Жизнь после смерти

      Чонгук       — Я хочу ещё одного ребёнка, — произнёс Михо, и взгляд его был полон какой-то отчаянной надежды.       — Что? — выдохнул я, словно мне перекрыли кислород, и с глухим стуком отправил недопитую бутылку пива в мусорное ведро.       — Мне кажется, это будет хорошо для нас…       Он шутит, да? Хорошо для нас? Он с Юримом-то еле справляется, когда хоть немного трезв. Он даже свою жизнь не в состоянии контролировать. Михо — алкоголик, ему плевать на всё, о чём тут вообще говорить? Какой, к чёрту, ребёнок?       — Михо, — произнёс я как можно мягче. — Это не самая лучшая идея.       — Почему нет? — взвизгнул он, скрестив руки на груди. — Это потому что ты считаешь меня плохим папой?       — Чёрт, да, Михо. Ты с Юримом-то еле справляешься.       — Ну, может, когда появится второй, всё наладится, и мы снова станем счастливой семьёй…       — Мы должны наладить всё сейчас. Быть хорошей семьёй сейчас.       Он прожигал меня взглядом, в котором плескалась злость.       — Просто признай это, мать твою, признай, Чонгук, что ты считаешь меня никудышным папой! Не нужно ходить вокруг да около.       Я думал, я это уже достаточно ясно дал понять, но, ладно. Могу и повторить.       — Ты правда хочешь это услышать? Тогда слушай. Я не думаю, что нам нужен второй ребёнок. Ты не справляешься с Юримом, потому что для тебя всегда были важнее твои бесконечные друзья и алкоголь.       — Забудь об этом! Это было всего лишь раз!       — То, что было раз, может повториться многократно. Что было раз, — будет и два.       — Тогда на хрена ты всё ещё здесь, Гук? Почему ты просто не уйдёшь?       — Потому что я сделал для себя один важный вывод, Михо. Потому что я люблю сына. Я хочу быть рядом с ним.       — Только его? Ты любишь только его?       — И тебя тоже. Когда-то. Ты был моим лучиком света, до того момента, как ты погряз в этом чёртовом болоте.       — Но я пытаюсь измениться! — прокричал он.       — Да, может, и пытаешься. Но стоит пройти паре дней, и ты снова принимаешься за старое.       — Ты эгоистичный говнюк, Гук, — процедил он сквозь зубы.       — Почему? — из моей груди вырвался рык. — Потому что я забочусь о будущем своего сына?       — Пошёл отсюда на хрен! — заорал он, надрывая глотку.       — С удовольствием, — пробормотал я, разворачиваясь и вылетая из дома.       Пошло всё нахуй.

