Фабантэмор

༄

      Оплонея — сердце Утэлиса. И у Хонджуна уже зудело в глазу от бесконечных восхвалений Юнхо золота ее витражей, витиеватых улочек и ярмарок, что разворачивали разномастные Сатуэли раз в четыре декады. Гордые слова отлетали от зубов Эльфа брызгами спелого винограда, рябили тугой соленый воздух и наседали на бедную человеческую голову, не видавшую и половины своего собственного мира.              — Прямо у порта есть отличная трапезная, предусмотревшая любые предпочтения, — очертив длинным пальцем трепыхавшуюся линию горизонта, Юнхо засмотрелся вдаль и застыл. Минги, едва ли не зеленый от «корабельной хвори», не сдержался и бросил под его босые ноги рыбью кость. — И рыба там тоже водится, какую Ундины разрешили для ловли.              Не побрезговав волчьими объедками, Юнхо подцепил гибкий тонкий скелетик ногтем и, шепнув пару заковыристых слов, с легкостью превратил рыбьи останки в маленькую стекляшку.              — Хонджун, тебе известно о том, что всему в Утэлисе можно даровать новую жизнь? — задал вопрос Юнхо, подкинув стекляшку в руки Человеку.              — Всему-всему?              — Если постараться — да. По крайней мере, примитивные Эльфийские заклинания отлично для того подходят, — стал разъяснять Эльф. — Если их знать, конечно же.              Минги рядом насупился. Встряхнувшись, он не стал вступать в диалог и отвел глаза к морю.              — Скажем, Фея. Ты ведь познакомился с Феями?              — Немного, — буркнул Хонджун. Видимо, Юнхо ожидал, что в некоторые подробности он окажется посвященным. — Правда, самую малость.              — Феи рождаются из цветов, — объяснил Юнхо. — И, умирая, врастают обратно в землю. И так всякий раз — слабый стебелек, новый бутон, семена в бурном цветении. Потом — жизнь Феи, достаточно короткая, к твоему сведению и, конечно же, смерть. Но выходить из цветка Фею — дело ювелирное и дотошное, просто так она ни в жизнь не появится.              — И тут нужны ваши заклинания?              — Точно, — Эльф сдержанно кивнул. — Впрочем, не всякое существо на Утэлисе обязательно перерождается. Как с этой рыбиной — ей, разве что, можно подарить новое свойство. Кость легко преобразовать в драгоценный камень, потроха — в ягодники, а из опавшей листвы Сатуэли даже ткут полотна.              — Голову он тебе пудрит, — взъелся Минги, тюкнув Хонджуна по бедру. Смотрел он так уж зловеще. — Смерть — она есть смерть, и нет необходимости ее прятать за чудесатыми красотами. Эльфам просто нравится над смертью издеваться, сами-то живут непозволительно долго… А бедным Сатуэлям, о, Звезды, остаток жизни приходится наблюдать за скелетами своих родных, замурованными в какой-нибудь топаз! И ведь пыль с них обтирают вместо того, чтобы смириться со своей утратой.              — Откуда ты такое выдумал? — нахохлился Юнхо, резво обернув голову к вырисовавшемуся неотесанному собеседнику.              — Заходил к нам лекарь, — врозь угловатым дерзким речам, Минги вычищал из распущенных волос Юнхо мошкару — тот не обращал внимания. — Он-то смертей много повидал, только не Эльфийских. У вас, натур романтичных, все не как у приземленных. И вы тому всех учите. Но жизни… Ей-то свойственно обрываться.              — Думаешь, и Утэлис не вечен? — Юнхо скользнул по грубой ладони, отняв ее от себя, и стал собирать свои локоны в пучок.              Минги вскинул голову к Солнцу, взгляд скосил к Хонджуну, расслабленно улыбнулся.              — Это я тебя должен спрашивать, Господин Эльф. Неужто есть такое знание у Эльфов, коим ты не обладаешь?              Эльф подтянул полы своего платья, блистающего высшей чистотой. Зарумянился, подставил лоб и упругие щеки в объятия Светила; а успокоившееся море соленым веянием подхватило его так и не стянутые лентой космы. Тешили по волнам ундины. Юнхо источал дивный, молочно-пряный аромат мнимой свободы, вечной молодости и того, как в понимании Хонджуна и должна была пахнуть магия. Где-то в поджелудочной у него разросся оставленный дома пион.              Был ли конец романтичному веку Эльфа?       

      ༄

             К закату второго дня трепетные огни Оплонеи разгорелись в отдалении. Ее свет не затмевал двух Лун, застрявших над бесконечно широким морем, но играл все ярче и ярче по мере того, как судно, позаимствованное Юнхо у Сатуэлей, приближалось к вратам города. Высокие ставни, отделанные золотом лепнины и цветами из розового камня, уходили к низу в воду, а узкий помост, врезанный меж них буквой «Т», вел к городу через портовую площадь. Парусникам, пояснил Юнхо, пристало прибиваться прямо здесь — местные старожилы, портовые Сатуэли, сами отгоняют их; в то время как судам более крупным стоит причаливать к порту в части, отведенной от врат.              Стягивая вялые конечности на сушу — крепкий, устойчивый мост, — Хонджун никак не мог закрыть рта. Его внимание привлек сверкающий туман, устилающий воду вокруг города, окруженного плетеной в один сложный орнамент стеной. Золотые стебли на ней перекликались с объемными драгоценными бутонами, что отражали лунные лучи в лепестках и сердцевинках. Луна-защитница оберегала Оплонею в этом дивном, вечно цветущем саду.              — Поражает, правда? — Юнхо, обведя широким жестом воздух в направлении стены, поспешил поднять челюсть Минги, столь же изумленного. — Ты что же, из лесу и шагу за свои годы не сделал?              — Нужно было больно, — клацнул зубами Минги. — Нам, четвероногим, не понять этих изысков.              — Изыски — клевета, — оспорил Юнхо. — Эти цветы — кожа кварцевых Виверн, сброшенная ими за все те века, что Оплонея стоит и дышит. В качестве защиты, Минги, не ради выставления всех богатств Утэлиса напоказ, ими и окружили город. О Кварцевой Розе ты тоже не слышал?              — Не доводилось.              — О, бедные Волки! Утэлис обошелся с вами несправедливо, не дав вам возможности узреть ее очарования, — развернувшись спиной к городским вратам, Юнхо бросил многозначительный взгляд на своих спутников. — Пойдемте. Вам нужно отужинать поскорее, если мы еще хотим увидеть ее силу в радости двух Лун. В четырех, впрочем, роза благоухает куда ярче.              За вратами, скрытая за цветением и золотом, шумно плескалась жизнь. И шумно настолько, что Хонджун, едва отошедший от прелести по ту сторону, на пару добрых мгновений даже прикрыл глаза, пытаясь сохранить в памяти чувство, стремительно его наполнившее. Смесь запахов, отличных от тех, что держались в лесу и над морем, раззадорила его любопытство. Человеческое любопытство. Минги повел третьим ухом, подтолкнув Человека в плечо.              — Как ощущения?              — Не могу описать, — честно отозвался Хонджун. — И вряд ли смогу хоть когда-то.              Хонджун не спал. Перед ним сновали не люди — магические существа, чей каждый шаг звенел и рассыпался звездной пылью. Нет, он точно не спал. Ни в одном своем сне не сообразил бы он выдумать подобный город. Сказочный город.              У стены они повстречали Сатуэля, тут же бросившегося раскланиваться перед Юнхо. То был портовый служащий — блондинистый широкоплечий щегол в веснушках и рубахе, подпоясанной лазурной лентой. Над кожей у юнца разбегались крошечные пузырьки, а меж его пальцев, растопыренных при поклоне, Хонджун заметил тонкие перепонки. Ранее он видел их лишь у ундин, помогавших им вывести парусник из зарослей каменного лотоса и едва не утянувших их за собой в одну из многочисленных впадин.              — Странных вы гостей подобрали, Юнхо, — высказался юноша, и изо рта у него вывалились пару пузырей. — Но они все морем пропахли, ничего понять не могу.              — И не нужно, — опустив ладонь ему на макушку, Юнхо учтиво улыбнулся. — Они отправятся вместе со мной к Сонхва.              — Что-то важное?              — Важное, Ся, — кивнул Юнхо, увиливая от дальнейших расспросов. Его «гости» уже вытянулись по струнке и схватили друг друга под локти, ожидая долгих разбирательств, но скоро выяснили, что Юнхо, в общем-то, ничего объяснять и не собирался. — Отведи наш парусник к воздушной пристани, будь добр. Быть может, одна из твоих сестер всплывет, чтобы рассказать тебе эту историю за меня.              Расхохотавшись, юноша вприпрыжку унесся к вратам. Из-под его босых ног вылетали брызги, а в узком кругу Эльфа, Вервольфа и Человека особенно остро застрял хрустальный душок, который те различили лишь благодаря тому, что от морской вони он все-таки отличался.              — Кто он? — поинтересовался Хонджун.              — Ребенок морской пены, — быстро ответил Юнхо, но, повстречав недоумевающий взгляд, поспешил дополнить объяснение. — Водный Сатуэль. Они переняли некоторые черты от своих матерей, Ундин, но пахнут немного иначе — человеческим океаном, не нашим.              Кивнув в почти что понимании, Хонджун заоглядывался. Здесь, у стены, горожан почти не оказалось, но чуть дальше, на засвеченной пламенными лампами улочке, он обнаружил стайки околачивающих всевозможные двери молодых Сатуэлей. И их звенящий смех звучал отовсюду.              — К вечеру юноши и девушки любят стекаться сюда, к городской окраине, в Судьбой забытые трапезные и питейные, — завел новую гряду разъяснений Юнхо. — И их жалуют — только в молодой крови есть столько озорства и радости, способной потешить любую уставшую душу. Более же рослое поколение, что чтит Волю Утэлиса с куда большим усердием, собирается ближе к главной площади. Но не думайте, что все они существуют отдельно. Отнюдь нет — поколение учит поколение, в Оплонее совсем нет разделений. Хотя увидеть Эльфа в портовом трактире, конечно, удивительно…       

