Жизнь после смерти

      Чонгук       – Гук… – шепчет он, голова запрокинута в блаженной истоме, розовые губы приоткрыты, словно в ожидании. – Еще…       Я вхожу в него, как в гавань, наполняя до краев, присваивая его себе без остатка. Его руки, судорожно вцепившись в мою спину, оставляют на коже пылающие росчерки ногтей. В нем – пьянящая бездна, греховная сладость, совершенство, сводящее с ума.       – Малыш… – хриплю я, обхватывая его бедра, приподнимая навстречу жаждущему телу, углубляя проникновение до самого предела.       – Да! – кричит он в экстазе, соски набухли тугими бусинами, тело – натянутая струна, готовая сорваться в пропасть наслаждения. – Не останавливайся…       Я резко вздрагиваю, выныривая из омута сна. Член твердый, как кремень, тело покрыто липким потом, в голове – сумбур и дезориентация. Провожу дрожащей рукой по лицу, с силой зажмуриваюсь, стискивая челюсти. Я не могу… не могу больше позволять себе эти ночные видения. Он преследует меня, он поселился в моей голове, в моих мыслях, поглощая меня целиком и полностью. Я – жалкий муж. Даже мимолетная мысль о другом омеге– это грязное предательство, независимо от того, какие между нами проблемы.       Нужно положить этому конец. Сбежать.       Может, податься на национальные гонки? Уехать на несколько месяцев, попытаться задушить эту наваждение в зародыше. Взять паузу в отношениях с Михо… может, тогда я начну скучать по нему. Мне необходимо тосковать по нему, необходимо осознать, что я имею. Нужно попытаться спасти то, что у нас есть. Нужно стать лучше.       Я бесшумно соскальзываю с кровати, стараясь не разбудить Михо. Пробираюсь на кухню, щелкаю выключателем, ослепляющий свет режет глаза. Хватаю стакан, наливаю ледяную воду, жадно выпиваю залпом.       Уйти. Исправить. Забыть его.       Три непосильные задачи, каждая из которых кажется непреодолимой.

***

      — Что? — взрывается Михо, скрещивая руки на груди, испепеляя меня взглядом. — На национальную гонку ты не поедешь, Гук. Слышишь? Никогда.       — Я должен, Михо. Ты же знаешь. Мы тонем, черт возьми. Мне нужно прийти в себя. Глотнуть воздуха.       — Ты просто ищешь легкий путь, — вопит он, вздергивая руки к потолку, словно призывая небеса в свидетели моей низости. — Не будь таким трусом! Хочешь поставить точку? Так поставь ее, чтоб искры полетели!       — Да чтоб тебя, — рычу я в ответ. — Думаешь, мы тут в парке аттракционов? Конечно, нет, ведь тебе плевать! Но так больше не может продолжаться. Я пытаюсь, понимаешь? Пытаюсь склеить то, что, уверен, давно разбито вдребезги.       — Ты делаешь все это ради Юрима, — голос Михо сочится ядом, — потому что знаешь, как только ты уйдешь, я не позволю тебе его видеть. Ты боишься потерять сына, а не меня!       В его словах и правда, и ложь. Юрим — главная причина, мой компас, мой якорь. Он заслуживает целую, любящую семью. И да, я знаю, Михо сделает все, чтобы вырвать его из моей жизни, если я уйду. Эта мысль – нож, вонзающийся в сердце. Но дело не только в этом. Я не хочу, чтобы Михо ненавидел меня. Хочу сохранить хоть что-то между нами, дать нам обоим шанс на искупление. — Ты ошибаешься, — возражаю я, стараясь говорить ровно. — Я делаю это ради нас всех.       Он лишь качает головой, не веря ни единому моему слову.       — Тогда езжай, — глухо бросает он. — Но не надейся, что я буду ждать тебя у окна.       — Черт возьми, Михо, ты хочешь развода? Ты этого хочешь? Если да, давай покончим с этим сейчас, чтобы не мучить друг друга дальше. Я не могу сражаться в одиночку, если ты не хочешь. Если ты хочешь все это закончить, то, ради всего святого, заканчивай!       В его глазах плещется изумление. Он мотает головой, словно пытаясь стряхнуть с себя наваждение.       — Я… я не хочу заканчивать. Я просто… просто…       — Я понимаю, — говорю я, вдруг осознавая, как он мечется между желанием и страхом. — Поэтому ты должен меня отпустить. Всего на несколько месяцев. Это поможет нам обоим.       Он смотрит на меня долгим, пронзительным взглядом и медленно кивает.       — Хорошо, — выдыхает он. Голос усталый, сломанный, под стать моему. — Хорошо, Гук.