Закрой глаза — будет страшно

POV Дима

      Самолёт задерживался. А Соня ёрзала на стуле — будто от этого что-то зависело. Будто это она опаздывала.       Она то подскакивала, то снова садилась, вытягивала шею, всматривалась в толпу за стеклом. Пыталась выловить среди сотен лиц одно — единственное.       Может, ей казалось, что мама уже приземлилась и теперь, по своей обыкновенной привычке, играет с ней в прятки.       Соня ждала свою маму.       А я — нет.       — Что-то, может, случилось? — спросила она.       Этот вопрос она задавала уже третий раз. Формулировки менялись, суть — нет. И каждый раз её голос становился чуть выше. И тревожнее.       Мы сидели в кафе аэропорта. Я пил кофе, напоминавший подкрашенный кипяток. Соня — ничего. Даже к стакану воды не притронулась. Она оставалась в режиме старта — готовая в любую секунду вскочить и бежать.       — Нет, — ответил я спокойно. — Всё в порядке.       Если честно, я уже начинал уставать от её панических фантазий. Каждую минуту Соня придумывала новую катастрофу — и тут же начинала в неё верить.       Без фактов. Без оснований. Только воображение.       Яркое, болезненное и удивительно убедительное.       — А ты откуда знаешь? — она посмотрела на меня пристально.       Вот это уже было интереснее.       В этом вопросе впервые прозвучало сомнение не в ситуации — а во мне.       Я взял салфетку, медленно вытер губы.       Потянул паузу ровно настолько, чтобы она ощутила её вес.       — Объявили же, что рейс задерживается. Погода, — я разблокировал телефон и подвинул экран к ней. — Вот. Можно отслеживать. Самолёт ещё в пути. Скоро начнёт снижение.       Она нахмурилась.       В экран посмотрела — но вскользь. С недоверием.       Будто техника способна солгать лично ей.       Соня вообще не любила технологии. Не интересовалась ими. Не задумывалась, сколько всего можно узнать — если знать, где искать.       Я тоже не был фанатом гаджетов. Но я знал.       Маршруты. Архивы. Геолокации. Источники.       Интернет — это иллюзия контроля. Второсортное развлечение для тех, кто хочет чувствовать себя осведомлённым.       Но если тебе действительно нужна достоверная информация — ты не скачиваешь приложение. Ты находишь человека. Конкретного. Под конкретную задачу. Но даже тогда — перепроверяешь.       Остальное — просто способ усыпить тревогу.       Мы живём на одной планете — и это не угроза. Это неизбежность.       — А потом мы куда? Когда маму заберём? — спросила Соня.       — Можем заехать к твоим родителям, — я сделал паузу, наблюдая, как она вслушивается в каждое слово. — Но завтра у нас свадьба. Так что…       Соня замерла.       Последние дни и правда выдались для неё слишком насыщенными. События, решения, разговоры — всё навалилось одновременно.       Я видел это по задержке её реакций. По тому, как она иногда смотрела мимо, будто внутри неё что-то отставало на полсекунды.       Она уставала.       А я обязан был ей помочь.       Я улыбнулся и взял её за руку.       Тёплую. Чуть влажную.       — Ты думала насчёт причёски? Макияжа? Закажем мастера на дом? — я слегка сжал её пальцы. — Не хотелось бы отпускать тебя в город. Мало ли. Ты иногда принимаешь слишком неожиданные решения.       Я говорил мягко. Почти заботливо. Так, чтобы это звучало естественно.       На самом деле я ничего не понимал ни в причёсках, ни в макияже. И мне было бы безразлично, появится она завтра с тушью или без.       Но ей не обязательно было это знать.       Людям нужны детали. Маленькие задачи, чтобы не утонуть в больших. Если убрать второстепенное — остаётся пустота. А пустота заставляет думать слишком широко.       