Seviyorum

Дин Винчестер умер. Разорванный адскими псами, протягивая руку к своей жене и улыбаясь ей. От этого Татье физически больно. Все, что связано с Дином, умирает вместе с ним. Мир теряет краски без Дина. Ей не хватает его смеха, ухмылок, влюбленных взглядов зеленых глаз и постоянно сквозящей в голосе уверенности. Татья ищет в воздухе запах Дина ― кожа, замша, кедр, зеленый лес. Она ищет его, но не находит. Это заставляет ее сходить с ума. Первые дни Татья даже не старается. Она лежит в постели, в груди одежды Дина, и кричит в нее, пока не теряет сознание. Потом просыпается и снова все начинается сначала. Она плачет в эту одежду, кричит в нее, и едва не откусывает Сэму пальцы, когда тот пытается ее поднять. ― Татья, прошу тебя, ― хрипит Сэм. — Это не ради меня… Это ради тебя. Дин бы хотел… Татья воет от боли, и Сэм замолкает. Они как призраки, склоняются по дому туда-сюда, чем-то питаются, что-то жуют, что-то пьют, чем-то занимаются ― а зачем, как, почему… Сэм понимает, что Татье хуже, чем ему, правда понимает. Дин был его братом, да. У Сэма больше никогда не будет кого-то вроде Дина, никогда, у Сэма остается только Бобби и Татья. Но у Татьи чувства ― вампирские, усиленные. Для нее Дин был всем. Действительно всем. Она поэтому плакать не может: какой смысл в слезах для той, у которой отняли весь мир? Через неделю она встает. Двигается механически, как куколка, заведенная с помощью ключика в спине. Двигаться ее заставляет Сэм. Он принес одуванчики, понятия не имея, зачем, просто увидел старую бабушку около магазина с ведром этих одуванчиков, и купил их за большую стоимость, чтобы она пораньше ушла домой. Он оставляет это ведро на кухне, идет в комнату, чтобы почитать что-нибудь сложное, математическое, чтобы отвлечься на эти проклятые расчеты, а когда выходит вечером, обнаруживает Татью на кухне. Цветов нет. ― Что ты делаешь? ― спрашивает Сэм удивленно. Татья поднимает на него бесцветные кварцевые глаза. У нее и раньше глаза были блеклые, Сэм замечает, что они у всех вампиров такие, бесцветные, прозрачные, но сейчас у Татьи еще хуже. Она мало ест, Сэм с трудом вливает в нее хотя бы пакет крови, и глаза у нее белеют, становятся серые, как у слепой. — Это каша из одуванчиков, ― едва слышно произносит Татья, смотря на него белесыми глазами. Её сдавленный хриплый голос больше напоминает шипение― Я… я делала так… однажды… не помню когда. Мне просто… захотелось. Не знаю… вкусно ли это. День серый и пасмурный, с затянутого облаками неба время от времени падают отдельные снежинки, а ветер заставляет Сэма вздрагивать и плотнее кутаться в плед. Такими были и все последующие дни: иногда Сэму кажется ― да и Татье тоже ― что это один и тот же день, внутри которого они вертятся, как ручная мышь в колесе, бегут и не могут убежать. Но эта каша вся сплошь желтая, яркая, в ней много сахара, и она кажется вкусной. Хотя ― какая каша из одуванчиков. Сэм более чем уверен, что это та еще гадость, но впервые за эти дни Татья что-то делает для него, и Сэм не может отказаться от этого. Он съест все, даже если его потом стошнит, даже если подавится и задохнется. ― Жаль, что не вино, ― смеется Сэм, и садится за стол. ― Она готова? Татья кивает. Она кладет ему совсем мало, но это оказывается действительно вкусно, и Сэм добросовестно съедает две тарелки. Улыбается. Татья смотрит на него и не улыбается, но кивает, когда Сэм ее благодарит. Сэм думает, как это она вылезла из груды одежды Дина, пока не замечает, что она сидит в рубашке Дина, в его джинсах, которые стянуты ремнем на ее талии безумно туго. Она сидит, окруженная его запахом… а потом Сэм