Глава вторая. жизнь, которую он сохранит.
13 июня 2025 г., 19:11
˙˙˙ᵉʳᵃ ᵘⁿᵃ ᶜᵒⁿᵗⁱⁿᵘᵃᶻⁱᵒⁿᵉ˙˙˙
Он все еще усыновлен.
Отчасти он боялся, что Гарри увидит, как рушится Вул, а затем повернется к Тому. Он, похоже, из тех, кто не оставляет работу незаконченной. Том умрет в возрасте девяти лет от руки человека, который может создавать огонь благодаря воли, только лишь захотев… и после ничего. Это стало бы концом, он был бы мертв, и его история была бы еще одним из длинного списка случаев, которые не могли бы вписаться в Библию, но очень хорошо в нее вписываются.
Но этого не происходит.
Он все еще усыновлен.
Гарри телепортирует их — как бы Том ни был уверен, что не стоит использовать это слово — в большой, грандиозный дом. У них нет соседей. Вокруг участка растягивается забор высотой в двенадцать футов. Когда позже домовые эльфы помогают ему забраться достаточно высоко, чтобы заглянуть за его край, он сталкивается с белым, статичным ничто.
Они в нигде. Это еще более верно, когда это больше не преувеличение, больше не фразировка. Во всех смыслах мира это правда.
Том все еще боится и все еще убежден, что Гарри вычеркнет его из этой жизни, и неважно, будет ли это сделано праведно или нет, — и этот дом, его местоположение, его каким-то образом соответствующая атмосфера не делают этот страх меньше. Это совсем не старая, развалившаяся хижина убийц из фильмов, но это и не обязательно. Тот факт, что это не так, как-то более тревожит.
Гарри снимает свое пальто и вешает его на вешалку у двери. Том стоит там, неподвижный и примороженный и, против себя, против своей лучшей натуры, боится. Гарри… деликатен, в том, как он снимает пальто Тома с плеч, едва касаясь его кожи, как кладет пальто на зубья вешалки, рядом со своим собственным, осторожно, не производя шума.
Они двое. Бок о бок, отчетливо пахнущие дымом. Это… — и эта мысль действительно его беспокоит — по-домашнему, в своем странном роде. Это почти похоже на теплый, гостеприимный дворец, который он ожидал увидеть в первый раз. И знания и мысли, что это не так, достаточно, чтобы из горла Тома вырвался неожиданный теплый смех.
Гарри слегка улыбается в ответ, изгибы его губ углубляют морщины. Он выглядит почти нормально. И это опасная мысль.
Гостиная большая. В ней есть камин, два больших кресла, стол и книжная полка, которую Том собирался изучить вдоль и поперек. Если доживет до этого.
Сама комната не удивляет. Гарри одевается как богатый человек; его дом снаружи выглядит так, как будто именно такую гостиную мог бы вместить. Так что роскошь — абсурдные расходы, которые может повлечь за собой такая комната, в таких деталях, — неудивительна.
Удивляет то, что находится в этой комнате, то, что разместилось среди безупречной мебели.
Маленькие человечки — люди ли они вообще, с такой морщинистой кожей, что она свисает с костей, и глазами, настолько большими, что выпирают из черепа? Похожи ли они на Гарри в том смысле, что Том, уже опытный для своего возраста ученый малый, никогда не сможет по-настоящему понять? — сидят, разбросанные по гостиной. Одни читают, другие дремлют, третьи рисуют. Том чувствует запах, с той стороны, где должна находиться кухня, готовящейся еды и болтающих голосов.
Они все хорошо одеты — не так вычурно, как Гарри, но и не настолько, чтобы их можно было спутать с кем-то вроде слуги или назвать как-то, кроме представителей высшего класса.
И… Том думает, что он понял. Эта картина. Он способен ее понять.
Семья. Дом. Так много слов, которые должны были бы быть неподходящими, и так много тех, которые не подходят.
Том прочищает горло и говорит каким-то ровным голосом.
— Я думал, у меня не будет братьев и сестер.
Маленькие человечки сияют, глядя на Гарри, улыбаясь и крича, словно дети, приветствующие отца после долгого рабочего дня, и не обращают внимания на Тома, и Том испытывает необоснованное отвращение к ним.
Знают ли эти люди, кого они любят? (Знает ли хоть кто-нибудь?) Или они просто такие же, как он? Том не может выкинуть из головы мысль, что все здесь притворяются, и не все знают, что они притворяются.
Гарри улыбается им в ответ, машет рукой и говорит беспечно.
— Я никогда такого не говорил.
