Закрой глаза — будет страшно

POV Дима

      Просторный ресторан находился всего лишь через дорогу от церкви, где Соня и я проведём церемонию. Не самое изысканное место в городе — пара столиков, один этаж. В общем, без претензий.       Но я и не планировал никакой выверенной показной чепухи. Нет ничего хуже праздника, существующего исключительно напоказ.

Посмотрите на нас — мы чертовски богаты.

      И кому, в сущности, мне всё ещё нужно это доказывать? Только ведь Соне. И если уж на то пошло — доказывать не словами, а делом: тем, что я никогда её не оставлю и никогда не предам.       А уверять её в том, что я человек исключительно высокомерный или чопорный, уже поздновато… да и неправда это.       Вся моя «высота» заключается лишь в одном — я выше её ростом. И напоминать об очевидном мне не приходится. Она и так меня видит. Теперь — каждый день.       До главного торжества оставалось три дня. И чтобы без лишней суеты — той самой, что на фоне церковной церемонии выглядела бы особенно пошло, — именно расписаться, сделать всё нужное легально и формально, мы с Соней направлялись в ЗАГС заранее. Сегодня.       Я не хотел свидетелей в регистрационном офисе. Всех этих подружек невесты, лишних лиц, пытливых взглядов. И уж тем более — превращать это регламентированное, сугубо условное событие в фарс.       Я рассуждал предельно просто: быстро подписать все необходимые бумаги, поставить подписи — и на этом всё.       В идеале, конечно, — с участием адвоката. Без нас. Чтобы кто-то другой побегал, всё оформил, всё сделал. Чтобы вообще этим не заниматься.       Но Соня оказалась резко против.       — Дим, так никто не делает. И вообще это незаконно, — сказала она, когда я уже намеревался стащить её паспорт, чтобы передать адвокату. — Мы пойдём сами. Ты и я.       — Лично? — уточнил я. — В качестве физических лиц, действующих без представителя?       Она не поняла моего вопроса. Она вообще не понимала всех этих вопросов — и поэтому замолчала. А это был тот редкий случай, когда я действительно говорил сверху, а не самоутверждался. Без сарказма. Без игры.       Я мог бы сказать и иначе. Совсем сухо. Например: я знаю больше. Ты — нет. И это нормально.       Но Соню не стоило пугать реальностью. Лучше уж тогда — терминами, значения которых ей неизвестны.       И тогда я просто уставился на неё и… улыбнулся. С лёгким, почти искренним сожалением оглядел её наивное лицо.       Да, я действительно ей сочувствовал.       Если бы она только знала, насколько это — мелочь. Это — уровень детских уловок. По сравнению с тем, как и какие документы люди оформляют задним числом, мало заботясь о легальности, — за плотно закрытыми дверьми, с правильными подписями и нужными печатями.       Но спорить я с ней не стал. В итоге согласился: распишемся, как все. Пойдём сами. Я и Соня.       Одна нога здесь — другая там. И домой.       Работы и без того хватало.

***

      Мы опоздали.       Соня долго собиралась, выбирая между белой и розовой рубашкой. В итоге надела белую. Она всегда собиралась тщательно, когда ей предстояло оказаться в незнакомом месте. Словно внешний вид в таких случаях мог дать ей гарантию быть уместной.       В коридоре, у зала регистрации — у двери, которая вот-вот должна была открыться, — нас ждал Андрей. Мой адвокат.       — Привет, — первым поздоровался я.       — Здравствуй.       Мы пожали друг другу руки.       Заметив рядом со мной растерянную Соню, Андрей наклонился, взял с лавочки небольшой букет — белые лилии и розы — и вложил его ей в руки.       — Тебе. Поздравляю.       — Спасибо…       Я как-то упустил момент, что цветы, возможно, и правда были нужны. Уместны для такого случая. Но, опять же, — слишком приторная деталь для дела, которое по своей сути было исключительно предусмотренным.

Зачем лишний раз размазывать по лицу слёзы и сопли?