понимает, в чем проблема. Прошла уже неделя. ― Запаха больше нет? ― спрашивает он шепотом, и тяжело сглатывает ком в горле. Татья качает головой. Ее бесцветные глаза начинают плакать, и она уходит в комнату. Сэм идет за ней. ― Татья, ― зовет Сэм. Татья смотрит на него. Сэм подходит и обнимает ее. Руки Татьи оплетают его, тонкие, но удивительно сильные, и Сэм ощущает исходящий от неё запах — запах сырости, ила и смерти. И запах Дина. Совсем немного. ― Я люблю тебя, сестренка. Татья кивает. Сэм понимает, что он делает, но он это делает. Он дает Татье новый смысл. Пусть заботится о нем. А он будет заботиться о ней. На какое-то время и этого хватит. Татья все еще мало ест. Белоснежная кожа, которую когда-то любил целовать Дин, покрывается пятнами и приобретает цвет прокисшего молока. На щеках и шее виднеются тёмные шрамы. Волосы, некогда иссиня-черные и шелковистые, тускнеют, становятся ломкими и сухими даже на вид. И она так исхудала... Татья превращается в скелет, в тень самой себя. Сэм делает второй шаг к ней на встречу. Он обнаруживает, что время пришло, когда Татья уже не зарывается в кучу вещей. Она просто сидит на кровати Дина и смотрит в окно. ― Татья, ― мягко говорит он. ― Давай… давай постираем вещи Дина и уберем, раз запаха больше нет. Сложим их в шкаф, а? Он думает, что Татья сейчас кинется на него. Это последняя часть Дина, которая у нее осталась ― точнее, почти последняя. Она кинется на него, разорвет, порвет на куски, а потом убьет сама себя где-нибудь. Это будет интересный конец для них всех, с того света они, может, уговорят ангелов вытащить Дина из ада ― он же так много сделал для этого чертового мира, хоть небольшую комнатушку в раю заслужил. Татья смотрит на него и осторожно кивает. ― Давай, ― глубокий голос до костей пробирает, хочется поежиться и закрыться от него на семь замков. Они собирают все вещи Дина в гостиной. Перебирают, рассматривают в абсолютном молчании. Делят. Сэму одежда брата не впрок, но он забирает старый кошелек, какие-то блокноты, веревочные браслеты, старое отцовское кольцо. Несколько особенно больших рубашек Дина приходится ему впору. Татья загребает себе все остальное. Потом они оба смотрят на то, как одежда крутится в стиральной машинке. Она даже жалеет, что ребенок Лизы Брейден не сын Дина ― похожий на него, но не его. Так бы она хотя бы иногда навещала его и видела в глазах этого мальчишки своего мужа, который так же тепло и ясно, как раньше, улыбается ей. Но мальчик заметно изменяется за все эти месяцы, и в нем нет ничего от Дина ― круглое лицо, маленькие глаза, посветлевшие волосы. Это не сын Дина. От Дина ничего не остается. Уже ничего. Даже запаха. Руки Татьи начинают дрожать. Сэм смотрит на нее, впервые за все время одетую в свою привычную одежду, и вдруг замечает, что вместо предплечья у нее кровавое месиво. ― Что это? ― Я неудачно подставилась под адского пса, ― шепчет она сухими губами. ― Он отшвырнул меня и принялся за Дина. Сэм кивает. Потом притаскивает ей десять пакетов донорской крови, и заставляет Татью выпить столько, сколько необходимо, пока плечо не заживает, кожа не приобретет нормальный цвет, а в глазах не появится хоть немного голубизны. После этого он позволяет Татье снова уйти. Календарь равнодушно отсчитывает дни. Время течет самовольно, не спрашивая разрешения у двух одинаково одиноких жильцов холодной квартирки. Но с каждым новым днём совместная жизнь Сэма и Татьи всё больше и больше входит в нормальное русло. Ну, разумеется, если всё то, что происходит между ними, можно назвать нормальным. Перед сном Татья бродит несколько минут по короткому коридору, и