Пусть уж лучше Соня думает о… помаде.       — Я ещё не знаю, какая у меня будет причёска, — растерянно сказала она. — А у тебя какая?       Я усмехнулся.       — Может, к такому событию мне стоит побриться налысо? — я провёл ладонью по волосам. — Хотя нет. Это оставим на потом. С длинными волосами я, наверное, больше похож на принца. Больше шансов удачно получиться на свадебных фотографиях. Как думаешь?       Она невольно улыбнулась.       Кивнула. Согласилась.       Я и сам до конца не понимал, почему оставил волосы длинными. Почему вообще выбрал для себя эту — не всегда удобную — внешность.       Характер у меня не мягкий и не спокойный. Я человек резкий. Быстрый. Иногда жёсткий. А длинные волосы почему-то создавали иллюзию обратного.       Глупо. Почти стереотипно.       Крайне сексистские рассуждения — но у меня была для них своя почва.       Я много раз слышал одно и то же: «Тебе так лучше». Слышал и более откровенные формулировки. И более пошлые — тоже.       Девушек странным образом успокаивает лёгкая внешняя мягкость в мужчине. Едва заметный намёк на женственность.       Возможно, визуальный диссонанс притупляет тревогу. Ведь когда опасность не совпадает с оболочкой, её сложнее распознать.       Некоторым спокойнее рядом с тем, кто хотя бы силуэтом, хотя бы линией волос, хотя бы в сумерках напоминает им… подружку.       Интересная иллюзия.       Внешность — самый удобный инструмент для обмана.       — Нет, Дима. Не надо, — Соня мгновенно напряглась. — Тебе так лучше.       Вот и мгновенное подтверждение.       Минус волосы — минус иллюзия.       Соня не хотела терять тот крошечный процент «безопасности», который ей дарили мои волосы. Не хотела терять во мне… ту самую подружку.       Какой же это абсурд.       Получается, если бы я в самом начале сказал Соне, что, допустим, меня не интересуют женщины так, как принято ожидать, — возможно, всё пошло бы быстрее. Ей было бы проще.       Меньше внутренней борьбы.       Меньше сопротивления.       Я мог бы просто существовать рядом с ней, не вызывая тревоги.       Хотя бы внешне. Хотя бы своими волосами.       Какой же я идиот.       Действительно, мне стоило изначально врать куда изощрённее. Например, сделать признание, что я… гей. Или асексуал. Кто-нибудь, от кого не ждут того, на что обычно рассчитывает хищническая природа мужского желания.       Сделать вид, что моя физика и мои намерения не совпадают.       Что я — безопасная ошибка природы.       Кто-то, рядом с кем можно не бояться угрозы.       Кто-то, кто сам станет угрозой — но только тогда, когда ты уже слишком привыкла к его тишине.       Что-то вроде: «Да, Соня, я тебя трахаю — но, честно, без пошлости, а от чистого сердца. И я даже не смотрю. Сконцентрируйся на моих волосах».       Притвориться, что мои предпочтения устроены иначе, было бы сложно — это так. Хотя бы потому, что моя физиология мгновенно выдаёт обо мне некоторые вполне однозначные вещи.       Но к своим сопливым, лживым откровениям я мог бы добавить что-нибудь очень трогательное. Что я не совсем такой, каким выгляжу. Что моя душа и тело будто существуют отдельно — и я от этого страдаю. А к ней у меня исключительно платоническая, почти патологическая любовь.       Иногда безопасность — всего лишь грамотно подобранная легенда.       Мне стало смешно от этих мыслей — коротко, почти беззвучно. А Соня заметила.       — Ты чего?       — Ничего, — я сдержал улыбку. Пауза. — Соня… скажи. — Я чуть наклонился ближе. — Если бы я не был с тобой таким неосторожным… Если бы ты была моей первой — это бы что-то изменило? Тебе было бы легче? Или наоборот?       — Чего..?