      ༄

             Сатуэли светились. Не одним лишь праздным удовольствием, а буквально. Исходя из информации, полученной от Юнхо за недолгий их вечер, то, насколько ярким будет свет, исходящий от тела существа, разрешается количеством магии, в теле скопленным. Хонджун припоминал — Есан и Уен ведь тоже свет источали, хоть ему и казалось прежде, что виной тому — чересчур яркое лунное свечение. Сам же Юнхо, кажется, пытался обойти Луну. Высшее существо ведь, как тут иначе?              — Ладно Хонджун, — разобиделся Минги. — Меня и самого за человека примут, если не обращусь! Слишком уж мы тусклые рядом с тобой.              Хонджун приподнял голову: на коже Минги, кроме побелевших рваных шрамов, не светилось ничего.              — А это, Господин Волк, пережиток прошлого, — вскинул палец Юнхо. — Давным-давно ваши же стаи вели друг на друга охоту, так что бы с тобой стало, зияй ты, будто Звезда в глубокой чистой ночи?              Разведя руками, Минги буркнул что-то нечленораздельное и даже скуксился.              — Полно тебе, — щелкнул его по носу Юнхо. Весьма добродушно. — Всем в Утэлисе известно, что после Эльфов вы, Вервольфы, носите в себе больше всего волшебства.              — Но это не практично, — активно закивал Хонджун, вторгаясь в их, бесспорно, весьма важный для чьей-то гордости диалог. — Минги, заканчивай его разговаривать! Иначе в этой светлой Эльфийской голове никогда не вспомнится мысль ни об ужине, ни о Кварцевой Розе…              — Тебе же на пользу пойдут все мои знания, — разочарованно проронил Юнхо.              — Больно уж ты умный, — фыркнул Хонджун. — Да и тусклый я никого не обману, назвавшись Перевертышем. Так что придумай лучше, как тебе, Эльфу, оправдываться, когда по Оплонее поползут слухи о человеке за твоей спиной.              Словесный поток у Юнхо, мудрейшего из ныне населявших Утэлис, прервать выяснилось невозможным. Будучи Эльфом, он, объевшийся своих изысканных питательных хлебцев еще на паруснике, даже за компанию не стал трапезничать за одним столом с Волком и Человеком. И его рот, в конце концов так ничем и не занятый, продолжал раскрываться в изречениях обо всем, на чем свет магический стоял.              Но речи о том, чтобы слушать его, и не шло. Хонджун слушал лишь восторженные бурления собственного желудка, наконец получившего что-то существеннее лесной голубики и забытого в дупле орешка. Минги же, набросившийся на томленую в молоке рыбу, и вовсе перебивал Эльфа своим чавканьем.              — И не надо на меня так смотреть, — выудив обглоданную косточку изо рта, Минги обтер пальцы о воротник своей рубахи. — Внимание тут привлекаю вовсе не я.              И он оказался прав: всякая в этом душном трактире голова, уже откланявшаяся Юнхо, все равно была повернута в сторону их компании. Еще бы! Эльф, спускавшийся с Лапура исключительно по важным-судейским и ради романтичной прогулки вдоль стены; невежественный Вервольф, которому дозволялось грубить этому самому эльфу и Человек, не знающий, что похлебку здесь принято пить, а не тормошить ложкой. Десятки голосов трещали, перекликались в пораженных вздохах и несдержанных перешептываниях. Ужин в подобном окружении становился делом, какое стоило завершить побыстрее. Хонджуну уже чудилось, будто его несварение затягивается в узел у кромки желудка. Да и еда здесь мало чем напоминала человеческую.              Однако Юнхо удалось почти убедительно заверить Хонджуна в том, что укрываться ему нет смысла. Да, Есан сделал это ранее. Да, для излишне впечатлительных Фей скрытность и не помешала бы. Но здесь, среди Сатуэлей, которым в любом случае суждено узнать о появлении в их сплоченных рядах Человека, от лишнего слуха не убудет. Да и одному из важнейших для города существ никто не сумеет выказать и толики недовольства. К тому же, миссия у них наиважнейшая — выяснить наконец о сути, заложенной в Человеческое прибытие на Священную Землю.              — Все они узнают. Больше тебе скажу… Кто-то уже обо всем осведомлен, — протянул Юнхо. Подозвав к себе пальцем Сатуэля, подпиравшего барную стойку в полуметре, он кивнул парню в сторону одной из бочек. — Только погорячее, Крис, и разлей нам в дорогу.              — Так уж тяжело будет нам попасть в Лапур? — широко зевнув, Минги утянул одну из чашек с подноса, что вынес им упомянутый Крис. Парнишка дернул носом, недовольно хмыкнув, и стремительно затерялся среди толпы.              В деревянной кружке от черного содержимого лоснился багряный пар.              — Настолько, что без пары бадей терновой горячки я потеряю с вами все свои волосы, — покачал головой Юнхо. Волосы его разметались по разверстым плечам. — Боюсь только, что вы лапы и ноги сложите уже к середине пу…              — Но ты ведь знаешь, где остановиться? — перебил эльфа Хонджун. — Не может быть такого, чтобы ты без сна и отдыха шел к нам в такую даль.              — Луна с тобой, Хонджун. Знаю, — буркнул Юнхо. — А тело Эльфа, к твоему сведению, не изнашивается. Стало быть, Минни, хозяйка постоялого двора в Ярмарочном Закоулке, уже узнавшая весть о моем прибытии в Оплонею, успела разобидеться на то, что ни в один из семи минувших дней я у нее не остановился.              Ярмарочный Закоулок скрывался в густых кронах горбатых ив, высаженных по главной площади, куда и держали дорогу путники в поздний лунный час. Ни утра, ни ночи на Утэлисе не существовало, и сутки делились на части в зависимости от того, какое из тел-покровителей заведовало небосводом в тот или иной момент. Для себя же Хонджун решил, что ночь — она и на Утэлисе ночь. От принятых местными обозначений голова его неустанно шла кругом.              А к ночи в Оплонее распускались цветы. Сатуэльские танцовщицы, угловатые юркие девчушки в струящихся юбках оттенков самой надуманной палитры, пестрили по площади вокруг возведенного в центре пыльного купола. Они пружинисто кружились, вспархивали над волнистым камнем дороги, кудрявые пальцы тянули к небу. Каблучки свитых из золота сандалий отбивали по плитам птичью трель, поступь танцовщиц была легкой, а движения возвышенными и изящными. Подобно раскрытым бутонам, они окружали один единственный — Розу из кварца, подаренного Вивернами славному городу. Крупные сверкающие лепестки размером чуть ли не с туловище кланялись кто куда — к земле, к жителям, задержавшим взгляд на их красоте; другие же раскрывали лбы к величию Звезд и двух Лун, занявших безоблачный простор. Громоздкую Розу, напитанную силой и благодарностью восхвалявших ее существ, тешил в лужице туман и сладкий-сладкий аромат. Так пахнул дивный дух Оплонеи, ее радость и ее любовь. Так пахла главная ценность Утэлиса — жизнь. И на миг Хонджун даже разделил лукавое Эльфийское желание сохранить ее во что бы то ни стало.              