несколько раз желает Сэму спокойной ночи. Сэм каждое утро делает им кофе ― себе кружку черного кофе без сахара, адски горячи, невыносимый горький и кислый, такой, что, когда Татья сделала на пробу один глоток, у нее скулы свело болезненным спазмом, а для Татьи ― с огромным количеством сахара и взбитыми сливками. Раз в два дня они вместе убираются, наводят чистоту. Готовят они по очереди. Почти не разговаривают с друг другом, закрываются в комнатах, но периодически смотрят вместе какую-нибудь программу по телевизору. Дина они не сжигают ― ни у него, ни у нее не поднялась тогда рука. Поэтому следующим важным этапом Сэм считает посещение могилы брата спустя месяц после его смерти. Татья физически возвращается в норму ― такая же идеальная, идеальный рост, идеальный вес, идеальные черты лица, безусловное и неоспоримое чувство стиля. В одежде Дина она выглядит еще более худой, чем обычно. Она останавливает за несколько метров до могилы. Ее вампирские глаза уже способны различить надпись на одиноком могильном камне. ― Я… я не знаю, Сэм, ― говорит она. ― Я не думаю, что хочу. Она не была здесь после похорон, где визжала и кричала в небо, смотря на то, как гроб с Дином закапывают. Она упала на землю и вцепилась в землю свежезакопанной могилы, и Сэм переживал, что она собиралась выкопать Дина, но Татья просто ревела и кричала, и орала, и плакала. Сейчас она просверливает Сэма насквозь своими отвратительно пустыми серыми глазами, и Сэма рвет пополам от этой безразличности. ― Так надо, ― говорит Сэм. ― Прошел почти месяц. Мы должны увидеть… его. Татья медлит, но потом плетется за ним. Они стоят перед надгробным камнем с самой банальной надписью на свете. «Дин Винчестер. Сын, брат, муж. Вечная память». Татья поджимает губы и снова начинает плакать. Они стоят так минуту, две. Становится неуютно. ― Ты знаешь, что надо говорить? ― спрашивает Сэм наконец. Татья качает головой. ― Я тоже нет, ― выдыхает он, и приступает к работе. Убирает траву, сорняки, протирает надгробье, старые качели ― которые сделал еще Джон Винчестер для своей жены Мэри ― отряхивает лавочку и подкрашивает ее. Татья хочет ему помочь, но ее ноги приморожены к земле. Она смотрит на могилу и плачет. Бесшумно, вампирам нужно дыхание для охоты, не для жизни, поэтому она просто перестает дышать ― конечно, весь организм тут же бунтует, потому что ему перекрыли такой важный канал ориентирования в мире и контроля над ситуацией. Это помогает не всхлипывать, а плакать бесшумно, слезы просто катятся по ее щекам. Что она может сказать своему мужу? Он в Аду, вряд ли его душа услышит, что она говорит или думает. Сэм тоже это понимает ― поэтому не настаивает. Но Татье хочется. По-настоящему хочется. Хочется отдать дань уважения. Сказать, что она очень старается заботиться о Сэме ― и о себе. И то, и другое получается плохо, но она старается. Что очень хочет, чтобы Сэм никогда больше не чувствовал себя одиноким. Ей кажется, будь она на месте Дина, ей бы очень хотелось, чтобы кто-то любил его брата и заботился о нем. Но Татья только криво усмехается. ― Прости меня, ― вдруг говорит она. ― Прости, Дин. Я пытаюсь… но я не справляюсь. Больше сказать нечего. Он все равно ее не слышит. Она даже не будет обещать, что постарается. Потому что там, где Дин сейчас, он не услышит. Это, наверное, самое плохое в его смерти. Его брат, его жена ― они точно знают, что Дин в Аду. Точно это знают… По-настоящему жуткая истерика, когда слова не остановить, а дыхание перехватывает. Слезы текут по щекам, и Татье кажется, что если она сейчас вдохнет, то это будет самый ужасный и отвратительный всхлип в истории