— Ты сказал, что никогда…
— Я говорил, что никогда раньше не усыновлял детей, Том, — Гарри ухмыляется, словно рад, что его обыграли — неважно, что вся эта сцена была «быстренько сыграна», а Том чертовски слаб, чтобы даже думать об участии в такого рода соревновании. — Не то чтобы я не усыновлял кого-то еще.
— Это твои дети?
— Они твои братья и сестры, — Том не настолько глуп, чтобы не заметить намеренного уклонения от вопроса. Гарри выходит на лестницу, оглядываясь на Тома. — Иди сюда, — говорит он. Мягко. Том почти забывает, что это приказ, а не вопрос.
Том следует за ним, держа в сжатых кулачках документы об усыновлении и свои чемоданы. Он задается вопросом, умрет ли он наверху. Будут ли эти коридоры — посреди нигде — последним, что он увидит. И, несмотря на свои колебания, он поднимается по лестнице. Не похоже, чтобы у Тома был большой выбор.
Призрачный запах жареной плоти застрял в его сознании. Он никогда не избавится от него.
Они проходят по длинному коридору. Некоторые двери закрыты, а те, что открыты, дают Тому возможность заглянуть в мир, который существует здесь, мир, к которому Том невольно присоединился. Крошечные люди бегают вокруг. Смеются, играют, читают. Двухъярусные кровати и набитые сундуки с игрушками и играми.
Они дети. Но не дети Гарри. А если не дети, то кто тут Том?
Гарри открывает одну из последних дверей.
— Вот, — говорит он. — Это твоя комната.
Он вспоминает, сколько детей было в поместье — насколько он теперь может судить, их не менее тридцати, а скорее всего и больше — и с сомнением спрашивает.
— Только моя?
Гарри фыркает, щелкая пальцем, и его комната озаряется светом.
— Ты особенный, — говорит он.
А Том чувствует себя Иосифом, женой Девы Марии — знаменитостью лишь по ассоциациям.
— Это ты так говоришь, — горько говорит Том.
— Да, — выдает Гарри, достаточно искренне, чтобы заставить Тома моргнуть, окинуть его взглядом. — Это я так говорю.
Том выдыхает. Гарри мягок — он сам воспитывает сирот, даже если улыбка, которую он им дарит, холодна и злобна, и Тому еще предстоит ее разгадать — в один момент, а в следующий он говорит Тому, что его ранение — его собственная вина, и запирает людей в том самом здании, которое поджигает. Гарри опасен и нестабилен, поэтому Том не решается испытывать его судьбу больше, чем уже испытывал.
Том лишь говорит: «Хорошо» — и идет в свою комнату.
— О, и Том? Есть еще кое-что.
Том громко сглатывает. Он не оборачивается. Он умрет здесь, думает он. Он не во власти Бога; он во власти Гарри, и он проклинает своего Создателя, если не в первый раз, то, может быть, в последний.
— Что? — спрашивает он. Это почти вызов, но определенно насмешка. «Я почти хочу, чтобы ты это сделал.»
Но Гарри не убил Тома, как убил всех Вуловцев, и он не убьет его и сейчас.
— Здесь есть два правила.
Всего два. Том — счастливчик. Кто-то — просто кто-то — улыбается ему сверху. Том расслабляет плечи, совсем немного.
— Какие?
— Там есть комната. В конце коридора. Она заперта, так что, по логике вещей, ты не должен в нее попасть — но я видел, как дети взламывали замки, в которые ты даже не поверил бы, так что лучше перестраховаться, чем потом сожалеть, — он смеется от всего сердца и так громко, как будто пошутил, в чем Том на самом деле не хочет разбираться. Том не может решить, стоит ли ему начинать нервничать или нет. — В любом случае, — продолжает Гарри. — Комната в конце коридора. Туда вход воспрещен. Понятно?
— Ладно, — кивает Том, легкомысленно. Осторожно. Он задается вопросом, всегда ли разговор с Гарри будет таким, как прогулка по минам, замаскированным под яичную скорлупу. — Что еще?
Том оглядывается через плечо. Гарри широко улыбается.
— Постарайся подружиться с эльфами. И веди себя хорошо, — а затем он уносится по коридору, подпрыгивая, и улыбка, несомненно, остается на его лице.
Том прислушивается, пока шаги не затихают. Пока он не слышит только восторженные крики детей. Пока не чувствует только соблазнительный запах хорошо приготовленной домашней еды.
Том ждет, пока не убеждается, что он один, и пока демоны в его голове хотя бы не замолчат. Затем он закрывает дверь, выключает свет и падает на кровать.
Он желает, когда он погружается в покойный сон, чтобы все было хорошо. Утром там, где он когда-то положил документы об усыновлении, будет кучка пепла.