Захмелевший от выпитой ранее горячки, Хонджун и не опознал сразу своих ощущений. Сродни тому первому, испытанному еще в лощине под боком у Фей, сейчас они плели из его позвонков корзинки, в какие по морозцу Сатуэли станут собирать опавшую листву. Его ломило. Отступив на шаг подальше от Розы, Хонджун закрутил головой в стороны и вцепился в собственные локти. Билось в нем что-то мерзкое. Червями по спине заползли мурашки и выше — к шее, — они уже чудились толстыми змеями с пятью десятками лапок. Глотая вязкую слюну, Хонджун щурился до рези и разлеплял ресницы с усилием. Звезды, рухнувшие для него с неба, клубами мошкары забирались в уши и легкие. В обеих Лунах Хонджун видел свою слабость. Свою немоту и глухоту, в Розе — погибель. Он и позабыл об опасности близости с магией. Или Утэлису хотелось, чтобы он позабыл. И человеческая способность долго-долго игнорировать тошнотное недомогание, сколь бы натужным оно ни было, сыграла с ним злую шутку. Можно сказать, пакостную. Людское смирение сделало Хонджуна легкой мишенью для мира, одной волею способного переломать чужестранные кости. Судя по произошедшему с Есаном в лесной чаще, очень даже буквально.              У подножия кварцевого цвета, в луже тумана, слабости и жизни, Хонджун рухнул на колени, с кашлем и хрипом выпустив изо рта черные пузыри в густой крови, как если бы он наглотался стекла и изрезал себе всю трахею. Над ухом в отвращении загалдел Юнхо, но речи его Хонджун не разбирал. Его больше заботили собственные ладони, измазанные кровью и черными кляксами. Горло драло. А по ребрам зверем метался чудовищный жар.              — Отторжение, — проконстатировал Юнхо, сложив руки на груди. Где-то Хонджун это уже слышал. — Бери его на руки, Минги, и отправляйтесь в Закоулок, куда мы и держали путь, — вдруг его голос отдалился, а затем затрещал, как трещат оголенные провода. — Чего смотрите? Полно, полно, дайте мне разобраться с этой гадостью. Вы, прекратите галдеть!              Площадь заполнилась общим ворчанием. Одна из танцовщиц воскликнула, заверещала, да там и осела под исполненный любопытством гомон. Минги уносил Хонджуна, терявшего сознание ежеминутно, подальше от Сатуэльских скоплений. В густых же ивовых занавесях Хонджун, пробухтев из последних сил, окончательно провалился в лихорадочную дремоту, едва не упав с чужого горба.              Пальцы у него почернели. Меж них, зажатый бессильно, лунной тенью отливал розовый кристалл в пятнах крови.       

      ༄

             — Никогда бы не подумал, что Люди столь отходчивы, — возмущался Юнхо, обнаруживший, что к раннему утру Хонджун уже не подавал и виду о вчерашнем «происшествии». — Тебя трясло в жаре под Луной, но, стоило показаться Солнцу, как ты вовсю лакаешь молоко и чувствуешь себя живее всех ныне живых…              Фраза Юнхо, брошенная в наполовину вопросительном тоне, встретила одно лишь недалекое согласие. Но Хонджун… Действительно чувствовал себя лучше. Об отторжении, поразившем его накануне, не напоминало ничего, кроме кварцевого осколка, который Человек затолкал поглубже в карман, едва очнувшись от крепкого сна, да почерневших кончиков пальцев. Грязь, как посчитал заведомо Хонджун, с них не оттиралась ни мылом, ни медной губкой. А больше-то он ничего и не отыскал.              Сильнее угольной черноты на руках Хонджуна поразило лишь самочувствие — состояние, в котором пребывало его тело, оказалось возможным сравнить лишь с ощущением полета. Легкость, наполнившая его разум и движения, раздувшаяся по его сосудам и мышцам, несколько смущала. Теперь Хонджун понял ясно, какого это — продуктивно отдохнуть. Вот только отчего бы ему быть отдохнувшим? Ведь все то, с чем он сталкивался за время своего пребывания на Священной Земле, по большей части утягивало его силы, но никогда не возвращало обратно. Странно. И все вокруг — странно. Распутываться клубок, теперь навороченный новыми витками волшебной пряжи, никак не желал.              Об осколке Хонджун выбрал умолчать.              На постоялом дворе в Ярмарочном Закоулке тихо-мерно тлело время, близившееся к полудню. Ореол у Солнца разгорелся и дошел до того, что даже сквозь стекла ажурных окон его лучи умудрялись припечь затылок и пустить по плечам тучных меховых зайцев. Романтики в подобном пекле было столько же, сколько и в комарином укусе. Одним словом — чересчур. Минги весь чесался.              Когда лучи обогнули комнату по диагонали, а к потолку стали прибиваться залетевшие сквозь приоткрытую форточку янтарно-желтые бабочки, к ним заглянула и Хозяйка, любезно расположившая их у себя. Скорее всего, в ночи она тоже являлась — каким-то образом Хонджуну запомнились ее пышные рыжие лохмы и жемчуг, в них вплетенный. Появившись в комнате, первым делом она сунула Человеку пару склянок и маленькую зубную щетку, и уже после уселась на тумбу к стене.              — Выглядит здоровым, — утвердила она, изучив его настороженным взглядом. — Не скажу, что переживет Солнечный Мост, но Вековую Башню, быть может, и потянет.              — Так уж ты, Минни, уверена. До верхнего ряда? — усмехнулся Юнхо.              — До середины.              Хонджун в названиях не смыслил. Более того — и думать не хотел о том, что может ожидать его на пути в Лапур. И отсутствие хоть какого транспорта, в самом деле, вызывало массу вопросов. До чего непрогрессивный народ!              — Милый, мы только предусматриваем самый вероятный исход, — Минни, заметив, видимо, разгуливающую по лицу Хонджуна задумчивость, обернулась к нему. — К тому же, один Волк согласился взять на себя ответственность, если ты скоро выдохнешься.              — И где он, этот Волк?              Человек испытывал истинный людской стыд перед Минги, делающим для него непозволительно много. И к чему Волку вся эта привязанность? Морока, в конце концов.              — Я снарядила его во-от такими же баночками, — ухмыльнулась Минни и сорвалась с насиженного. — Иначе бы он издох от чесотки сегодня же. Да и ты весь чумазый, Хонджун. Из пещеры, что ли?              В каждой шутке, — разулыбался Хонджун мелькнувшей мысли, — есть доля шутки. Но Минни он об этом не поведает.       