человечества. Поэтому она не начинает дышать. Они похоронили Дина на старом дворе их дома ― Татья выкупила его после того, как Дженни и двое её детей, Сари и Ричи ― бывшие хозяева дома ― съехали оттуда. Дина хоронили прямо под деревом на заднем дворе, но Татья отказалась жить в этом доме. Сэм тоже не в особом восторге от этой мысли, поэтому они живут в Лоуренсе, но подальше от этого дома. Сэма гложет вина, что он делает это, пользуясь деньгами Татьи, но им надо где-то жить, чем-то питаться, и пока Сэм честно пытается понять, как взломать банковскую систему, чтобы его не нашли, он живет за счет Татьи. Вряд ли, конечно, Татью это волнует. Когда она сможет соображать трезво и немного свободнее дышать ― Сэму хотелось верить в «когда», а не «если» ― она явно не обидеться. Потом они снова становятся перед могилой. ― Мы можем идти, ― сдавленно говорит Сэм. Татья вдруг качает головой. ― Погоди минуту. Она идет к машине, и через пару секунд возвращается с кустом красных роз в руках. Опускаясь на колени ― одежда Дина видала и худшее обращение ― и пару минут вкапывает куст в то место, где в гробу находится голова Дина. Потом отряхивает руки. ― На могиле моей матери растут красные розы, ― объяснят Татья, поднимаясь. ― Банально, но пусть они будут и здесь. В конце концов, красные розы ― сильная любовь. А я Дина любила безумно. ― Да, ― вдруг говорит Сэм. ― Я знаю. Он вдруг думает, что Татье важно, чтобы это знали. Что она любила Дина. У Сэма иссякают силы, ноги подкашиваются, как подрубленные, и он падает на колени перед могилой брата, закрывает лицо руками. Плечи начинают трястись сами собой, и все невыплаканные слёзы, о которых Сэм запрещал себе даже думать, льются на землю. Руки Татьи ложатся на спину Сэма, и тот сначала дергается от их ледяного прикосновения, но потом привыкает и изливают слёзы, пока Татья, совсем как в далёком детстве, в одном единственном воспоминание о ней, гладит его, перебирает волосы, прижимает к себе. Татья задумчиво смотрит куда-то вдаль, и губы её впервые за многие дни трогает улыбка. И пусть улыбается она сейчас не мстительно или злорадно, эта улыбка была лишь тенью той, что освещала когда-то лицо живой Татьи, и всякий, кто увидел бы её, содрогнулся от страха. *** Татья продолжает жить. Сомнительно, но продолжает. Они с Сэмом меняют дом на хорошо отапливаемую квартиру в другом штате, занимаются охотой, думают, как разобраться с Лилит. У них много дел на самом деле. И много проблем. Они оба делают тату-мехенди, которые скрывают их от демонов, и теперь пьют индийские травы раз в неделю, чтобы закрепить эффект. Лилит их не может найти. Но они находят Руби. Это заставляет Татью не просто двигаться, а д в и г а т ь с я, потому что какого черта эта демоница пытается втянуть Сэма в войну, которая его убьет. Татья близка к тому, чтобы вырвать ей волосы и разобраться по органам, потому что… ― Я ей не доверяю! ― заявляет Татья, складывая руки на груди. ― Я тоже, ― выдыхает Сэм. ― Я более чем уверен, что она предательница. Но, с другой стороны, может она приведет Лилит к нам. Просто надо сделать так, чтобы мы были готовы ее встретить. Татья поджимает губы, но кивает. ― Сэм, ― медленно цедит она. ― Я понимаю, правда понимаю… Но давай мы избавимся от Руби, от Лилит, а ты влюбляйся в кого хочешь. Сэм выдыхает, но кивает. Он не собирается спорить с Татьей ― сам понимает, что ничего хорошего от симпатии к Руби не будет. Ему надо держаться ближе к Татье, к рассудительной и холодной Татье, к своей собранной и умной невестке. Она права ― разберутся с демонами, а потом… а потом Сэм найдет себе какую-нибудь свою вампиршу