      А Соня смотрела на Андрея с явным недоверием.       Во-первых, она, вероятно, его помнила — и не самой доброй памятью. Во-вторых, у неё ведь не было собственного адвоката. Для неё ситуация выглядела нечестной. Возможно, даже унизительной.       Но это — лишь на первый, неопытный взгляд. Через считанные минуты мой адвокат станет нашим общим. Семейным. Зачем тогда лишние траты?       И пусть она его знала, имела с ним какую-то общую, пусть и слегка трагичную, историю — это ничего не меняло. Во взгляде Сони читалось предельно ясно: зачем здесь этот лысоватый болван?       От неё не дождёшься грубости, но что-то подобное она наверняка подумала. И, возможно, была бы права.       Виноват, впрочем, был я. Действовать, не предупреждая, — моя давняя привычка. Но зачем вводить Соню в курс дел, за которые она не несёт ответственности?       Да, это было бы жестоко — ставить свою невесту в столь неловкое положение. Я это осознавал. Именно поэтому и сделал всё так. Ловко.       — Не волнуйся, Соня. Это просто мой адвокат, — я наклонился к её уху. — Твой будущий лучший друг. Он здесь лишь затем, чтобы убедиться, что ты согласна.       — А зачем для этого адвокат? — слишком громко спросила она.       Андрей с безупречной профессиональной сдержанностью развернулся и принялся что-то искать в портфеле, деликатно делая вид, что не слышит.       — Как это — зачем? — ответил я спокойно. — Кто-то же должен принимать медицинские решения. Так поступают все взрослые люди. — Пауза. — И… я переписываю всё на тебя. Дом. Счета. Компанию. — Ещё одна пауза. — Да. У меня теперь есть одно новое дело.       Я сказал это впервые.       И я правда не желал Соне ничего плохого. Наоборот.       Людям вообще свойственно ошибаться: им кажется, что зло — это обязательно крик, насилие, лишние движения, которые портят картину.

Но зло — это хаос. А хаоса я не выношу.

      Адвокат был нужен не для запугивания — нет. Хотя Соня, конечно, жутко перепугалась, увидев его. Цель была иной: чтобы всё прошло правильно. Чтобы потом никто не сказал, что Соню обманули, что её вынудили, заставили, что она не понимала, на что соглашалась.       Каждое слово будет зачитано вслух. Каждая запись и каждая подпись — добровольные. Он это просто зафиксирует. И всего-то.       В конце концов, ситуацию можно было выставить и иначе — более равноправно: а что, если это Соня меня заставила? Угрожала по ночам… Вот я и обеспечил себе юридическую защиту.       Ну да. Очень смешно.       Я даю ей всё — по максимуму. Формально — даже больше, чем себе: дом, деньги, имя. Я сделал её центром конструкции, на которой теперь держится моя жизнь.       Такое вот доверие. Большое. Настоящее.       Чтобы она, в свою очередь, доверяла мне.       Но любая конструкция требует условий. Не из-за жёсткости — из-за необходимости. А Соня человек мягкий. Таких ломает мир. И я просто убрал для неё ненужные варианты, неизбежные социальные переживания. Закрыл двери, за которыми однажды ей было бы больно.       Она останется — и будет защищена. А если вдруг захочет уйти… то хотя бы не слишком далеко. Иначе я, пожалуй, начну сильно скучать и изведу её звонками.       А так — у неё всё равно будет всё.       Просто… не я.       Её жизнь без меня — если смотреть из иллюзорной перспективы.       Её жизнь без меня — если представить меня каким-то конкретным клоуном, который вообще способен это допустить.       И в таком случае — разве это похоже на зло? То, что я делаю. Я бы назвал это гиперответственностью.       Соня всё оглядывалась по сторонам — с явной тревогой. Прижимала букет к груди. Утро было ранним. Пусто. Стены плохо отапливаемого здания — ледяные. И… мне вдруг стало её жалко.       Наверное, из-за собственной несентиментальности я отбирал у Сони что-то важное — то, что ей было нужно, а мне даже не пришло в голову.       Я сжал её плечи — чуть сильнее, чем следовало, — и она подняла на меня глаза.       — Всё в порядке. Это… это всего лишь бюрократия, — сказал я тихо. — Впереди всё настоящее: друзья, семья, церковь. Это — только для галочки. Хм? — Я опустил взгляд к букету. — Впрочем, как и эти цветы. Заедем, выберем другие.       Она наконец-то мне улыбнулась.       Дверь открылась почти беззвучно. Нас пригласили внутрь.
 Зал регистрации оказался неожиданно светлым — и совершенно безликим.       Флаг в углу. Герб — как напоминание о чём-то абстрактном и большом, не имеющем к нам никакого отношения. Пара рядов стульев пустовала. Ни музыки, ни гостей.       Только мы.       Женщина за столом говорила ровным, отработанным голосом. Слова сыпались одно за другим — дата, фамилии, паспортные данные. Она почти не смотрела на нас, лишь сверялась с бумагами, отмечала строки, проверяла список.       Соню попросили подойти ближе. Потом — меня.       — Ваше добровольное согласие…       Я слушал вполуха. Следил за тем, как Соня держит ручку. Как чуть дрожат её пальцы. Как она на мгновение замешкалась, прежде чем поставить подпись.       Наверное, опять забыла свою роспись.       Наверное, в очередной раз придумала себе новую.       И это было единственное живое движение во всей комнате. Живая Соня.