      ༄

             Под свидетельством сгустившегося сумрака Минни, сунув по дорожному мешочку с провиантом Волку и Человеку, выставила «путешественников» за дверь своего Постоялого дома. Наказав, прочем, воротиться хоть единожды — ей Хонджун приглянулся, пусть и естество его несколько противоречило любому из порядков Утэлиса. В ответ на ее очарованность Юнхо, считавший звезды поодаль, печально усмехнулся. И в этой печали, Хонджун знал, крылась истина, озвученная Есаном еще в самом начале его пути. Хонджун им всем, по правде говоря, вреден. А пока ничего не ясно — пускай горит. И закат, и тугая коса у Хозяйки, и Третья, зловеще-красная Луна.              — Под Третьей Луной всегда принимались важные решения, — проронил Юнхо, помогая Хонджуну взобраться на спину обратившегося Волка. — И то, что я веду тебя в Лапур, тоже… по-своему важно.              Хонджун силился вспомнить, какая же из Лун стояла в день, когда он только очутился на Утэлисе. Почему и сейчас, по истечении целой декады, ничего не стало известно? Важно? Да, черт его дери, важно! Так к чему укрывать важность общим незнанием? К чему бросать квелого человеческого отпрыска в чан, до краев исполненный к этому самому человеческому отвращением? Мучать, испытывать и сызнова тянуть-топтать по всему магическому простору… К чему дарить Человеку, изгнанному со Священной твердыни, мнимую надежду? Как сейчас: отторжение, его последствия и вдруг — теплое-теплое, ласковое, нежное. Ни боли, ни ярости, ни слабости. Клятый кварцевый осколок, гремящий о забытую в кармане корейскую вону, что-то с Хонджуном сделал. Но, как он успел выяснить, делить Утэлис на плохое и хорошее — задача невыполнимая. И лучше поскорее да понадежнее загнать в кишки тревожные раздумья. Судьба, хвост бы ее. А не стоит ли и Хонджуну с ней помириться?              Декады хватило Хонджуну для того, чтобы прийти к очевидной, но абсолютно бесполезной мысли. В Судьбу на Утэлисе верили так же сильно, как верят в Господа у них, на Земле, только поголовно. И ввиду собственного атеизма в рядах родного, Судьба для Хонджуна стала не самой постижимой сутью. Но пути неверия, в отличие от нынешней Земли, Утэлис не дозволял. Вот и осталось Хонджуну, не имевшему в исчерневших руках правды, приобщиться к поклонению Судьбе. Если он перестанет противиться, кто знает, может, Утэлис и проникнется к нему хоть немного? Не добротой, так благосклонностью. Верилось, как и в Судьбу, с трудом.              Путь они держали к высоченной Башне, чей шпиль чуть не задевал небо и был виден с любого угла Оплонеи. Хонджун прикинул: по словам Юнхо, целого дня им хватит с лихвой при условии, что Минги пронесет Хонджуна на спине всю дорогу до Башни. И это утешило человека, уже подготовившегося к томительному и нудному путешествию длиной в неделю. Однако, как выяснилось немногим позже, проблема все же заключалась в самой Башне. И вовсе не в том, что по мере продвижения путников по городу и его кривым улочкам она нисколечко не приближалась, а в ее высоте. И том, что высота эта преодолевалась наискучнейшим, физически затратным способом — по лестнице.              — И вот не хотелось вам ни разу выдумать, не знаю, — канючил Хонджун, заведомо утомленный предполагаемым трудным подъемом. — Платформу какую? «Лифт» у людей называется. К чему такие сложности? Берет она и поднимается, а вам бы все взбираться, взбираться…              Юнхо мерно брел рядом и изредка опускал ладонь на лоб Минги — стряхнуть мошкару и незаметно погладить. Дослушав человеческое возмущение, он пожевал пухлую губу и, не отводя глаз от Вековой Башни, поспешил ответить:              — Знаешь, Хонджун, нынешняя свобода не далась нам так уж легко.              Хонджун привычно закатил глаза. Начинается.              — Вековая Башня для народа Утэлиса — едва ли не единственное испытание, с помощью которого мы можем выказать дань уважения и благодарности нашим предкам, этой самой свободы добившимся. Тем, кто, не испугавшись трудности, добился подписания Мирного Договора. А трудности, мой дорогой Человек, были.              — И почему не сделать из этого уважительного движения, скажем, значимую дату? Предки дали вам свободу, но, рискну предположить, вовсе не оставляли вам в наследие пожеланий изводить себя всякими Башнями. Хотя, не спорю, что, растеряв все силы, можно и до предков своих достучаться. Прямо-таки к ним и попасть, Юнхо.              — Длинный же у тебя язык, — рассмеялся Юнхо. Хонджуну нравилось, что тот, будучи Эльфом, совсем не сердился на Человеческие грубые высказывания. — Ты прав, никто нам подобного не указывал. Да и день подписания Договора празднуется всеми и всюду. Но, обрекая себя в трудность, мы напоминаем сегодняшнему Утэлису, новым поколениям, о далеком-далеком достижении наших предшественников. И это, Хонджун, наше искреннее желание. К тому же, поддерживать плиту магией было бы слишком муторно даже для Эльфа.              — Так бы сразу и сказал, — сунув язык промеж зубов, Хонджун повел головой в стороны. Красивая легенда, Мирный Договор, и в конце — честное признание. Удивительным собеседником был этот Эльф. — А что за Мирный Договор? Есан тоже о нем упоминал, кажется.              — Хонджун, — Юнхо остановился, потер пальцем переносицу и нежно улыбнулся. — Быть честным, мы с Сонхва договорились, что обучим тебя Эльфийскому.              — Это еще к чему?              — К тому, чтобы ты не был совсем бесхозным в то время, как мы выясняем все обстоятельства, — протянул Юнхо. — Хоть я и знаю много, но разъяснить тебе всю историю Утэлиса от корки до корки не сумею, и даже не из принципа. Знай, что мы, Эльфы, пьем и едим крайне мало. Но то, как иссохло мое горло за дни с тобой…              — Да ты сам виноват! — взъелся Хонджун шутливо. — Вон какие речи выдаешь, а из сути — два слова. Сам прочту, ты хотел сказать?              — Сам прочтешь.              Минги благодарно рыкнул, когда шутливая ссора Человека и Эльфа, уже было начавшая набирать новый виток аргументов, наконец прервалась. Проспорив всю дорогу и высказав друг другу по эпосу из малоприятных замечаний, они скоро добрались до лавандового поля, раскинувшегося по второй половине Оплонеи. Небольшие домишки с опаловыми крышами, низкие и пыхтящие дымчатым пухом из труб, стояли в пламенном зареве рассвета. А за их витыми заборами в спокойствии и бескрайнем умиротворении еще дремали цветочные колосья, плотно друг к другу прилегающие. По горизонту лентой тянулось преддверие восставшего ото сна Солнца. Сегодня Светило показалось Хонджуну совсем громадным.       