или ведьму. Или как у них там жизнь сложиться, может вовсе охоту бросит. Татья начинает быстро двигаться. Они занимаются охотой, занимаются поимкой Лилит, медленно и методично изничтожая демонов. У Татьи повышается аппетит, она много ест и выглядит прекрасно. Много смеется. У нее блестят глаза. От нее всегда пахнет кровью. Сэм не понимает. Со смерти Дина прошло полтора месяца. Он рад, что Татья снова в себе, что она продолжает жить, как Дин и хотел, что они держатся вместе, помогают друг другу, поддерживают друг друга… А потом Сэм видит. Видит белую дорожку на журнальном столике. Вы знаете, что вампиры могут стать наркоманами? А вот Сэм Винчестер теперь знает, что да. ― Татья! Татья заходит в комнату и смотрит сначала на него, потом на кокаиновую дорожку на столике, потом обратно. У нее ярко-голубые глаза. Она растерянно улыбается. ― Сэм, ― произносит она мягким, ласковым голосом, боль в котором никак не погаснет. Сэм понимает, что и он себя, и его обманывают. Не пережила это Татья. И не переживет никогда. Она просто нашла способ продлить свою жизнь, не изнывая от боли, не вопя и не уничтожая себя изнутри. ― Это так тяжело... — услышав ее голос, Сэм ошарашенно замирает. — Мне впервые так трудно без кого-то. Каждую секунду, мне всё больше хотелось плюнуть на собственную гордость и просто умереть… Я вижу его лицо, я слышу его голос, я чувствую его запах… Я не проживу так еще несколько дней, Сэм, не то что лет. ― А может это от кокаина и происходит! ― горько говорит Сэм. Он многого ожидал, но не этого. ― Галлюцинации.. Татья качает головой. ― Это действует как обезболивающе на душу, ― объясняет Татья. ― А когда боли нет, то я могу двигаться дальше. Сомнительно, но могу. Этого должно хватить… Она не договаривает, но он понимает. Этого должно хватить до того момента, как они справятся, и Татья перестанет быть нужна Сэму. Сэм качает головой. Татья подходит и берет его за руку. ― Позволь мне, Сэм. Я не могу так, Сэм. Я не могу без него, Сэм. Я люблю его, Сэм. Я умру без него, Сэм. Сэм. Сэм. Сэм. Сэм ― против. Но что он может сделать? Он честно пытается говорить с ней, объяснить что-то, но Татья тогда лишь улыбается и говорит тоже самое, что до этого. Под конец Сэм решает, что худой мир лучше доброй ссоры, и смиряется. В конце концов, Татья явно не умрет от рака, а сидит на своих «антидепрессантах» ради них обоих. Если ей так легче ― пусть. Татья ведет себя как приличный вампир. Как приличный вампир-наркоман. Она не устраивает из их квартир притоны, Сэм вообще не видит, как она что-то употребляет, та кокаиновая дорожка ― единственное, что он видел. Но легко угадать, когда Татья принимает, а когда ― нет. У нее нет ломки в привычном понимание этого слова, но, когда действие наркотиков спадает, она оглядывается и понимает, что Дина нет. Глаза у нее тускнеют, движению замедляются. Если она знает, что скоро примет новую дозу, то может спокойно существовать. Если нет ― начинает нервничать. Потому что она не хочет жить в мире, где нет Дина. Сэм позволяет ей это. Татья все равно себя не обманывает. Она знает, что Дина нет, просто под действием химического агента легче не обращать на это внимание. Татья смотрит на мир через толстое стекло, но так легче. Правда легче. Этот вид медленного самоубийства помогает ей отпустить собственное безумие, избавиться от боли хотя бы на время, чтобы лезвия психологических расстройств, вшитые в ее тело, не приносили такую сильную боль. Татья слышала, что вампиры бывают зависимыми. Зависимыми от крови людей — да, но не такими как курильщики опиума. А потом мир затягивает густым туманом и крики в голове