Том не знает много о любви — но то, что он знает, пугает его. Знание оставило в нем дыру, которая ныла, пока он не собрался с мыслями, заполняя ее.
Но это, это странное равновесие в отношениях с Гарри… это не имеет ничего общего с любовью.
Это имеет отношение к осторожности, конфликту и святости — и, да, несмотря на это, несмотря на то, что Гарри говорит вещи, которые заставили бы священника конвульсировать, Том знает, что Гарри и его дом «домашних эльфов» в нигде являются и должны быть потусторонними, странными. Спорадическая жестокость Гарри только дополняет эту теорию. Бог так же печально известен своим милосердием, как и его отсутствием.
Конечно, именно это и вызывает вопросы, именно здесь кроется путаница.
…
Когда Том просыпается, крича и промокнув насквозь холодным потом, Гарри появляется рядом с ним. Протягивает ему стакан горячего шоколада и гладит его по голове, пока дыхание Тома не выравнивается, а его сердце не перестанет бить барабаном в его сердце. А после Гарри уходит. Он ничего не говорит, ничего не просит и утром ведет себя так, будто ничего и не было. Том проводит эти первые несколько дней — и ночей — в почти постоянном состоянии паранойи. Неспособный сказать, где начинается обман, а где начинается подлинность, и столь же убежденный, что такой разделительной линии никогда не существовало, Том практически живет в своей голове. Гарри дружит с эльфами. Все блюда они готовятся вместе, бок о бок, и Гарри — самый понимающий учитель. Они едят вместе — раскиданные между кухней и гостиной, неспособных вместить всех жителей дома в одну комнату. Он читает им. Укладывает некоторых из них — младших, как предполагает Том, — спать. Он рисует с ними, выглядя таким глупым, человек его телосложения и возраста склоняется над раскраской, неловко держа в руке карандаш. И ничто из этого — ничто из этой доброты — не должно раздражать Тома. Так же, как ничто из этой доброты не вписывается в тот образ, который он о себе создал, когда убил кучу сирот. Гарри — добрый человек, хороший отец, и ничто из этого не имеет смысла. Том не спускается вниз, чтобы поесть. Он ждет час, иногда два, пока не спустится по лестнице, чтобы наложить себе тарелку. Он принимает душ только тогда, когда уверен, что ни с кем не столкнется по дороге. Он выключает свет и крадет одну или две книги с главной полки и читает при свете из окна. Он всегда держит Библию при себе. Он избегает Гарри, как может. Удивительно, но тот ему это позволяет. Нервы Тома перестают трещать. Это опасное дело — расслабляться в такой нестабильной обстановке, но когда он сидит наверху лестницы и наблюдает, за игрой Гарри в роль идеального отца, он не может не задаться вопросом, были ли этот Поттер и тот, кто недавно называл его слабым, когда-либо одним и тем же человеком. Гарри дает ему столь необходимое время для себя, и это настоящее сокровище. Но после двух мирных недель — когда он видит Гарри только в те редкие визиты ночью и когда тот приносит ему новую одежду на порог, и ничего более — Том начинает задумываться, что он сделал в глазах Гарри, чтобы заслуживать это. Реддл, конечно, был спасен от того пожара по какой-то причине и был усыновлен по какой-то причине — и какова бы ни была эта причина, какое отношение она имеет к разлуке с ним? Гарри оставил его одного, хотя изначально это не входило в его намерения, и что он от этого получил? Но в этом-то и дело. Вот тут-то и вступает в игру его главный вопрос, когда Том начинает сомневаться не только в Гарри, но и в своем собственном здравомыслии. Гарри от этого ничего не выигрывает. Том знает. Он понимает страх Тома. Он говорит ему, что чувствовать его — нормально. И когда, думает он, разрешение было таким ужасным? Это извинение. Гарри… тот, кто убил кучу детей просто потому, что ему так захотелось, извиняется перед Томом. И вот Том задается вопросом: Ангел? Или демон? Обнимет ли Тома демон, прогоняя яркие образы его мучительных кошмаров? Станет ли их причиной ангел? Они об этом не говорят. Когда Том выходит в мир, через три недели после появления в этом доме, он начинает обедать с семьей. Он не ест мясо. Он не разговаривает. Но он ест с ними, и этот факт не остается незамеченным. Чем больше Том делает шагов, чтобы стать полноценным членом этого дома, тем светлее кажется ему лицо Гарри. Знал ли он, что так будет? Что если Тома предоставить самому себе, обстоятельства заставят его вернуться туда, куда Гарри и хотел. Паранойя, ругает он себя. Гарри был