Жив, вероятно, тот, кто всё ещё способен бояться. И чувствовать что-то вроде совести.

      Подписи легли на бумагу аккуратно. Строчка за строчкой. Печать ударила сухо, с неприятным щелчком — окончательно, как точка в конце предложения.       — С этого момента вы состоите в зарегистрированном браке, — произнесла женщина, наконец подняв на нас взгляд.       Соня снова посмотрела на меня — уже иначе. С ожиданием. С вопросом. Я сжал её руку в ответ.

Вот и всё. Никакой крови.

      А ведь именно её я чаще всего представлял вторым вариантом нашей связи — той, что тоже была бы навсегда.

***

      Дверь за нашей спиной закрылась — я сделал шаг первым и потянул Соню за собой, не оглядываясь. И только у окна я остановился и посмотрел на неё.       — Будешь теперь рассказывать всем, хвастаться… — подмигнул я.       Впервые подмигнул не как девочке, а… своей жене.       Казалось, что такой флирт теперь законен. А будоражил — сильнее.       Она на мгновение растерялась.       — Что рассказывать?       — Что ты замужем.       — А это…       Я не дал ей договорить.       — Это теперь самая важная часть твоей биографии, — сказал я спокойно.       Она посмотрела на меня снизу вверх, словно проверяя, шучу ли я.       — И твоей? — тихо спросила Соня.       Я улыбнулся — спокойно, без спешки, без сомнений.       — Безусловно. Наконец-то я смогу воплотить в жизнь амбиции отца. Податься в политику… Знаешь, хоть это и не официальное условие, но там редко жалуют не семейных людей. А теперь — у меня есть все шансы. — Я наклонился чуть ближе, тихо, почти шепотом добавил: — Как думаешь, Соня, стоит ли мне попробовать стать мэром города?       Я снова взял её за руку и повёл к выходу. Люди проходили мимо, кто-то торопился, кто-то говорил по телефону — обычная жизнь, не замечающая чужих решений.       А для Сони мир только что стал проще.       А для меня — правильнее.