стихают. Боль в сердце притупляется. Татья плывет на волнах спокойствия и блаженства. В какой-то момент на всё становится абсолютно всё равно. Сэм в порядке. Бобби Сингер живой. Больше ей знать и не надо. Она… что будет с Татьей Татье не так уж и важно. Наркотики помогают. Доза утром, доза вечером. И жить легче. Легче двигаться, говорить, смотреть. Она улыбается, ей кажется забавные многие вещи. Она может сказать: «Сэм, там вышел классный фильм, он бы наверняка понравился Дину, не хочешь посмотреть?» ― и при этом не заорать от боли. Татья может видеть его вещи, сложенные в ее шкафу рядом с ее собственными, видеть одежду и браслеты Дина на Сэме, и не испытывает желание разбить себе голову об стены. А еще, если принять их много, в том состояние, когда у людей случается передоз, она лежит на кровати, ее тело потряхивает, как от разрядов тока ― и тогда она видит Дина. Она слишком хорошо понимает, что это не Дин, ее галлюцинация совсем не пахнет, но она выглядит как Дин. Он приходит к ней, улыбается, целует ее. ― Моя жена, ― говорит он. Его рот будто полон земли. ― Скажи мне, как у тебя дела? Они разговаривают ― Татья достаточно в своем уме, чтобы не допускать физическую близость с тем, кто уже мертв и кого не существует. Поэтому они просто сидят, обнимаются, разговаривают ― хотя, в основном говорит Татья, Дин лишь иногда говорит, что все хорошо. А что он еще скажет ― эта иллюзия, рожденная ее воспаленным, усталым, отравленным разумом? ― Я, правда, думаю, что тебе надо перестать это делать, любимая, ― Дин гладит ее по волосам. ― Каждая сложность, каждый тупик — это, прежде всего, шанс заглянуть в самих себя. Переоценить, переосмыслить и отпустить себя прежних. Свои страхи, ожидания, опасения. И начать все сначала. Каждая потеря — это не только конец, но и начало чего-то нового. Совсем не похожего на то, что было. ― Твоя смерть — это больше, чем какая-либо сложность, тупик или потеря, ― говорит Татья, сжимая руку Дина. — Это настоящий конец света. Для меня все конечно, Дин. Я просто хочу быть уверенной, что Сэм будет в безопасности, умереть и найти тебя, где бы ты не был. А пока у меня нет этой возможности, я принимаю эти наркотики, чтобы… чтобы… ― Чтобы я был рядом, да, ― Дин устало выдыхает. Совсем как настоящий Дин. ― Но меня здесь нет, Татья, нет. ― Пусть так, ― Татья соглашается, потому что она не идиотка. ― Но я могу быть с тобой, разговаривать с тобой. Я пыталась тебя оплакивать. Поверь мне, я прошла через это. И я очень старалась. Но каждый раз, когда я думаю, что больше тебя не увижу, мне кажется, что я умру. ― Я знаю, что это больно, но есть способы пережить это по-другому. Татья устало закрывает глаза. В руках Дина холодно, но они держат крепко и уверенно. ― Мы все пытаемся жить дальше, ― Татья хмыкает. ― Они пытаются. Я просто хочу дожить до того момента, когда смогу отправиться на поиски тебя. Нельзя меня осуждать за то, что я это делаю по-своему, Дин, нельзя. Дин переплетает их пальцы. ― Я люблю тебя, где бы я не был, Татья. ― Я тоже люблю тебя, Дин. Она делает это так, чтобы Сэм не знал. Дин ей говорит: «Ты делаешь это как подросток, у которого шалят гормоны, и он пользуется вибратором втайне от родителей». Он прав. Даже его иллюзия права. Но у Татьи нет других вариантов, просто нет. Она не знает, как прожить еще один день без Дина. В какой-то момент Дин не приходит, и у Татьи чернеет перед глазами. Она не помнит, что происходит, она просто идет куда-то, идет очень быстро, и оказывается где-то… где-то… Сэм находит ее следующим утром. Татья не уходит, не предупредив ее. Он находит Татью на могиле Дина. Вампир лежит