное, поэтому я и напугала Диму своими сбивчивыми речами. Словно внезапно стала… фанатичкой.       О том, что если мы вместе — то навсегда. Что если церковь — то это не шутка и не потому, что так делают «все». А потому что какая-то невидимая сила — та же, что, возможно, и свела нас изначально, — не одобрит нашей разлуки потом.       Когда-то, разглядывая фрески в церкви, я просила нарисованного на стене ангела спасти меня от Димы. И выходит, я просила о том, чего мне изначально не было предначертано.       Это всё равно что просить вычеркнуть себя из реальности целиком. Или отказаться от шанса на собственную жизнь.       Выходит, так?       Неужели я настолько сильно его боялась? И ведь… полюбила.       Нормально это или нет — теперь, наверное, уже не имело значения. Важно было другое: я уже научилась считать это своей единственной жизнью.       Повернувшись на бок, поближе к Диме, я прижалась к его спине. Обняла за талию, и мои ладони легли ему на грудь. Щекой я уткнулась куда-то между лопаток и закрыла глаза.       Я уснула.       И мне было спокойно. С ним.

***

      — А мы что, сегодня опять не завтракаем? — спросила я у Димы, застав его на кухне.       Я спустилась вниз, когда не обнаружила его в постели. А он уже был одет. Полностью. Даже куртка — на нём.       Обычно по утрам я видела его в помятой футболке или в халате. И обязательно с кофе. Если он не успевал — с энергетиком. А если он очень-очень не успевал — я видела его в гневе.       Сейчас он медленно крутил в руках ключи от машины — будто отсчитывал время.       — Завтра прилетает твоя мама, Соня, — сказал он спокойно. — Как мы можем отказаться от участия в таком уникальном мероприятии? — Пауза. — Это ведь случается не так часто, если мне не изменяет память.       — Так… она же сказала, что папа её встретит. И… сегодня — это не завтра, — я запнулась. — Что мы вообще можем сделать сегодня?       Дима посмотрел на меня в упор. Долго. Оценивающе.       — Мы заедем в ваш дом, — ответил он тем же ровным тоном. — Твой отец там не живёт — он что-то снимает. Коттедж был сдан, я это выяснил. Людей я уже выселил. Проверим состояние, оплатим уборку, решим вопрос с интернетом. — Он едва заметно улыбнулся. — И всё остальное, что там твоя мать сочла нужным. Я разберусь.       Я молчала, немного смущённая, а он продолжал — как будто читал заранее подготовленный список:       — Мы теперь официальная семья, Соня. И я, как ни странно, обязан выглядеть не самым худшим зятем. Насколько это вообще возможно в моём случае. — Пауза. — Хотя есть вещи, которые обо мне уже не изменить.       Он снова чуть улыбнулся.       — Поэтому проверить коттедж стоит. Помочь твоим родителям. По крайней мере, это лучше, чем изображать… тайную связь. Будто я тебя удерживаю. Или похитил. — Дима склонил голову. — Знаешь… как это обычно описывают в книгах? И прочей романтической, жутко неправдоподобной чепухе.       — Дим, это не смешно…       И правда — не смешно.       Дома я не была уже очень давно. А с папой в последнее время у нас всё шло как-то… криво.
       Он ответил на моё сообщение о свадьбе. Сказал, что придёт. Но я всё равно — как младенец — боялась посмотреть ему в глаза. После всего, что было.       Клиника. Побег. Одного воспоминания хватало, чтобы становилось тошно.       И как я вообще на это тогда решилась? Наверное, я снова перепутала роли.       Сначала поменяла Диму на папу. Потом — обратно. Папу на Диму.       По какой-то причине, похожей на проклятие, они не могли одновременно существовать в моей жизни. И теперь, когда всё будто бы встало на свои места, я боялась разрушить это снова.       До панического приступа.       И всё же я отчаянно мечтала, чтобы папа и Дима наконец подружились. Как будто тогда это означало бы, что и я сама — наконец — целая.       Внезапно Дима оказался совсем рядом, и я вздрогнула.       — А что? Всё действительно могло пойти именно так, — продолжил он почти небрежно. — Остался бы я работать непонятно кем, окончательно съехал бы с катушек, медленно поехал бы головой. Вполне предсказуемый сценарий, если подумать. — Короткая пауза. — И тогда, в состоянии полного, клинического безумия, у меня вряд ли осталось бы много вариантов, как заполучить твоё сердце.       Он пожал плечами — спокойно, без тени шутки.       — Радикальные решения всегда кажутся самым коротким путём. Что-нибудь… криминальное. — Он посмотрел на меня. — Кто знает.       На мгновение мне стало по-настоящему жутко. Я нечасто вспоминала мрачные привычки Димы — и была благодарна судьбе за то, что это, кажется, осталось в прошлом.       Вроде бы.       Он заметил мой испуг — это выдало изменившееся выражение его лица, — и потому добавил уже мягче:       — Нет. Я изменился, Соня. — Его улыбка стала шире, почти демонстративной. — У меня больше нет подобных интересов. Год назад — возможно. Сейчас — нет. Никаких странных склонностей. Никаких фетишей. Никаких… экспериментов. Я вообще-то планирую однажды стать отцом. Политиком, — добавил он и посмотрел на меня внимательно. — А с такой биографией далеко не уедешь. Зачем мне гнусная репутация? Нет. Никогда больше.       Я уставилась в пол, стараясь справиться с внезапно накатившим тремором.