***

      До машины мы шли молча.       После ЗАГСа Соня не была ни испуганной, ни немой. Скорее — сосредоточенной. Как будто внутри неё пробудилось что-то новое и теперь требовало внимания.       Я это заметил сразу. Я всегда замечаю такие вещи.       — В церкви всё будет иначе, — произнесла она вдруг, словно самой себе. Не глядя на меня, почти рассудительно.       Я усмехнулся.       — Разумеется. Там будут свечи, хор, нужный полумрак. Всё, как ты любишь. Атмосферно. И… очень романтично.       Она вдруг остановилась. Мне пришлось остановиться вместе с ней.       — Я не про это, Дима, — сказала она с редко встречающимся упрямством. — Для меня это по-настоящему. Не как сегодня. Не документы, не подписи. А… обещание.       Обещание.       Интересное слово. Опасное.       — То есть, ты думаешь, что сегодняшнее было понарошку? — спросил я легко. — Государство с тобой бы не согласилось…       — Я не о государстве, — сказала она. — Я о нас.       — А что, если мы и есть государство?       Соня подняла на меня глаза. И в них не было ни наивности, ни восторга. Только твёрдая настойчивость. Какая бывает у людей, впервые решивших что-то важное без чужой подсказки.       — Там мы будем говорить клятвы, — продолжила Соня, не реагируя на мою иронию. — И не друг другу. — Она сделала паузу — слишком осознанную, слишком весомую. — Перед Богом.       Вот теперь я почувствовал это. И её понял.       Во мне возникло не несогласие — нет. Раздражение.
       С её губ слово «Бог» повисло между нами слишком самонадеянно — будто она вдруг решила ввести в разговор кого-то третьего. Подобных амбиций я за Соней прежде не замечал.       — Что ж, если тебе так важен особенный свидетель, — сказал я, — мы могли бы пригласить кого-нибудь ещё. Или же больше гостей. Не обязательно… небесную канцелярию.       Она нахмурилась.       — Ты сейчас смеёшься, Дима. Ты надо мной издеваешься.       — Я сейчас рационален, — поправил я. — Клятва — это слова. А слова имеют смысл только тогда, когда за ними стоит реальное действие. Всё остальное — символика.       — Для тебя, — тихо сказала Соня. — А я… я кое-что почитала вчера ночью. И это не шутки, Дима. Это… это…       Она так и не смогла подобрать нужных слов — с религией Соня была знакома плохо. Но неприятно стало мне не из-за её возражений. А потому, что она была права. И при этом не пыталась меня в этом убедить.       — Для меня важнее то, что я делаю, — продолжил я. — Я обеспечиваю. Защищаю. Беру ответственность. Это и есть настоящая форма обещаний. — Я взглянул на небо, потом снова на Соню. — Мы живём на Земле. И здесь — моя зона. Я несу отвесность. А что потом… там, — я слегка скривился, — увидим.       — А если ты передумаешь? — спросила она. Не вызовом, просто вопросом.       Я улыбнулся почти сразу. Рефлекс.       — Я не передумываю.       — Люди передумывают, — сказала Соня. — Даже самые уверенные. И за это ты попадёшь в Ад.       Мы снова двинулись с места, и я ускорил шаг. На этот раз Соня позволила мне взять себя под руку. А если точнее — она первая ухватилась за мой локоть.       Возможно, начитавшись чего-то ночью в интернете, она всерьёз задумалась о простом факте: никакого побега от меня ей не предусмотрено.       Это ведь тоже форма богохульства. Причём вопиющего.       Грех, за который не прощают. Не оправдают ни её, ни меня.       И Соня, кажется, это предчувствовала. Как будто что-то нехорошее, какая-то плохая история может наверняка случиться. Не обязательно сейчас. Но — неизбежная. Цепочка непрощений, что однажды всё-таки замкнётся и окажется кровавой. Даже прежде, чем мы с ней успеем стать кровными родственниками.       Допустим, она не простит меня. А я — не прощу её за это.
 И… все пострадают.       Такие вещи ведь никогда не заканчиваются аккуратно. Кто-то всегда платит первым. И, разумеется, Соня окажется первой в этой незавидной очереди на вендетту.       Потому что она мгновенно ответит передо мной.       А я — уже потом. Перед Богом.       — В общем, в церкви нельзя передумать, — продолжила Соня всё так же настойчиво. — Там ты говоришь это не только мне. Там ты говоришь это… выше.       Вот тут я замолчал. Не потому что не знал, что ответить. А потому что не хотел произносить первое, что пришло в голову.

Выше кого? Меня?