на влажной земле, раскинув руки, глядя в серое мрачное небо. Приближается гроза. Воздух будто наэлектризовался. Повис тяжёлый, удушливый аромат близящегося дождя. Но вампира это не волнует. Светлые пальцы сжимают комья земли. Татья смотрит на аккуратный холмик могилы и надгробья. С изображения на неё смотрит очаровательный мужчина. Каштановые волосы были подстрижены по последней моде, тонкие черты лица изломаны старыми травмами — кривоватый нос, шрам на подбородке и губе. Однако одного взгляда зеленых глаз, чей цвет надгробие передать не может, хватает чтобы навсегда остаться в плену этого странного, притягательного мужчины. Татья прижимается щекой к земле, положив руку на насыпь. Так ей кажется будто она способная обнять своего мужа. Что толку от бессмертной жизни, если ты не можешь вырвать у смерти дорогих сердцу людей. Вампир криво усмехается, жмуря глаза. Сэм позволяет Татье лежать на могиле Дина, пока та не встает сама. Отряхивает одежду Винчестера и смотрит на надгробье. Потом смотрит на Сэма. Сэм смотрит на нее. Татья понимает, что Сэм пытается жить дальше, а она ― нет. Сэм справляется, плохо, но справляется, а она ― нет. Не Татья заботится о Сэме. Сэм заботится о Татье. И позволяет думать, что она заботится. *** Кокаин вызывает у вампира голод. Но Татья ― хороший вампир. Хороший вампир-наркоман. Она отваливает огромные сумму за пакеты крови и сдерживает свой голод. Татья не убивает людей, как хороший вампир. Пока Руби не открывает свою сущность. Это один взгляд, одно слово, один намек. Одно предложение. ― Сэм должен перестать страдать херней, и начать бороться с Лилит, черти вас раздери. «Страдать херней» — значит скорбеть по брату. Значит тащить Татью в будущее, которое она видеть не хочет. Значит прекратить быть человеком и стать кем-то, похожим на Руби. Сэм каменеет. В его глазах гаснет любой признак симпатии. Он смотрит на Татью. Вампир стискивает челюсть, хрустит кулаками, подавляя рвущиеся наружу чувства. Татья смотрит на Сэма. Сэм смотрит на Татью. Сэм делает шаг назад и отводит взгляд. Татья бросается вперед. Татья голодная вампир-наркоманка, а Руби до последнего не понимает, что происходит. Татья впивается ей в шею клыками, рвет, разрывает, выдирает кадык. Тело Руби спазматически дергается, когда демон пытается покинуть оболочку, но не может ― ловушки нарисованы везде в этой квартире, просто спрятаны. Татья не хочет терять человеческий облик, но дело уже не в голосе. Убийство Руби ― вопрос безопасности. Кровь демона горькая и холодная. Татья больше не кусает ее, она крошит тело Руби, а потом выпрямляется. Выпалывает сгусток крови Руби ей в лицо. ― Мерзость, ― говорит она. ― Такая же как и ты. Она отходит, Сэм протягивает ей полотенце, Руби хрипит на полу. Татья презрительно вытирает лицо. Сэм подходит к Руби и стреляет ей прямо в сердце из Кольта. Потом смотрит на Татью. Когда женщина не может плакать, это страшно. Слёзы заканчиваются, а вся невыплаканная боль навсегда остаётся внутри. Татья смотрит на Сэма и щелкает языком. Морщится, как ребенок, и выпячивает язык. Кривит лицо, будто съела лимон. ― Гадость. Сэм хрипло смеется. С момента смерти Дина проходит четыре месяца. И чего они добиваются за это? Подчищают демонов, пытаясь добраться до Лилит, узнают больше о планах Лилит, убивают приспешников Лилит по пути к ней. Татья ― вампир-наркоман, а у Сэма скоро начнет ехать крыша. Он сидит на антидепрессантах без рецепта, глотая их пачками. Сэму пора собраться и избавить Татью от зависимости, и вытащить себя. Так же нельзя, в самом деле. Но когда утром и вечером Татья обращает на него нежный расплывающийся