Ян Чонин Дождливый Мальчик

«Помню тот день, будто он был вчера. Помню, как держал крепко твою руку в самолете. Помню, как ты сказал, что мы еще успеем обменяться словами любви. А еще помню, как не увидел подъема твоей груди».

      У Чонина в голове ржавый дорожный знак, на котором чёрным по белому «умереть должен был я». Знак этот разгоняет тучи в мыслях, и Чонину грустно вдвойне — без дождя и Феликса.       В тот роковой день Феликс попросил поменяться местами, потому что первое ему не нравилось, второе и еще третье. Чонин долго капризничал в ответ, говорил, что номер кресла — его любимое число, да и летать он боится, а так поспокойнее.       Феликс упрямый до жути, был.       Улыбку на лицо натянул и лучами разбрасываться стал. Сверкал и ластился, глазки строил. Чонин не устоял. Они поменялись.       Чонин до ужаса любил синий цвет. Цвет печального неба с объемными тучами. И молнии любил, особенно нарисованные феликсовой рукой. Он всегда их рисовал желтым ярким фломастером: в конспектах Чонина, на салфетках и даже баловался, тыкая в ладонь холодным тонким кончиком. В самолете он тоже баловался. У Чонина теперь маленькая татуировка в том месте — кривая феликсова молния, только чёрная.       Ни желтый, ни синий он теперь терпеть не может. Ушел в зеленый. И поглубже в лес. Там, внутри, ему казалось, что Феликс разговаривает с ним, посылает прозрачные лучи сквозь сильные макушки деревьев и оглаживает уставшее лицо Чонина.       Чонин готов отдать всю любовь к грозному небу, завыванию ветра и резким звонким каплям в обмен на то, чтобы еще раз услышать Феликса, его ворчание на дождь, почувствовать его прикосновения на лице и руках, посмотреть, как он наносит солнцезащитный крем, да и обнять его, хотя бы на секунду.       — Опять задумался? — Чан заслоняет собой луч солнца, и тень падает на лицо Чонина. За широкими плечами прячется еще одно явление, очень красивое. Хенджин аккуратно кладет подбородок на чаново плечо и дарит сверкающую улыбку.       — Здесь так спокойно… Я бы тоже задумался, — говорит он и осматривает тихие деревья.       — Так задумайся, — Чан нежно хлопает Хенджина по щеке и смеется, когда видит нахмуренные брови и недовольный взгляд.       У Чонина в груди грохочет, может, даже неприятно сверкает. Но оторвать взгляда от этих двух не может. Чан с Хенджином необычайно удивительная пара. Порой Чонину кажется, что Хенджин — персональное Солнце Чана. От этого еще больнее, но ассоциация, проведенная у него в голове, прочная.       — Давай руку, — Хенджин протягивает ладонь и ждет. На совместных гулянках он всегда отпихивает прилипчивого Чана от себя, даже если прилип первым, и тянется к Чонину. Чонину это нравится, потому что Хенджин тоже сверкает и порой смеется также лучисто.       Но Хенджин все же не Солнце. И тем более не Солнце Чонина.       Чан спиной вперед идет по тропинке, и Хенджин просит быть аккуратнее, потому что споткнется еще, упадет и синяк заработает, повезет если один. Тропа длинная, извилистая. Чан, на вид грозный и серьезный мужчина, рассказывает с детским восторгом про вспышки на Солнце, про заряженные частицы, про магнитные поля и какие-то чудесатые чудеса, и все время с любовью и нежностью поглядывает на Хенджина. Засматривается на линию чужих губ и падает. Гадский длинный и массивный корень!       Хенджин плавно подлетает к упавшему Чану и помогает подняться, ворчит на него и осматривает грязные ладони. Чонин смеясь проводит другую ассоциацию, прочнее старой и не такую кусачую. Хенджин сверкает глазами и улыбкой так, что даже Чан на ногах устоять не может. Его движения необыкновенны и притягательны до шороха в груди. Хенджин цветаст и ярок.       — Так про что ты все это время рассказывал? — спрашивает с интересом он, когда Чан поднимается на ноги. — Какие-то протоны и электроны…       — Про северное сияние, — мягко улыбается Чонин, и Чан радостно соглашается с ним, вновь попадая в плен любимых глаз. — Интересно, каково это видеть полярное сияние каждый день… А, Чан?       Смущение на лицах забавляет. Чонин легкой походкой проходит вперед, поглядывая на небо. Солнце прячется за облаками. Новая ассоциация подчеркивается желтым фломастером.       Чонин знает, что Феликс бы поддержал новое увлечение. Довольно странное и чудаковатое, но такое успокаивающее и отвлекающее.       Мальчик, поцелованный солнцем, где-то там, далеко, довольно кивает. Чонин перенял ту любовь к окружающим, что излучал Феликс. И Феликс считает, что сделал достаточно в этой скромной и довольно короткой, но наполненной счастьем, жизни.