Я, может, и забыла. А тело — нет.

Оно всё ещё помнило.

      — И правда… нехорошая история, Дима, — тихо сказала я. — Та, в которой мы когда-то… были.       Дима свёл брови, и его лицо сразу стало серьёзнее.       — А ты? — спросил он. — Ты, Соня, ведь никогда не станешь болтать о том, какими мы были… — он чуть склонил голову. — Когда были несмышлёными. Подростками.
 Почти детьми — со всеми нашими приключениями. И поцелуями в машине. И... в твоей комнате.       Я смутилась.       За себя я ничего сказать не могла — я не умела оценивать собственное прошлое со стороны. Но Дима?..       Резкий, порой жестокий и совершенно беспринципный Дима — подросток? Нет. Я не успела застать его на этой ступени.       По крайней мере так, чтобы помнить осознанно.       — По-твоему, — тихо переспросила я, — год назад ты был подростком?       — Да, — ответил он без колебаний. — Вообще-то, парни сильно отстают в развитии от девочек. И нет, не надо судить книгу по обложке. То, что в свои чуть больше двадцати я пользовался оружием, водил собственную машину и зарабатывал большие деньги, ещё не делает из меня взрослого человека.       Он посмотрел на меня внимательно.       — Я всегда был мальчишкой. С импульсами. С головой, забитой страстью. — Он чуть усмехнулся. — Сама подумай: у по-настоящему взрослого человека возникла бы такая навязчивая, разрушительная тяга, как у меня к тебе? Чтобы идти на угрозы. Давить. Переступать границы. Я вообще мог оказаться в тюрьме.       Он пожал плечами — легко, почти равнодушно.       — Может, я и правда тогда не понимал, что творю. Гормоны. Адреналин. Иллюзия всемогущества. Но разве стоит заострять на этом внимание? — Пауза. — Зачем фиксировать меня в этом образе?       Я покачала головой, будто соглашаясь. Но до конца — не согласилась. И не совсем понимала, зачем он всё это говорит. Дима словно что-то проверял.
       Меня. Мою реакцию.       Мою готовность принять эту версию.       Не дав мне ни додумать мысль, ни возразить, он добавил уже буднично:       — Поехали. Позавтракаем в ресторане.