взгляд, застеленный лёгкой дымкой, и красные, точно маков цвет, щёки, в груди охотника что-то болезненно щёлкает, заставляя покорно переносить срок на еще один день. Имеет ли он право вытащить Татью из сладкого мира грез и вернуть в суровую реальность, где ее любимого мужа нет и больше никогда не будет? Имеет ли он право требовать от Татьи расстаться с этой сладкой иллюзией? Ответ слишком очевиден. Поэтому Сэм каждый раз говорит себе: «Сделаю это завтра». Завтра, которое никогда не наступает. *** Спустя сорок лет в Аду Дин Винчестер возвращается в мир живых. Вот Дин находится в Аду, а вот внезапно оказывается в каком-то тёмном и душном ящике. Выбравшись оттуда, он понимает, что только что буквально восстал из собственной могилы. Трава на несколько метров вокруг иссушена, а деревья повалены. Он узнает дом, в котором прошли первые четыре года его жизни. Сэм и Татья похоронили его здесь. Еды в доме нет, зато есть одежды, и Дин быстро переодевается. В голове у него все путается и звенит, но план действия выстраивается легко. Переодеваясь, в зеркале Дин замечает ожог на своём плече в форме чьей-то ладони. Когда он собирается уходить, слышится пронзительный звук и сами по себе включаются электроприборы. Дин принимается засыпать окна солью, но звук становится совсем невыносимым, стёкла вылетают, и он падает на пол, зажимая уши руками. Всё заканчивается так же внезапно, как и началось. Раннее утро. Побродив по окрестностям, Дин находит закрытый магазин, где запасается едой, водой и украденными из кассы деньгами. Найдя телефонную будку, Дин звонит Бобби Сингеру, но тот не верит, что это действительно он, а когда Дин перезванивает во второй раз, угрожает ему смертью. Заприметив старый, но, к счастью, исправный автомобиль, Дин заводит его и направляется к Бобби. Когда он появляется на пороге, тот практически сразу же нападает на него, считая, что перед ним нечисть, принявшая облик Дина, но, порезав себя серебряным ножом и получив порцию святой воды в лицо, Дин всё же убеждает Бобби, что он настоящий. Они легко находят место, где живет Татья и Сэм. Как выясняется, Сэм и Татья весьма преуспели в убийстве демонов. Дин ими гордиться. Сердце у него бешено бьется, пока он сидит на пассажирском сидение машины Бобби. «Черт, ― думает Дин. ― Уже совсем скоро увижу их… Увижу ее.» Дин идет первым, Бобби чуть медлит. Дин открывает дверь квартиры, у него трясутся руки. В квартире тихо. Огромная куртка Сэма висит в коридоре. Куртка Дина висит рядом. «Наверное, Татья ее носит» ― думает Дин, и в его груди поднимается волна нежности и жалости по отношению к собственной жене. Бедная его Татья, как же она мучилась все это время, представить странно. ― Бобби? ― зовет мягкий, ласковый голос, голос, который Дин знает слишком хорошо. Дин проходит из коридора в гостиную. Телевизор работает на кухне. Шум в соседней комнате. Диван небрежно расправлен, на нем лежит его чистая одежда. — Это я, Дин Винчестер, ― говорит он громко. Голос его дрожит. Все звуки затихают. Пару секунд нет вообще ничего. Сэм появляется из кухни, шумный, взъерошенный, недоверчивый, его глаза широко распахнуты. Дин улыбается ему. Бобби мнется за их спинами. Татья выскальзывает из комнаты. Ее глаза широко распахнуты. Она похудела, но в остальном ― также прекрасна и выглядит в порядке. Дин рад. У него на глазах появляются слезы, он улыбается, и протягивает руки, желая обнять их обоих. Она кричит, крик переходит в плачь, и она бросается к Дину. Татья воет в руках своего воскресшего мужа. Воет от горя и от боли, которые выходят из неё со слезами и со словами, которые говорит ей Дин Винчестер.