***

      Чимин       Тук-тук-тук.       Барабанная дробь в дверь разрывает тишину ночи. Я вздрагиваю в постели, шаря рукой в поисках проклятого будильника. 1:45… Кого несет в такую темень? Спутанные волосы липнут ко лбу. Поднимаюсь, будто лунатик, и плетусь к двери, заглядывая в мутное око глазка.       Гук.       Резким движением распахиваю дверь и замираю. Взгляд Чонгука – дикий, звериный. Он… Он словно раненый зверь, загнанный в угол. Кулаки сжаты до побелевших костяшек, дыхание – хриплое, рваное. В глазах плещется такая ярость, что, кажется, он готов убить прямо сейчас.       — Гук, что случилось? – голос дрожит.       Он, не отвечая, врывается в квартиру, продолжая тяжело дышать.       — Гук, – не отстаю я. – Что произошло? Ты меня пугаешь. Что ты натворил?       — Эта чертова сука! – взрывается он, метаясь по комнате, как тигр в клетке.       — Может, сядешь и спокойно расскажешь, что он натворил? Пожалуйста.       Он резко оборачивается, и я вижу на его лице выражение, которого не видел прежде. Отчаяние, боль…       — Ребенок… – голос срывается, из груди вырывается стон. – Он хочет еще одного ребенка.       — Гук, поговори со мной. Выложи все.       Он бросается ко мне, прижимается всем телом, обжигает ухо горячим шепотом:       — Ты в моей гребаной голове, ты там застрял. Я не могу думать ни о чем, кроме тебя. А он хочет ребенка.       Я тяжело сглатываю, ком подступает к горлу.       — Ты помолвлен. Я замужем. Но ты все равно здесь, стоишь рядом, прижимаешься ко мне, я чувствую тебя, ты чувствуешь наше притяжение…       О, Боже…       — Гук… – выдыхаю я.       — Ты чертовски идеален.       — Гук, – пытаюсь я снова заговорить.       — Я ненавижу это, ненавижу чувства, что испытываю к тебе. Ты… идеальный. А он, другой, твой жених…Хосок... трахает тебя, потому что ты — его… Я хочу тебя. Ты должен быть моим.       — Гук… – его имя звучит как мольба.       — А мой гребаный алкоголик муж хочет от меня еще ребенка.       Он совершенно потерялся…       — Гук, – говорю я чуть тверже. – Посмотри на меня, пожалуйста.       Он смотрит в мои глаза. Боже, как он смотрит… Никогда не видел ничего подобного.       — Брак – это на всю жизнь. Это то, на что ты решился, и нельзя просто так взять и все бросить.       — Я все понимаю, но, знаешь, я просто больше не могу. Любви больше нет, иногда я лежу ночью и мечтаю о том, чтобы просто умереть, потому что так будет легче.       — Эй, малыш, – шепчу я, обнимая его лицо ладонями. – Не смей говорить так, у тебя есть замечательный маленький сын.       — Именно поэтому я еще держусь. Ты не представляешь, как адская боль сдавливает мою грудь, когда я ложусь в постель к нелюбимому омеге каждую ночь. Я ненавижу себя за это, но пытаюсь все вернуть, пытаюсь наладить наши отношения.       — Ты хороший человек, Гук, очень хороший. Поэтому я верю, что ты все преодолеешь.       — Как? – его голос едва слышен. – Как у тебя это получается, танцор? Ты заставляешь меня видеть свет там, где нет никакой надежды.       И прежде, чем я успеваю что-либо ответить, он накрывает мои губы своими.       В голове – хаос, вихрь мыслей. Я должен оттолкнуть его, ударить в грудь, закричать «нельзя, не должен…» Но ничего этого не происходит. Я тону в его поцелуе, наслаждаясь каждым прикосновением, каждым вкусом, каждым ароматом… Им.       Но… так нельзя. Он женат, я помолвлен. Миллион причин, чтобы прекратить это безумие.       Но я не могу оттолкнуть его. Разум вопит «остановись!», а сердце, душа и тело молят: «будь с ним». Его язык проскальзывает между моих губ, нежно сплетаясь с моим, и из моей груди вырывается тихий стон. Мы тонем в этом долгом, мучительном поцелуе, упиваясь близостью друг друга.       Наконец он отстраняется, и в его глазах – испуг и отчаяние.       — Черт, – выдыхает он. – Черт!       Я не могу произнести ни слова. Тело горит, пульсирует от желания, я едва возвращаюсь в реальность. В жестокую реальность, где нет сказок, где нет любви, а есть лишь долг и обязательства.       Я не могу больше смотреть ему в глаза. Боюсь увидеть там не вину и раскаяние, а осознание содеянной ошибки. Боюсь, что он расстроен не тем, что предал своего мужа и поцеловал меня, а тем, что этот поцелуй вообще произошел.       Я не могу пошевелиться. Даже когда он выбегает из квартиры. Даже когда слышу, как заводится его машина и удаляется от моего дома. Даже когда все стихает, и остается лишь оглушительная тишина, я все равно не могу сдвинуться с места.       Что же я натворил?