      ༄

             Будь проклят Утэлис, будьте прокляты Эльфы и их предки, будь проклято почтение, дань уважения и нежелание сих бледнолицых тратить магию на столь бытовую вещь, как удобство подъема и спуска в этой чудовищной Вековой Башне. Мысли Хонджуна перебегали от необходимости выдумать очередное замысловатое словцо — да так, чтобы ни в бровь и не в глаз, а сразу по лбу, — к содранному в неравном бою со склизкими ступенями колену. Минги, страховавший его своей унылой мордой позади, громогласно рычал в разных степенях расстройства, стоило Хонджуну вновь соскочить с камня. И вовсе Хонджун не виноват! Эльфы, вот уж точно, вздумали поубивать всех на этой бесконечно длинной лестнице без перил.              Антураж у Башни с величественным названием привлекательным не оказался. Более того, отсыревшие камни, чуть было не рухнувшие на голову бедному Волку, взялись глубокими трещинами и рассыпались от любого к ним касания.              — Говорят, не хочешь лавины — не кричи, — буркнул Хонджун под нос и тут же пожалел.              Прямо над ним пол, в давности, кажется, служивший узеньким балкончиком наподобие театральных, опасно затрещал. Вековая Башня, готовая сложиться карточным домиком в любой момент. А падать с высоты без парашюта Хонджун в своей жизни не планировал.              Присев передохнуть на половине пути, Хонджун ужаснулся. Не только трещины сплетали изысканный узор стен — аккуратные змеи с изумрудными глазками таились в темноте прогалов. Изредка они совали языки из дыр, хвост свешивали в затянутую туманом бездну дна и, пища, расползались по закрученным ступеням вверх и вниз. Вот и одна из них, тощая и липкая, устремилась выше. По человеческой лодыжке к сочащемуся кровью колену; след она оставляла своим тельцем мокрый и слизистый. Хонджун задержал дыхание и застыл, сколь бы сильно не хотелось ему заверещать и отлепить от себя мерзкую рептилию. Крикнет — умрет, двинется — умрет. А вот последствия контакта с верткой чешуйчатой тварью были ему ныне неизвестны.              Змея, добравшись до свежей раны, вдруг забилась и стала колотить драгоценным хвостом по заледеневшей от ужаса коже. Пошипела, потрещала, да так и посыпалась в изумрудных осколках по каждой ступени — звяк, звяк, звяк. Прикорнувший чуть ниже Минги шмыгнул носом и засопел, и его молчание Хонджун воспринял за одобрение. Такое случается, Хонджун. Не в твоем мире, но случается. И случится ни раз на особо длинной тропе.              Сколько часов, дней или пресловутых декад они околачивали хлипкую башенную лестницу, Хонджун мог лишь предположить. А по рядам окошек, едва-едва доносивших хоть какой свет в непроглядную темень внутри, Юнхо ориентировал своих спутников в том, с чем они уже успели справиться и с чем еще успеют. Чем выше они заходили, тем сильнее свет приникал к зеркалу колонны, воздвигнутой посреди башни в качестве оси. Окошки увеличивались, раскрывались, как если бы кто-то мнимый раздвигал с них полотна, расшторивал. Отраженный колонной свет к ее верхушке, к тому самому шпилю, уже скрывал за собой любые ее очертания. Изнутри башни казалось, будто шпиль и впрямь протыкает небо. И на острие шпиля держалось само Солнце.              На крыше башни развернулась каменная площадка, врезанная в массивный шпиль. Здесь же висел колокол, звеневший, как пояснил Юнхо, раз в четыре декады — когда Верховный Судья объявлял о своем схождении с Лапура.              — Впереди — только Солнечный Мост, — объявил Юнхо, не воспротивившись, впрочем, и желанию своих компаньонов припасть уставшими спинами-животами к горячим плитам. Эльф перетирал в пальцах жемчуг, подвязанный в пояс его платья, и с усмешкой разглядывал Волка, растянувшего по полу лапы. — Ну же, самое трудное мы уже минули.              — Черт с тобой, — в один голос гаркнули двое, пусть один из них и не знал достоверного значения всяких «чертей».              — Как очаровательно вас сплотили обстоятельства, — подметил Юнхо, усевшись на витые каменные перила. — Но, знаете, кое-что сплотит вас гораздо крепче…              — Только не испытания!              — Нет-нет! — залился смехом Эльф. — Я про свою магию. К вашему счастью и моему сожалению, я буду обязан с вами ей поделиться, если мы все хотим в целости и сохранности перейти эту пропасть.              И если с высотой Хонджун успел смириться и в родном Сеуле, то с раскаленным до десятка тысяч градусов навесным мостом он сталкивался впервые за свои недолгие. Мост, свитый из множества натянутых светящихся нитей, казался хрупким и ненадежным. И сколько бы Юнхо не заверял о безопасности, исключавшей, разве что, температуру «сооружения», Хонджун ни в какую не решался и носа протянуть в сторону этой замысловатой вязи.              — Я закрою глаза, — оповестил он, с опаской забираясь на спину к Минги. Сам Волк выглядел уверенным и отважным, и лишь это убеждало Хонджуна довериться подозрительной эльфийской затее. — Только объясни мне для начала, что это за Мост такой.              — Вряд ли тебя мое объяснение убедит в устойчивости его конструкции, — цокнул Юнхо. — Этот Мост сплетен солнечной нитью, только и всего. Но, погляди, сколь долговечно само Солнце… Пока оно живо, Солнечный Мост остается самым надежным во всем Утэлисе. Хонджун, тебе стоит просто поверить мне.              — А заклинание, заклинание для чего?              — Сол-неч-на-я нить, Человек, — на выдохе растянул Юнхо. — Вас в ваших людских странах совсем не учат тому, какой температурой обладает Солнце?              — И нечего огрызаться, — насупился Хонджун. А после, прижавшись лбом к волчьему темени, крепко зажмурился. — Пойдемте уже, и я ничего более не спрошу.       

