Жизнь после смерти

      Чимин       Я набрал номер единственного человека, чей голос сейчас мог меня утешить. Лишь он один способен понять глубину моего отчаяния. И вот, словно вызванный из ниоткуда, он уже здесь, в моей квартире, спустя всего пятнадцать минут. Его выгоревшие на солнце пряди растрепаны ветром, а оливковая кожа мерцает отблесками недавнего загара. Удлиненная футболка, облегающая, словно вторая кожа, как носят серферы, выгодно подчеркивает его безупречное тело, открывая взору загорелые руки. На нем шорты-бермуды, разделенные на цветовые блоки — бело-голубые, словно отражение неба и моря, опускаются до колен. Юнги подходит ближе, прищурив глаза, вглядываясь в мое лицо, испещренное тревогой. Я, вжавшись в кухонный стол, машинально отправляю в рот ложку за ложкой мороженое с печеньем, тщетно пытаясь унять дрожь нервов. Он перехватывает у меня коробку, деликатно извлекает ложку из моего рта, пробует сам, и лишь затем возвращает охлажденное лакомство в морозильную камеру.       — Что случилось? — спрашивает он, непринужденно запрыгивая на стол рядом со мной.       — Джи приходил.       — Вот дерьмо, — выдыхает он, словно выпуская тяжелый груз из плеч.       — Да, что-то в этом роде. Опять просил денег, Юн.       — Ты дал ему?       — Нет. И знаешь, что он сделал? — шепчу я, потупив взгляд. — Выбежал, разъяренный моим отказом, и отрекся от меня, просто так.       — Ты поступил правильно, — осторожно произносит он, словно боясь одним неверным словом разбить хрупкое равновесие моей души.       Я поворачиваюсь к нему, ищу поддержки в глубине его глаз.       — Ты так думаешь? Мне совсем не кажется. Я — единственная семья, которая у него осталась, а я его отверг. Что, если с ним что-нибудь случится, Юнги?       Он отрицательно качает головой.       — Его проблемы не настолько серьезны. Он просто ищет деньги на наркотики.       — И теперь, когда я ему отказал, на что он пойдет ради дозы?       Он бережно берет меня за руку, притягивая ближе.       — Чимин, ты действительно думаешь, что станешь счастливее, если дашь своему брату деньги на поддержание его зависимости, лишь бы он не пошел искать их где-то еще и не вляпался в неприятности?       — Нет, конечно, нет, — бормочу я, чувствуя, как внутри все сжимается от бессилия.       — У него есть проблема, и только он сам может с ней справиться. Ты не его мать, Чимин, ты просто его брат. Пора перестать относиться к нему, как к маленькому неразумному ребенку.       Я опускаю голову, сломленный его словами.       — Неужели я так и делаю?       — Эй, — говорит он, заставляя меня поднять взгляд. — Посмотри на меня.       Я подчиняюсь, тону в омуте его бездонных глаз.       — Ты сделал все, что мог. Ты пытаешься окружить его любовью и поддержкой, направить на верный путь. Это благородно и великодушно, но это не твоя обязанность. Он взрослый мужчина и сам несет ответственность за свои решения. Сейчас ему нужен брат, а не мать. Покажи ему свою поддержку, дай понять, что он всегда может обратиться к тебе, но не подкармливай его зависимость деньгами. Пусть учится на своих ошибках.       — Я так волнуюсь за него. Каждый день я живу в страхе, что он натворит что-нибудь ужасное.       — Но это не будет твоя вина, — твердо произносит он, прожигая меня взглядом. — Потому что, Чимин, он взрослый мужчина и сам отвечает за свою жизнь.       Я чувствую, как слезы подступают к глазам, но стараюсь сдержать их.       — Да, ты прав. Я знаю, ты прав.       — Для этого я здесь и нужен, — усмехается он. — А теперь, надеюсь, ты перестанешь заедать свои переживания мороженым? Уверен, Ван будет не в восторге, если ты, расслабленно переваливаясь, войдешь в студию?       — Нет, ему это точно не понравится, — смеюсь я, впервые за долгое время ощущая проблеск облегчения.       — А кроме Джи, как твои дела?       Я чувствую, как щеки заливаются румянцем, и понимаю, что Юнги не понравится мое общение с Гуком. Я не хочу лгать ему, но и открывать все свои карты тоже не готов.       — Вполне терпимо, — отвечаю я, стараясь говорить ровно. — Танцевал, занимался собой.       — Скучно, — закатывает он глаза.       — Эй! — я игриво толкаю его в плечо. — Смотрю, у тебя тоже жизнь не бьет ключом.       — Вообще-то, — возражает он, скрестив руки на груди. — У меня как раз наоборот… Происходят довольно интересные вещи.       — Да ну?       Он загадочно улыбается.       — Ну, хорошо, каждое утро я встаю и иду, как обычно, покорять волны.       Я закатываю глаза.       — Ну, конечно.       — Дай мне договорить, — продолжает он. — В последнее время я стал замечать, что моя доска для серфинга каждое утро оказывается на улице, возле дома.       — Ты живешь на пляже, — подозрительно прищуриваюсь я. — Это называется ветер.       Он весело толкает меня в ответ.       — Ха-ха. Не только в этом дело. Она мокрая и вся в песке, как будто на ней катались. Вот я и ломаю голову. Если бы ее хотели украсть, то не возвращали бы обратно. Чертовски странная загадка.       — Может, у тебя появился фанат, который ворует твою доску на ночь, катается на ней, представляя себя тобой?       Он смотрит на меня с ужасом в глазах.       — У тебя явно проблемы с головой.       Я хихикаю.       — Эй, не суди строго. Ты же известный серфер, к тому же очень привлекательный. У тебя наверняка есть поклонники, и некоторые из них не совсем нормальные. Кто знает, на что способны омеги, сходящие с ума от желания…       Он закатывает глаза и спрыгивает со стола.       — А ты тоже мой поклонник, Чимин? — спрашивает он, игриво приподнимая брови.       — Мечтай, — смеюсь я. — Даже моя собака мне нравится больше.       Он картинно хватается за сердце.       — Ты ранил меня! Как ты мог… Даже после того поцелуя?       Я издаю звук отвращения.       Когда мне было около семнадцати, а Юнги — чуть больше двадцати, мы вместе пошли на вечеринку. Я тогда переживал бунтарский подростковый период, да к тому же был изрядно пьян. В ту ночь я напился до беспамятства, едва держался на ногах, и Юнги пришлось везти меня домой, потратив кучу времени и сил, чтобы усадить меня в такси. Уже дома, я вдруг решил, что он невероятно сексуален и горяч, и не удержался от желания проверить его в деле.       Это был самый ужасный поцелуй в моей жизни.       Хотя, вообще-то, Юнги — мастер поцелуев.       В том первом поцелуе было слишком много неумелых движений языком, неловких прикосновений, и в итоге мы просто обслюнявили друг друга. Я потерял сознание раньше, чем Юнги успел что-либо предпринять. Не буду врать, Юн всегда привлекал меня, даже очень, но в тот раз все вылилось в сумбурные и неловкие ласки.       — Эй, — говорю я, показывая на него пальцем. — Ты сразу полез трогать мои бедра, целуя меня этим жутким поцелуем, если это вообще можно назвать поцелуем.       Он пожимает плечами.       — Ты был горяч, мне нравился, к тому же я был пьян и подумал: а почему бы и нет? Тот поцелуй был ужасен, не пойми неправильно, но чёрт… Я был молодым придурком. И не мог остановиться.       Он кивком указывает на мои бедра, и я инстинктивно прикрываю их руками.       — Даже не смотри сюда, приятель, — смеюсь я. Я всегда был рад своему невысокому росту и стройной фигуре, а природа не обделила меня красивыми бедрами.       — Мы реабилитировали тот поцелуй, — говорит он, с лукавой улыбкой.       Я улыбаюсь в ответ, чувствуя, как щеки покрываются румянцем. Мы определенно реабилитировали тот поцелуй. Повторили его через несколько дней, когда встретились снова. Поцелуй, которым он одарил меня тогда, прямо перед дверью моего дома, был ошеломляющим. Нежные касания языка, мягкие, заботливые ласки, и море желания, бушующего между нами. Но тут появился Джи, застал нас за этим занятием, закатил скандал, и мы решили, что лучше останемся друзьями. И вот мы друзья до сих пор. Это было лучшее решение, я уверен, хотя Юнги долго еще дулся.       — Это была достойная компенсация за нашу первую неудачную попытку, — признаю я, и он обнимает меня за плечи.       — Черт возьми, да, это было прекрасно.       Я улыбаюсь.       Юнги всегда знает, как заставить меня почувствовать себя лучше.