***

      Когда мы ехали в аэропорт, Соня сидела рядом со мной, на пассажирском сиденье. Обратно она пересела назад — ближе к матери.       Я заметил это сразу.       Внешне Соня никогда не походила на неё. Она всегда была папиной дочкой. Светлее. Мягче. Чище. Но теперь различие стало особенно заметным.       Мать вернулась из Индии загорелая, потемневшая, с каким-то чужим блеском в глазах. Почти испанка.       Или это я так хотел видеть.       Ведь я сильно недолюбливал её — мать Сони. И не хотел ничего, что связывало бы их. Не желал находить даже внешнего сходства.       Да, позиция, возможно, детская. Неприязнь к постороннему человеку. Неприязнь вообще к кому-то отдельному. Но я не мог избавиться от этого чувства — презрения.       Слишком уж легко она появлялась в жизни Сони. И слишком легко потом исчезала.       — Вообще-то я не поддерживаю ранние браки, но рада за вас, — высказалась она с заднего сиденья. — Молодцы.       Слова звучали правильно. Интонация — нет. Равнодушие сквозило между буквами почти физически ощутимо. По крайней мере, для меня.       Соня этого не уловила. Или сделала вид, что не расслышала. Она зацепилась даже за эту скупую формальность — оживилась, снова обняла мать.       — Мам, спасибо, что приехала.       — Да. Я, между прочим, пропустила ключевую практику. Мы работали с расширением сознания, с новой энергией. Почти подошли к состоянию недвойственности. Такие моменты нельзя вырывать из потока. Наша сангха уже выходит за пределы обычной йоги. Мы интегрируем дзен и кармическую работу. Это уровень наставников, а не просто учеников.       Соня замолчала. Она, разумеется, ничего не поняла из этого потока слов — откровенного бреда, — но предпочла не уточнять.       Сделала то, что всегда делала рядом с матерью: приняла непонятное как данность.       А я не сдержал усмешки.       Назвать меня религиозным человеком было бы вопиющим кощунством. Но то, с какой скоростью прогрессировал маразм родительницы Сони, поразило бы, пожалуй, даже самого дьявола.       Да, даже ему подобные практики показались бы перебором.       Вряд ли он рассчитывал, что люди будут так охотно сходить с ума без всякого внешнего давления.       И я поймал себя на простой мысли: надеюсь, я никогда не впаду в подобное состояние. Не начну с возрастом искать просветление в дешёвых ритуалах и чужих мантрах.       Хотя я знал людей и младше себя — они жгли дома шалфей, ароматические палочки, «очищали пространство», изгоняли духов. Тех самых духов, которых, вероятно, видели только они. И их психиатр — которого они предпочитали называть гуру.       Наверное, в такую чушь действительно легко поверить, если ты никогда не сталкивался с настоящим, чистым злом. Не с выдуманными сущностями. Не с тенями. Нет.       А с человеком.       И пусть во мне никогда не возникнет ни одной святой мысли — это не страшно. Куда страшнее — потерять ясность рассудка.       Я могу зайти в церковь раз в год — из вежливости, по случаю. Но я никогда не поеду по миру в поисках «смысла», карикатурной духовности. Не стану жечь свечи в надежде увидеть свет в конце тоннеля.       В конце тоннеля нет откровения.       Нет спасения.       Там — пустота.       Там — смерть.       — А вам вообще хватило на свадьбу? — неожиданно спросила она. — Просто… если что, у меня нет денег вам помочь. Если вы на это рассчитывали.       Соня чуть напряглась.       Я видел, как дрогнули её плечи — она уже начала примерять на себя вину. Уже начала подыскивать возможные решения ещё не существующей проблемы.       И я вмешался.       — Нет. Если что, это вы можете на нас положиться, — сказал я спокойно. — Вам точно не нужна помощь? У вас всё в порядке? Не стесняйтесь, скажите.       Я посмотрел на мать Сони в зеркало заднего вида.       Мягко. Почти уважительно.       Но достаточно долго, чтобы она, не выдержав взгляда, молча отказалась от моего предложения и покачала головой.