      ༄

             В теплой шерсти Минги, в уже породнившемся ему запахе собаки и молока, Хонджун задремал. А очнулся, лишь ощутив шершавый плоский язык на своей щеке. То ли из радости, то ли в отчаянных попытках добудиться измотанного дорогой человеческого тела и разума, Минги исслюнявил все лицо Хонджуна.              — Послушай, это выглядит так, будто ты собираешься отгрызть ему голову, — бурчал Юнхо где-то рядом.              И там же, где располагалось это «рядом», тянуло свежей травой.              Хонджун лежал в траве. В самой настоящей траве, мягкой и сочной. Придя в себя, он тут же вскочил на неожиданно окрепшие ноги. Волк, испугавшись, тявкнул.              — Исцеляет, правда? — прозвенел Юнхо, прикрывая лоб ладонью.              — Не то слово, — согласился Хонджун. — И не вопрошай даже, а какое «то».              — И не собирался.              Улыбнувшись, спиной Юнхо завалился в пушистую густую поросль и раскинул по ней длинные бледные ноги.              Воздух здесь стоял другой.              Хонджун его втянул в легкие под завязку и в благодарности твердой, в конце-то концов, почве под ногами рассмеялся до треска в ушах. А после замер, поразившись. Неподалеку покачивался Солнечный Мост — одни лишь лоскуты-бревнышки, когда как частью, перекинутой наземь, он упирался в облака. Облака же, кучные и высокие, плыли по островной кромке и заглатывали валунные насыпи, которыми остров был вымощен. Лапур стоял на эфирных облаках под открытым сводом чистого неба, залитый Солнцем и звонкой радостью. А вокруг все зеленело.              Поначалу обрадовавшись, Хонджун вдруг замер в неверии. Своей человеческой ногой, своим отвергнутым Утэлисом духом и «враждебно настроенным» разумом он ступил в Священную Обитель. На Земли, принадлежащие высшим, каких только Свет магический видывал, существам. Королевство Эльфов, чьей красоты и силы не передал бы и Толкин. А ему что? Ни недомоганий, ни слабости, ни головокружений. Совсем недавно Хонджун, поведясь на собственную неосторожность, уже побывал у Святыни и справился с ее отторжением, лишь прибегнув к Волчьему простодушию. И не окажись Минги рядом… Хонджун решил было, что там и потерял бы себя.              Эльфы же по своим определению и мудрости склонялись более к самому могуществу, чем к заурядной Святыне. И Хонджуну — Боги, страшно представить! — наверняка предназначалось быть здесь, разве что, захороненным. Но он жив. Он жив и жив настолько, что и жить-то хотелось. Без боли и мучений, без страха и в сознании. Что-то изменилось. И это «что-то» струилось от кончиков его пальцев к запястьям стылым смогом. Это «что-то», начинавшееся с блеска розового кварца и завершавшееся чистотой мысли, Хонджуна тревожило. А может, магия наконец его приняла?              Или, сунув нос в песчаную нору, опасливо отняла узловатые лапы от неродной души.              — Куда мы теперь? — несколько расстроенный своими соображениями, проронил Хонджун. Его компаньоны, столкнувшись в очередном споре о незначительном, тянули друг друга за щеки и хвосты.              — Во дворец, — Юнхо шлепнул Минги по большой лапе с втянутыми когтями. — К Сонхва мы, как «куда»? Однако, смею предположить, что на данный момент он занят подготовлением площади к слету Виверн и прогулкой по саду.              — Тебя он отправил на другой конец света в вонючий лес, а сам обхаживает свой эпохальный сад? Юнхо, да тебя использовали! — издевательским тоном подметил Хонджун.              — Он без этого сада жить не может, — беззлобно опроверг Юнхо. — А я, вот, смотри, какого питомца подобрал. Жаль только, что на Утэлисе питомцев не заводят… А если и прибиваются сами, то связей с ними начинать не положено.              Минги разинул пасть, широко облизнувшись вишневым языком и выставив напоказ сабли клыков. Эльф скривился в поддельном умилении.       

      ༄

             Лапур оказался поистине живописным. И Хонджун бы рад написать с него картину, да не в способности или материалах дело — подобные виды, не наделенные волшебством и изыском Эльфийского исключительного долголетия, выйдут до смешного обычными. Только лишь в магическом мире, насквозь и всюду свободном, краски сохранят свою яркость, улыбки — живость, сердца — бесконечное рвение. В награду за пережитые измывательства Утэлис даровал Человеку возможность воочию узреть то, что звалось с начала мира «счастьем». Другого слова у Хонджуна не находилось.              Лапур, с поверхности напоминавший размером домашнего паучка, в действительности был огромен, а облака, окантовавшие город-остров со всех сторон, и вовсе создавали впечатление его бесконечности. Путники свернули на узкую тропинку. Ее, не вымощенную ничем, кроме сверкающего песка, окружали бескрайние поля, изредка уходящие в рядки поселений. Домишки с опаловыми крышами — Хонджун их узнал, ведь такие же они повстречали и в лавандовом поле, — сменялись более высокими застройками, обложенными иным драгоценным камнем.              Ближе к развилке дорог, две из которых уходили к домам, а одна все так же тянулась к центру через мост, закончились наконец пестрые сады, которые эльфы высаживали на своих участках. «Все равны», напомнил себе Хонджун. Но извилистая речка, пройденная ими, слишком уж кричала о чем-то, вроде разделения. Для себя он провел человеческую аналогию с жизнью городской и деревенской, что, несомненно, тут же стерло добрую половину вопросов. Может, и у Эльфов так?              — Отсюда, с Лучистых Озер, и начинается Лапур, о каком любят рассказывать в Оплонее, — мечтательно произнес Юнхо. — Я, хоть и вышел с Облачных Полей, уже пристрастился к жизни за Сапьентой… Негоже ведь Эльфу, несущему век мудрости, жить под дубом в облаках?              — Хочешь сказать, здесь твой дом? — Хонджун указал пальцем назад, на гряду тех самых опаловых домиков.              — Был когда-то, — хмыкнул Юнхо. — Но пришло время сменяться Верховному Судье, вот и меня… выбрали.              В перьевые воздушные моря, нависшие над пролеском за рекой, впадали водопады, берущие начало в устье небесных светил. Водные полотна, грохочущие, разбивающие руки-ноги о мшистые валуны, разливались дальше в широкие чистые озера. Сквозь их прозрачную гладь виднелся калейдоскоп дна. Меж водопадами, по дорожке вдоль озер, отвесная поросшая редким кривым деревцем скала расходилась надвое. Длинный проход изнутри освещал розовый камень, подвешенный на манер китайской «музыки ветра» в золотистые клеточки. Отблески граней плыли по щербатым стенам рябыми узорами.              А с другой стороны скала выходила к сердцу. За горным крутым кольцом, запрятанные за мощью водопадов и облаков, в кругу высились роскошные башенки и колонны, поверху обтянутые кружевом лоз. В их тени раскинулась площадь: белый камень плит, витые скамеечки вдоль долгой череды струйных мраморных фонтанов, фигурно стриженные садовые деревья. Аллею оканчивала арка врат без ставен, врезанная в длинное двухэтажное здание с узкими окошками. Розовое золото межилось в орнаменте здания с кварцем, сбегало крупными каплями вниз по белоснежным стенам, а к низу осыпалось в густые кусты пионов.              Прямо у скалы в траве резвились голосистой стайкой дети и, едва завидев Юнхо, они заверещали пуще прежнего.              — Учитель, учитель! — наперебой звенели ребята. — Учитель Юнхо!              Розвенькие щечки детей прижались к полам платья Юнхо, вмиг обрадованного столь теплым приветствием. Умудрившись обнять всех и сразу, он опустился на корточки и приложил к каждой кнопке детских носов кончик пальца, прежде поцелованный. Не зная, умиляться ему или пугаться, Хонджун ткнул пальцем в мокрый нос Минги и состроил недоуменное выражение.              — Вы привели собачку, Учитель! Такую большую!              «Собачка», усевшись наземь, переставила лапы и как-то нахмурилась. Юнхо же рассмеялся звонко и вдруг водрузил свою большую ладонь «собачке» на лоб.              — Он за мной сам увязался, — хихикнул Эльф, а малыши удивленно заахали, стоило только Минги поднять острые уши повыше. — Только это называется «Волк». Помните, я рассказывал?              — Помним! — расхохотались юные Эльфы. — А вот он на Волка не похож!              С десяток указательных пальцев устремилось с сторону застывшего Хонджуна. Человек безучастно жевал губу, ожидая, как же Юнхо обзовет его в этот раз. «Иноземец»? «Моя личная головная боль»? «Подарок для вашего папочки-Судьи»?              — Это наш гость, Хонджун, — так уж ласково пролепетал Юнхо. Хонджуну захотелось выговориться. — Он прибыл к Господину Сонхва с кое-каким поручением, будьте к нему повежливее.              В круглых эльфийских глазах заискрилась яркая радость вперемешку с любопытством. Помявшись немного, одна из девчушек с золотыми косами подбежала к Хонджуну и, прижав крохотные ладошки к щекам, тихо-тихо попросила:              — Господин Хонджун, передайте от меня Сонхва, что я очень жду те цветы, что он мне обещал…              — От кого передать? — поддавшись ее детской сладкой наивности, Хонджун позволил себе улыбнуться.              — Нагён! Меня зовут Нагён, — гордо оповестила малышка и, подобрав воздушный подол жемчужного платья, затерялась в молочной толпе.              Внимание от молодых эльфов несколько стеснило Хонджуна. Все они были юнцами, еще не испытавшими ни скорби, ни грусти, ни злости. И вряд ли бы они, узнав сейчас о его сущности, отвернулись так, как воротилось все магическое от человека. А рассказывали ли Эльфы своим детям о Людях? О том, ином мире, отвергнутом их родными землями?              В задумчивости Хонджун крутил камешек в кармане, не спеша на свет казать и пары своих ногтей. У эльфов-то руки чистые.       