      Тех, кто когда-либо претендовал на мой абсолют, я недолюбливал.       — Соня, — сказал я наконец мягко, — ты слишком всё усложняешь. Бог вряд ли интересуется нашими расписаниями и точностью определений.       — Мне это важно, — повторила она.       И этого оказалось достаточно, чтобы разговор перестал быть конфликтным. Я посмотрел на неё сверху вниз — привычно, почти машинально.       Она стояла ровно. Не ниже. Не меньше. Просто — рядом.       — Хорошо, — сказал я. — Пусть будет церковь. Пусть будут клятвы. Пусть будет всё, как ты хочешь. — Она облегчённо выдохнула, а я добавил: — Но не потому, что кто-то там сверху этого требует. А потому что я уже так решил. И я никуда не денусь.       Соня кивнула. Возможно, приняла это за компромисс. А я уже думал о другом. О том, что мне не нужен ни алтарь, ни купол, ни чужой взгляд из-под потолка. Мне не нужен посредник между мной и тем, что уже принадлежит мне.       Я и есть её гарантия. Её защита. И наивысшая инстанция.       Я и есть её Бог.

***

      Машина остановилась у дома. Я заглушил мотор, но не торопился открывать дверь. Почему‑то хотелось задержать… именно этот момент.       Соня уже нажала на кнопку ремня, но осталась сидеть неподвижно — молчаливая, сосредоточенная, будто тоже чего‑то ждала. Руки её лежали на коленях. Кольцо ловило свет каждый раз, когда солнечный луч скользил по салону.       Я протянул руку и накрыл её ладонь своей. Не сжал. Просто положил — спокойно, уверенно, так, словно это должно было быть для неё естественным.       Но она всё равно не ожидала — и потому вздрогнула. Совсем чуть‑чуть.       Почти незаметно. Но я заметил.       — Ты в порядке? — спросил я.       — Да, — ответила она после короткой паузы. — Просто… кушать хочу.       Неплохая формулировка. Удобная.       Такая, которую можно принять — и не продолжать допрашивать.       — Хорошо, что больше не нужно ничего объяснять. Ничего доказывать… — сказал я вдруг, осознавая это откровение ровно в тот момент, когда оно сорвалось с губ. — Теперь ты моя.       Соня повернула голову и посмотрела на меня. В её взгляде было слишком много всего сразу: растерянность, попытка понять, осторожность — и желание не ошибиться с ответом.       — А ты..? — начала она и тут же замолчала.       — Я — тоже, — ответил я без паузы. — Я твой.       Я провёл большим пальцем по её костяшкам — медленно, выверенно. Я не торопился. Мне не нужно было ничего брать — она и так оставалась.       — Отныне я ничего у тебя больше не отнимаю, — сказал я мягко. — Я просто перестаю спрашивать. Договорились?       На это слегка угрожающее заверение Соня ответить не успела. Телефон зазвонил внезапно, резко — как будто вмешался нарочно.       Соня замерла. Кажется, даже перестала дышать. Смотрела на экран, не моргая.       — Мама… — выдохнула она почти шёпотом. — Она… она что, прилетает? Из Индии? На свадьбу? Ко мне… к нам?       Я усмехнулся — коротко, с едва заметным перекосом губ.       — Ну конечно. Лучше поздно, чем никогда.       Соня развернулась ко мне полностью, ремень соскользнул с плеча. Она не удержалась и бросилась мне на шею, прижимаясь крепко, отчаянно. Кажется, расплакалась — прямо в плечо, не сдерживаясь.       Я не шевельнулся. И с той же тонкой язвительной улыбкой, которую она всё равно не могла увидеть, заговорил снова:       — Отлично. Значит, за нами действительно кто-то присматривает, Соня. Я имею в виду твоих друзей из небесной канцелярии. Иначе сложно объяснить, каким образом твоя мать так безупречно рассчитала момент, чтобы осчастливить тебя этим звонком.       Соня прижалась ещё крепче, тихо всхлипывая. А потом выпрямилась. Её радость была настоящей — открытой, без прикрас, без фильтров.       Я взглянул на телефон, который она всё ещё держала в руках, и мысленно добавил: да уж, крайне «неожиданно». Соня ведь даже не подозревала, кто всё это время уговаривал её маму прилететь.       — Ну же, отвечай, детка, — произнёс я, слегка тревожно, чтобы этот звонок не кончился раньше времени. — Думаю, тебя ждут очень-очень хорошие новости.