***

      Соне шёл её дом. Её семья. Всё это — по-прежнему ей подходило.       Я наблюдал, как она заваривает чай для родителей. Движения были автоматическими, выученными с детства: чайник, чашки, сахар — всё на своих местах.       Её родители сидели на кухне молча, хотя всё ещё были женаты и находились напротив друг друга за столом.       Они давно не виделись. Давно не находили общих тем для разговора. Брак — без близости. Привычка — вместо живого контакта.       Отсутствие друг друга стало их формой существования, и никому уже не требовались объяснения.       Но даже среди этого холодного молчания Соня идеально вписывалась в картину. В стенах собственного дома она становилась другой.       И дом будто становился меньше.       И она внутри него — тоже.       Я не сразу понял, что именно меня беспокоит. То ли то, как естественно она встраивается в их тишину. То ли то, как легко принимает правила этой пустоты.       Словно для неё нормально — жить рядом и не соприкасаться.       И если это действительно нормально для неё, нас с ней может ждать такая же… поганая судьба.       Немного гнусные мысли следовало немедленно остановить. Я потянулся к полке, взял банку джема, открыл её и поставил на стол. Решил добавить сладости.       Или, если точнее, вмешаться.       Сделать сцену чуть приторнее.       Пусть между ними появится хоть что-то ещё, кроме молчания — даже если это всего лишь липкий клубничный сироп.       Я подвинул джем ближе к центру стола и сел.       — Сладкое к чаю? — почти невинно предложил я.       Отец Сони кивнул.       Мать мельком посмотрела на банку — будто проверяя, органическое ли варенье. На всякий случай.       Чёрт его знает.       Я вообще не ел джем.       Тишина снова начала расползаться по кухне.       Её нужно было заполнить.       — Завтра венчание в церкви, — сказал я. — Небольшое. Только для самых близких.       Мать Сони подняла глаза:       — В церкви?       В её голосе не было осуждения. Только лёгкое любопытство и, возможно, доля скепсиса.       — Да, — кивнул я. — Нам показалось правильным начать именно так. А потом — ресторан.       Соня едва заметно посмотрела на меня.       А меня уже начинало слегка тошнить от самого себя — от того, с каким старанием я изображал интерес к вещам, которые по сути не требовали никакого обсуждения.       — Вы же… не особо религиозны? — осторожно уточнила мать.       Я улыбнулся.       — Я или Соня? Она ведь крещёная. Почему спрашиваете? Вы ведь сами её крестили.       Я на секунду обеспокоился, что мама Сони могла забыть это событие собственной жизни.       Но на всякий случай не стал ворошить её память.       — Ну а я — да, крещёный. Но, понимаете, иногда важнее не сама вера, а форма. Традиция дисциплинирует. Напоминает, что союз — это не просто эмоция.       Отец Сони откашлялся, сказал:       — Главное, чтобы без фанатизма.       Я заметил, как мать Сони чуть напряглась.       Её «дзен» не любил чужих форм.       — В Индии, — начала она, — брак — это прежде всего энергетическое соединение душ, встреча сущностей из прошлых воплощений…       — Конечно, — мягко перебил я. — Поэтому и церковь. Там тоже соединяют, только более… официально. И, знаете, церемония напоминает, что мы живём только один раз. Мне близок этот принцип — что-то вроде «всё или ничего». Это отрезвляет. Радикальность вообще честнее полутонов.       Я выдержал паузу, понимая, что могу сказать лишнее.       — Нам важно, чтобы всё было закреплено. И перед людьми, и перед Богом — даже если каждый понимает Его по-своему.       Моя реплика прозвучала достаточно нейтрально и достаточно твёрдо, чтобы, как я надеялся, больше никто не возвращался к этой теме.       Бесполезные споры раздражали. Особенно на кухне.       Соня посмотрела на меня с благодарностью.       