      ༄

             — Все это здание — академия, — зайдя под арку, начал Юнхо. — До совершеннолетия Эльфы обучаются в одном ее крыле, в другом — живут. Иногда я преподаю здесь, иногда провожу внеклассные часы…              — Иногда?              — Иногда, — повторил Юнхо. — У правой руки Судьи порой остается совсем мало времени. Пусть мы и не регулируем столь же много областей, как, скажем, поколение назад, работы остается много.              Выход с фонтанной площади вывел их к масштабному саду. Оглядевшись и не увидев этому саду ни конца, ни края, Хонджун решил, что подобный комплекс мог бы занять и половину его Сеула. И если именно тут любил прогуливаться Сонхва… Что ж, здесь было, где разгуляться.              В отдельных частях сада преобладали определенные цветы. Розарий, иридарий и многие-многие никак не отделялись друг от друга и сплетались в одну пеструю массу, впрочем, весьма аккуратно высаженную и перемеженную кое-где мраморной прогулочной дорожкой. Небольшие прудики с ромбовидными кварцевыми фонтанчиками прятались за некоторыми кустами.              — Отсюда, я вас попрошу, — обратился к спутникам Юнхо. — И тебя, Минги, тоже. Не отходите от меня ни на шаг.              — И в планах не было, — буркнул Хонджун. — Тут такие лабиринты…              — Рад, что ты поумнел, — перешагнув лозу, ползущую поперек дорожки, Юнхо улыбнулся. — Этот сад и есть лабиринт. Тот самый, что вечно перестраивается и меняется. По правой стороне в тот день, когда я только отбывал с Лапура, набирал цвет барвинок.              Хонджун глянул — какой же это барвинок? Бальзамин, вот он кто! Уж Хонджун-то разбирался.              — Хорошо, — тут же ответил он. — И как вы тогда находите дорогу отсюда к дворцу?              — На заре один из дворцовых жильцов выходит, чтобы проложить Эльфийскую нить от входа лабиринта к его выходу. Трудность лишь в том, сколько времени это отнимает.              Любят же на Утэлисе трудности. В Лапуре — так особенно. Зато безопасность, вот точно, у них была на высшем уровне.              Сад все не желал выпускать их. Нескончаемая зелень уже резала глаз, тысячи тысяч бутонов — мозолили, а свое кривое отражение в мраморном зеркале под ногами только расстраивало. Юнхо, бросив лишь пару дежурных фраз в самом начале пути, более не отвлекался и внимательно следил за чем-то, что всегда находилось впереди. Хонджун предположил, что «чем-то» была та самая Эльфийская нить, наверняка одним Эльфам и видимая, и предположения его никто не оспорил. Минги, волочивший ноги последним, страшно громко зевал.              Наконец дворец, чьей красоты Хонджун не сумел разглядеть издалека, приблизился настолько, что даже золото в его лепнине куда насыщеннее порозовело. Заходящее солнце рыжело в гранях кварцевых цветов, и все величественное сооружение выглядело объятым не то заревом, не то пожаром. По его стенам стекали розовые облака. Шагнув к выходу из сада, Хонджун носом втянул воздух, менее разряженный пряностью и цветочной кислинкой.              И тут же задохнулся.              На ступенях дворца, пылающих в огненном океане, фигурой из жемчуга застыл мужчина. Заложив руки за спину, он наблюдал вслед вспыхнувшему закату, а затем — исключительно грациозно, медленно и аккуратно — перевел темные глаза к вышедшим из сада, не обернув головы.              Хонджуну показалось, что смотрел он точно на него. На все его обнаженное человеческое естество.              Сонхва.       