***

      Несмотря на то, что в нашем новом коттедже я так и не успела толком пожить, стоило переступить порог — и возникло одно-единственное, трепетное понимание.       Абсолютное ощущение: я дома.       Пока я возилась в коридоре, Дима — вероятно, по какой-то своей теневой наклонности — обошёл оба этажа, заглянул во все комнаты. Словно кто-то обязательно должен был нас здесь поджидать.       Может, он всё ещё верил, что в шкафу или под кроватью обязан скрываться монстр? И если так — кто из нас тогда до сих пор ребёнок?       Впрочем… нет. Это была лишь моя ирония. Я слишком хорошо знала: у Димы имелся внушительный список неприятного опыта. Именно поэтому он всегда был готов напасть первым. И всегда — защищаться. Сам.       От всего. Даже от снега.       Да, когда выпадало много осадков, он неизменно загонял машину в гараж. Ту самую машину, которую в обычные дни оставлял где угодно — у дома, у тротуара, на обочине. Бросал как попало. Иногда даже наперекосяк: руль не выкручен, колёса смотрят в разные стороны — и ему было всё равно. Он обращался с авто небрежно, почти демонстративно. Словно из вредности.       Я как-то спросила у него:       — Почему ты так плохо относишься к вещи?       Он ответил — и, кажется, тогда сказал что-то действительно умное. Потому что я запомнила.       — Ответ на твой вопрос кроется в нём самом, — сказал Дима. — Потому что это всего лишь вещь.       Иногда я тоже заглядывалась на машины и думала: а буду ли я когда-нибудь водить? Возникнет ли у меня вообще такое желание?       Эти дорогие, железные монстры казались мне сомнительной тратой денег. Почти абсурдной. Мне было сложно даже представить себе подобную покупку — ведь у меня никогда не было достаточно средств, чтобы всерьёз задумываться об автомобиле.       А у Димы было всё.       И всё равно — он не ценил.       Он считал, что вещи — это просто вещи. А если они принадлежат ему, значит, он имеет право обращаться с ними так, как считает нужным. Так, как ему хочется. А хотелось ему всегда только одного — чтобы всё подчинялось его воле. И нужно ему было лишь то, чего он хотел сам.       Дима появился снова на первом этаже так тихо, что я осознала его присутствие лишь тогда, когда он оказался буквально в одном шаге от меня.       — Дождёмся приезда сервиса уборки и… в целом, если хочешь чай, полить цветы — сделаем. А после не задержимся, если не возражаешь, — сказал он. — Вечер обещает быть долгим.       Я насторожилась. Машинально, с привычной тревогой, стала всматриваться в его лицо.       Последняя фраза прозвучала строго, отрезвляюще. Никаких заигрываний, намёков — всего того, о чём лучше не думать заранее.       Что он задумал на этот вечер?       — У тебя… какие-то планы? — осторожно спросила я, скосив глаза.       — У нас, — поправил он. — Один общий план. Прости, детка. Утром я и не подумал тебя предупредить.       Дима поправил что-то за спиной, под курткой.       И я почувствовала это костями — мгновенно. Пистолет.

Он что… ходил по дому с оружием?

      Не дожидаясь вопросов и будто не замечая моей растерянности, Дима спокойно объяснился:       — Мои родители уже давно в Москве, — сказал он тем же ровным тоном. — И ты, конечно, догадываешься, что не пригласить их на нашу свадьбу я просто не мог. Поэтому сегодня вечером я организовал небольшой ужин. Если хочешь назвать это без лишней помпезности — примирительный. — Пауза. — Я, ты, мои родители и… твой папа.       Любой «здоровый» человек, наверное, обрадовался бы такой возможности. Но меня выдало всё сразу. Целиком. В одночасье я стала нездоровой.       Плечи напряглись. Губы застыли. Слова… исчезли.       — И никаких сюрпризов, Соня, — продолжил Дима всё тем же рассудительным голосом. — Просто небольшая прелюдия. Ты ведь понимаешь, что без неё никак? Прелюдия нужна. — Короткая пауза. — И ты сама знаешь это лучше всех, детка.       Он подмигнул — будто это должно было сгладить тревогу, превратить сказанное в лёгкую, почти пошловатую шутку.       Но на меня это не подействовало. Наоборот. Мысли о том самом, что всегда заставляло меня тревожиться, накрыли с новой силой.       — И да, моя мать искренне раскаивается в том, что, по её версии, слишком меня любила, — отрезал Дима с нарочитой сухостью. — Дальше по списку: слёзы, сожаления, правильные слова. — Он сделал паузу. — И не переживай, я ей не верю. Я не маменькин сынок. Я сам давно… почти папочка. Или уже. Зависит от дня недели.       Он посмотрел на меня внимательно — как будто я отвлеклась и могла что-то упустить.       — Поэтому от тебя она будет держаться на расстоянии. Ты сядешь рядом со мной. И не потому, что тебе грозит какая-то очередная угроза — нет. Это профилактика. — Короткая, выверенная усмешка. — Я просто не хочу давать ей ни единого повода вмешиваться. Вдруг ей взбредёт в голову растолочь гормональную таблетку и подмешать её тебе в сок? — сказал он спокойно. — Это легко может испортить нам брачную ночь. А я не люблю, когда мне портят планы.       — В ресторанах обычно есть камеры… — зачем-то продолжила я его ход мыслей.       Я тоже попыталась пошутить. Но внутри было пусто и холодно.       Дима улыбнулся лишь уголком губ.       — В нашем новом доме камеры тоже будут.       Он неожиданно прижал меня к себе — резко, без предупреждения.       — Мне ведь захочется пересматривать этот во всех смыслах проникновенный момент, — произнёс он тихо, почти доверительно, — когда ты и я ночью будем делать нашего ребёнка.