Её родители — с осторожностью.       Я сделал глоток чая.       — Мы ведь не играем в семью, — добавил я тихо. — Мы её создаём. Ничего нового, ведь так?       В комнате снова стало тихо.       Соня отшагнула от холодильника и подошла ко мне.       — Пошли, Дима. Я покажу тебе кое-что, — сказала она слишком быстро.       Она взяла меня за руку и потянула за собой к выходу из столовой.       Мне пришлось подняться со стула.       И эта фраза — «покажу тебе кое-что» — снова вернула меня к моей любимой теории о подружке.       Детский сад, от которого я когда-то спасался исключительно ненавистью. И который, как выясняется, до сих пор вызывал во мне странное, почти тёплое согласие.       Как это выглядело со стороны?       Соня берёт меня за руку почти заговорщически и уводит в коридор под совершенно безобидным предлогом. Не «мы поговорим». Не «нам нужно обсудить». А просто — «покажу кое-что».       Будто мы — две девочки, сбегающие с кухни, чтобы обсудить секрет.       И она сказала это совершенно естественно. Не задумываясь.       Значит, мой образ действительно работает. Если она не чувствует необходимости дистанцироваться от меня.       Интересно, каким я сейчас казался её родителям?       Наверное… слишком спокойным. Слишком мягким. Почти желанным.       Почти как очень усталая женщина.       Не в обиду женщинам — просто из меня вышла бы на редкость отвратительная подружка.       Слишком мало сочувствия и слишком много расчёта.       Но, возможно, именно поэтому мне удаётся играть эту роль.       Я вышел за Соней в коридор, всё ещё ощущая на губах тень улыбки.       Она закрыла дверь кухни осторожно, будто боялась, что звук будет лишним. И только когда щёлкнул замок, выдохнула.       — Ты слышал? — шёпотом спросила она. — «Главное, чтобы без фанатизма». — Пауза. — Дима… а ты тоже это во мне заметил? Ну, что я стала… странной?       Я смотрел на неё секунду дольше, чем требовалось.       Да, я слышал. Я слышал всё.       Но главное — я видел, что она всё ещё ждёт одобрения. Всё ещё боится разочаровать.       И в этот момент я вдруг отчётливо понял — для Сони я не угроза. Её родители — угроза.       А я… больше чем удобен. Вежливый. Сдержанный. Тот самый «хороший парень», который говорит о традициях и не повышает голос.       Нет, я ещё и подружка.       Мне можно доверять.       И это давало преимущество — пусть и жутко смешное, почти унизительное.       — Твой отец просто привык сомневаться, — сказал я спокойно. Голос стал ниже, мягче. Уже не для кухни — только для неё. Мой настоящий голос. — Иногда людям сложно признать, что кто-то решается на важные шаги быстрее, чем они сами. — Пауза. — А насчёт странности — нет. Ты не странная. И можешь вообще никогда не думать о том, кто в комнате является главным психопатом, если в ней нахожусь я.       Соня замерла. На долю секунды. Почти незаметно.       Я видел не страх передо мной. Не протест. А привычку проверять себя через чужое мнение.       И мне это не понравилось. Короткий, лёгкий укол.       Она увела меня из комнаты — как подружку. И я готов был быть для неё кем угодно. Но она всё ещё сомневалась.       Я коснулся её подбородка и слегка приподнял лицо.       Провёл большим пальцем по её щеке.       — Ты злишься? — осторожно спросила она почти сразу.       Заметила.       — Пока нет, — ответил я. — Но ты начинаешь говорить тише. Прекращай.       Она кивнула.       А я почувствовал, как напряжение между нами становится плотнее — не конфликтное, а… почти интимное.       Меня не вовремя завела мысль о том, что выбор остаётся за мной. О том, насколько долго может растянуться моё «пока нет».       И эта отсрочка висела надо мной так же, как и необходимость продолжать играть разные роли для Сони — пока она сама не устанет от них. Ведь мне это не стоило почти ничего.