исключительно добрым. Однажды после ужина они стоят рядом и моют посуду вручную. Гарри задает вопросы и не давит слишком сильно, когда Том не хочет на них отвечать. (Они не говорят об этом — о причине, по которой Том не ест мясо, и о единственном случае, когда Том, насколько он помнит, плакал. Они не говорят об этом, но это висит у них над головами, как жуткое бремя, и время от времени побуждает Тома возвращаться в свою комнату пораньше.) Гарри был очень добрым. Но Гарри не добрый. Том сидит на лестнице и наблюдает, как другие дети — домовые эльфы, которые еще не общались с ним, хотя Том и подозревает, что это случалось в основном по приказу Гарри, чтобы «дать ему пространства» — скачут туда-сюда. Том не уверен, какую роль играют эти существа в жизни Гарри. Он их опекун, несмотря на то, что, как некоторые из них признавались, им далеко за сто, и он действительно ведет себя соответственно. Он приносит домой продукты. Он учит их читать. Он готовит и убирает и учит этому своих детей. Он, посмеиваясь, подкидывает их на своих плечах. Что в его действиях не кричит «пастух зовет своих овец»? Но. Была одна фраза, одна фраза, сказанная, когда они только приехали. Это ваши дети? Они твои братья и сестры. Они находятся на том же уровне, что и Том, и Том не уверен, что это такое. Иногда его бдительность ослабевает настолько, что он думает, что живет мечтой: осиротевший мальчик, который вновь находит дом благодаря богатому, доброму джентльмену постарше. В других случаях, когда он просыпается посреди ночи и вместо того, чтобы принять попытки Гарри утешить его, бросает их ему в лицо, он думает, что он лишь эксперимент. Как будто это все тест, и по какой-то причине он в нем преуспевает. Он здесь. По какой-то причине. Потому что Гарри знал его мать, потому что Гарри видит себя в Томе — потому что, что угодно. Какие бы выводы Том сейчас ни сделал, они отчасти измучены страхом и не подтверждены абсолютно ничем. Факт остается фактом: он здесь не просто так. Если эти эльфы похожи на него — они, по словам Гарри, братья и сестры, — то они здесь тоже не просто так. Но зачем? Почему они здесь? Том наблюдает за их взаимодействиями, сидя в стороне, выше всего этого — «в безопасности», шепчет ему разум, понимая, насколько это неправильно, — и пытается сложить кусочки головоломки в своем сознании. Одна из эльфиек, особенно маленькая девочка по имени Клипперс, которая здесь относительно недавно, спотыкается на ковре — ее толкают сзади. Она ободрала колено, грубо ударилась о землю и спотыкается о мяч. Том закатывает глаза, привыкший к тому, что сироты причиняют себе вред без всякой причины, и привыкший к тому, что другие сироты плачут из-за этого, игнорируя его собственные прошлые травмы и слезы, но Гарри не такой уж бессердечный. Конечно, нет. Он почти мгновенно появляется в дверях и бросается к ней. Она шмыгает носом, вытирая свой длинный крючковатый нос, и в целом выглядит довольно жалко. — Тшш, — тихо говорит Гарри. — С тобой все будет в порядке. Это всего лишь царапина. — Мне… мне больно! — хнычет она. — Я знаю, — говорит Гарри. Он ничего не делает, чтобы облегчить боль, позволяя крови течь по ее ноге. — У тебя что-то болит? Она снова шмыгает носом, кажется, успокаиваясь. — Мгм-гм, — бормочет. И Том думает, что она сознается и скажет имя виновника, и Гарри повернется к ним с лицом сурового родителя. Он схватит пластырь из шкафа или — возможно, Том будет благословлен еще одним проявлением колдовства — положит руки на рану и исцелит ее так же быстро и легко, как поджег бывший приют Тома. Но Гарри отверг все прежние ожидания Реддла. Он никогда не подчинялся ему. Гарри лишь говорит. — Значит, ты знаешь, что делать? Она наклоняет голову, что является явным признаком нервозности. — Но я не хочу, — тихо шепчет она. Гарри хмурится. Как будто он… разочарован, и не в том, кто причинил ей боль. Как будто он разочарован ее отказом что-либо с этим делать. — Но потом он сделает это снова, — и использование слова «он» и осторожный взгляд куда-то за спину Клиппер подталкивают Тома к осознанию, что Гарри знает — он знает, кто причинил ей боль… и намеренно ведет себя так, будто не знает, намеренно подталкивает Клиппер делать ее собственную пыльную работку. — Хорошо, — говорит она, и Том замечает вспышку света в ее глазах, тот же тон, который был у Гарри, когда он протянул свои священные ладони и решил не использовать их во благо. Ангел, думает Том. Или демон?˙˙˙ⁿᵒⁿ ᵉʳᵃ ˡᵃ ᶠⁱⁿᵉ ˙˙˙
