Жизнь после смерти

      Чимин       Месяц спустя…       — Нет, Чимин, — Хосок обрушивает свой отказ, словно удар грома, сотрясая стол кулаком. — Ты не поедешь. Я сказал — нет, и точка.       Я скрещиваю руки на груди, а сердце сжимается от терпкой смеси обиды и тоски. За этот месяц я возненавидел Хосока с невиданной прежде силой. Все в нем, каждая мелочь, кажется неправильной, чужой… Он — не Гук. И я ненавижу себя за эту мысль. Больше всего я ненавижу то, что скучаю по Гуку. Нестерпимо скучаю. Месяц тянется, как вечность, а я знаю, что он сейчас на национальных гонках. Мир без него потерял свои краски.       Я словно заблудился в лабиринте.       — Ты не можешь мне указывать, — цежу я сквозь зубы, голос сочится ледяным презрением. С каждой неделей я становлюсь к нему все холоднее.       — Могу, Чимин. Потому что без меня и твоего отца ты бы пропал.       Я всего лишь спросил, могу ли поехать с Юнги на соревнования в Австралию. Но он даже слушать не хочет, особенно про Юнги. Я заявил, что поеду в любом случае, но без его денег или поддержки отца мне это не по карману. Обидно до боли. Мы ведь вместе, но он играет роль хозяина. Он решает все, и его «нет» — закон.       — Почему это вызывает такую бурю?       Его взгляд не нуждается в словах, в нем предостережение и укор.       — Потому что мне неприятен Юнги, я ему не доверяю. Как бы ты себя чувствовал, если бы я уехал с другим омегой?       Я тяжело вздыхаю, признавая его правоту. Возможно, я ищу лишь повод сбежать.       — Ладно, Хосок. Если тебе так не нравится, я останусь.       Он кивает, расправляя плечи, словно сбрасывая с себя груз.       — Именно. Останешься здесь. А я сейчас на работу. Вернусь поздно и свожу тебя куда-нибудь на ужин.       Я вяло киваю, глядя, как он уходит. Почему с каждым ударом часов мое сердце разрывается на все больше и больше осколков?

***

      Он снова не приехал. Не забрал на обещанный ужин. Лишь сухое сообщение: «Задержусь на работе».       Приехать, сорвать короткую передышку в объятиях, и снова умчаться – вот и вся его разрядка после утомительных будней.       И тогда я решил сделать единственное, что казалось разумным в тот момент. Обнаружил запылившуюся бутылку соджу, вышел на террасу, и начал пить. Я редко позволяю себе подобную слабость. Танцы выматывают, требуют сил и неустанного контроля. Диета не то чтобы строгая, как у профессиональных танцоров, но и распускать себя я не имею права.       Поэтому алкоголь – редкий гость в моей жизни. А потому и действует молниеносно.       Сейчас я сверлю взглядом экран телефона, отчаянно уговаривая себя не писать Гуку. Ненормально жаждать узнать, как он. Ненормально даже думать о нём. Он ушел. Ушел из-за меня. Сообщение может лишь усугубить ситуацию, но мне необходимо знать. Нужно убедиться, что он в курсе моего желания… что есть хотя бы крохотная надежда на возвращение дружбы.       Но пальцы предательски выводят совсем иные слова. Шесть раз начинаю, удаляю, срываюсь на крик от собственного бессилия. И то, что в итоге отправляю, вызывает лишь приступ стыда. Это же послание от глупой, наивной девчонки, упорно не желающей видеть очевидное. Не стоило писать ничего. Абсолютно. Но пьяный разум, как известно, – плохой советчик.       Чимин: Я знаю… Знаю, что мне не должно быть дела… я… я не могу перестать думать о том, что произошло и… ну… черт… Хочу, чтобы ты знал – я скучаю по тебе, Гук. Просто скучаю… до боли.       Швыряю телефон на каменный пол террасы, роняя голову на руки. А вдруг его муж был рядом? А вдруг он прочитает это жалкое признание? Когда я успел так низко пасть? Когда превратился в того омегу, которого сам бы презирал? Когда перестал видеть границы и перешагнул черту дозволенного? Я предал друзей, семью, самого себя… но не могу перестать желать то, что мне никогда не будет принадлежать.       Я – отвратительный человек.       Поднимаю бутылку, прикладываюсь прямо к горлышку, слишком уставший, чтобы искать рюмку. Обжигающая жидкость скользит по горлу, разливаясь неприятным теплом внутри. Сердце болезненно сжимается, к глазам подступают слезы. Поднимаюсь, словно во сне, иду в дом, падаю на диван, свернувшись в жалкий комок. Закрываю глаза, пытаясь забыться, изгнать из памяти эти навязчивые мысли, не дающие покоя моей душе.       Видимо, я провалился в беспокойный сон, потому что просыпаюсь от настойчивого стука в дверь. Больше минуты пытаюсь сфокусировать взгляд, и, когда это наконец удается, стук становится громче и требовательнее. Растираю лицо руками, поднимаюсь на ватных ногах. Не представляю, кто это может быть. У Хосока есть ключи, а на часах наверняка уже далеко за полночь. Неужели Юнги? Или даже Джи?       Подхожу к двери, пытаясь пригладить растрепавшиеся волосы, прежде чем открыть.       На пороге стоит Гук.       Несколько раз моргаю в недоумении. Этого не может быть. Гук должен быть далеко. Почему он здесь? Смотрю на него, не в силах выдавить из себя ни слова. Альфа смотрит в ответ, глаза – два темных омута, полных напряжения. Он выглядит потрясающе. Кажется, прошла целая вечность с нашей последней встречи, и его внезапное появление ослепляет меня. Черная облегающая футболка, черные джинсы, грубые ботинки – воплощение порока. Взъерошенные волосы, легкая щетина на щеках и подбородке…       Он чертовски притягателен.       – Гук? – шепчу я, не веря своим глазам. – Я думал, ты уехал.       Он смотрит на меня так, словно хочет поглотить, завладеть мной целиком, сжать до хруста в своих сильных, идеальных руках.       – Он здесь? – спрашивает он хриплым, низким голосом.       – Ч-что?       – Он здесь? Хосок здесь?       – Д-да… – запинаюсь я, не понимая.       – Нет, – сглатываю я.       Он делает шаг вперед и, застигнув меня врасплох, касается моих бедер. Его ладони скользят вверх, и Гук притягивает меня к себе, впечатывает в свое тело. Его руки горячие и сильные, от него пахнет крепким кофе и терпким табаком. Он наклоняет голову и целует меня. Так жадно, так страстно, что я забываю, как дышать, как думать, как чувствовать. Я теряю все, кроме него.       Он отстраняется, а я едва держусь на ногах. Тыльной стороной ладони он нежно касается моей щеки. Непривычный для него жест. Он наклоняется, и его дыхание обжигает мне ухо, когда он шепчет:       – Я тоже скучал по тебе.       Он делает шаг назад, поворачивается и направляется к черному пикапу, припаркованному у ворот. Садится в машину и уезжает, оставив меня стоять на пороге, оглушенного и растерянного.       Теперь все изменится.