      ༄

             Хрустальная ива звенела листиками на едва ощутимом ветру. Этот же ветерок перебирал стриженые волосы Сонхва, заложившего ногу на ногу на мраморном бортике пруда, в котором ива мерно покачивалась. Аккуратными пальцами он отстукивал по губам и подбородку томительное раздумье, а напряженным сухим взглядом таранил нетерпеливого Хонджуна. Хонджуна, решившего было, что Эльфы точно сведут его в могилу.              Или один Эльфийский Сатуэль, до сих пор не промолвивший ни словечка.              — Послушай, Хва, — опустившись с названным рядом, Юнхо ткнул его в плечо и кивнул в сторону Хонджуна. — Не пытайся отыскать ответ в нем самом. Могу тебя заверить, что ни на секунду, проведенную с ним рядом в пути, мне не стало яснее, отчего бы Человеку у нас появляться. В нашем распоряжении одни лишь время да пророчества.              Сонхва шумно вдохнул и уронил лоб в ладонь. Пошлепал себя по щекам, потянул острые уши и вдруг приподнялся, выпрямив спину.              — Что насчет перегри? Был ли за вами хвост? — только и спросил он.              — Нет, ничего подобного. И сам Хонджун — точно не перегри. А иначе один бесстрашной натуры Волк давно бы рассыпался по косточкам, — вскинул плечи Юнхо. — А он, бишь, здоровее любого и очень даже живой.              Зарычав тихо, но протяжно, Минги ткнул в бедро Хонджуна большим носом и крепко прибился к его боку, ясно подтверждая домыслы Юнхо. Сонхва, растянув по лицу теплую улыбку, поднялся на ноги и, не протянув ладони Хонджуну в привычном человеку жесте, учтиво поклонился.              — Что же, раз ты не представляешь для нас явной опасности, — формулировка, содержащая в себе и благосклонность, и предостережение. — Добро пожаловать на Лапур, Хонджун. Хоть мы и вынуждены отнестись к тебе с подозрением, надеюсь, мы сумеем поладить.              — К чему вам вообще со мной ладить? — насмешливо фыркнул Хонджун, но все же кратко откланялся в ответ.              — Было бы лицемерием мне, Сатуэлю и обладателю Человеческих корней, полностью враждебно отнестись к твоему здесь присутствию, — дружелюбно пояснил Сонхва. — Да и я склонен полагать, что вместо того, чтобы точить на тебя зуб, куда полезнее будет прийти к некоему соглашению. В конце концов, наша цель — вернуть тебя в родной мир и понять, в чем же прок от происходящего для нашего. И мы не можем быть врагами друг для друга, если ищем ответы на одни и те же вопросы.              Нос у Хонджуна зачесался, и он, достав из кармана черную ладонь, потрепал пальцем его кончик.              — Ты болеешь? — обратив внимание на его руку и оставленный на ней след, поинтересовался Сонхва.              — Нет, вроде бы. Наоборот, чувствую себя куда лучше, чем когда только очутился здесь.              — Странно, — пробормотал Сонхва. — Тяжелые болезни у Эльфов всегда сопровождаются потемнением и возникновением на теле подобных пятен, но ты и не Эльф… Юнхо, ты знаешь об этом что-нибудь?              — Без малейшего понятия, — беззаботно пролепетал Эльф, полностью поглощенный тем, что складывал уши Минги в заячьи. — Хоть я и мудрейший, но, пойми, Сонхва, вот уже столько веков мы не видели Людей… Я изучу древние летописи, если со времен, заставших Человека, еще хоть что-то не обросло гелиодором. Но это единственное, чем я сумею помочь.              — И я буду тебе благодарен, — зажурчал Сонхва. — Давайте зайдем внутрь. Солнце почти село, а под Луной в последние дни слабо метелит. Ива в снегу, безусловно, очаровательна, но всех нас несколько пугает подобное природное ваяние вне заморозков.              Эльфы любили изыски. Или человеческому глазу все то изыск, что для Эльфа — обыденность. И если от дворца подобного и можно было ожидать, то от покоев, пригодных для размеренного житья, не совсем. Представив в своей пыльной студии колонны из белого мрамора и оконные рамы, выточенные из розового золота, Хонджун расхохотался. И нетерпеливый смех его эхом разошелся по глубокому залу «прихожей».              — Очевидно, ты поражен, — скосился на него Сонхва. — И поражен весьма неприлично.              — Очень даже прилично! — надулся Хонджун. — Я такие хоромы видывал лишь на картинках, а вы тут жить умудряетесь!              — И ты умудришься.              Остановившись у широкой пологой лестницы, Сонхва указал рукой наверх. По второму этажу сновали любопытные Эльфы, тут же попрятавшие головы по углам.              — Все жилые, в том числе и гостевые комнаты, расположены на следующем этаже, — объяснил он. — Скажи, Хонджун, а твоему Волку надобно лежаночку?              — Ему бы постель королевского размера, — покрутил пальцем у виска Хонджун, пока Юнхо рядом прикрывал раскрасневшиеся щеки. — Нет, правда, Сонхва! Его человеческий, если я могу так выразиться, облик дважды больше меня самого.              Сонхва вдруг выпучил глаза, даже как-то растерявшись. Он что же, Вервольфа впервые встречал?              — Он оборачивается, — шепотом пояснил Юнхо. — Только его одеяние пришло в некоторую негодность еще на половине пути, а нагим он, сам понимаешь…              — Отличное у него тело, — поддакнул Хонджун, да так резво, что успел смутить и Юнхо, и Сонхва. Минги довольно заурчал. — Так что, будьте добры, скройте его в отдельной комнате, чтоб не смущал ваших тонких эльфийских организаций.              И, потрепав Волка за ухом, первым взобрался на лестницу, не дождавшись и единого указания. Эльфы, наблюдавшие за ними, своевольно спустились пониже и с раздутыми ажиотажем улыбками поспешили подозвать гостей к себе.              — Располагайтесь пока! — прикрикнул им вслед Сонхва. — А чуть позже, Хонджун, Юнхо проведает тебя.       

      ༄

             Такой Утэлис Хонджуну пришелся по вкусу. Радушие беззаботных Эльфов, наставленных Сонхва, здорово освежало утомленную трудностью дороги голову. А тело! Измученному человеческому телу, казалось, для полного удовлетворения не хватало одной лишь Эльфийской купальни под золотым сводом. По стене купальни тянулась пестрая фреска, исполненная яркого торжества и мощи. Цветы. Миллиарды пышных бутонов в темной сочной зелени.              А Хонджун лежал в пряном молоке. Букет сладких ароматов и плотная молочная пена огибали его смуглую, сбитую в посеревшие синяки и мелкие царапины, кожу. Молоко смывало с него грязь, высохший пот и канувшую в небытие магическую неприязнь. От нее осталась лишь чернота на пальцах — этими же пальцами Хонджун цеплялся за свои лодыжки и колени, пока омывал их в горячей жидкости. С его груди по ребрам ниспадало расстройство, и ниже, по впалому животу, уже струилось медовой густотой, растворяясь в молоке и специях. Разморенный и едва дышащий в плотном пару, Хонджун наскоро обтерся и обернулся в легкий шелковый халат. Скользнув за тяжелую дверь в коридор, он сжался от прохлады, сильно разнившейся с жаром воздуха в купальне. И Эльфийку, поджидавшую его неподалеку со стопкой чистой одежды, так уж насмешило ругательство, вырвавшееся изо рта стремительно замерзшего человека.              Привычных Человеку развлечений на Утэлисе не было совсем — ввиду отсутствия технологий, конечно же. И если ранее Хонджуну попросту было не до них, то сейчас, расслабившись, он остро ощутил нехватку хотя бы смартфона в своих руках. Но мечтать Человеку в волшебной стране, наверное, не очень-то и вредно.              Толк в удобстве Эльфы все же знали. Насмотревшись на Юнхо и его несменное платье, Хонджун уж было решил, что и его в подобное обличат. Потому, развернув на постели тунику с длинным рукавом и свободные брюки, он несказанно обрадовался. А в «подарок» к комплекту шло жемчужное ожерелье, на котором бусины перемежались с розовым камнем…              — Точно! — воскликнул Хонджун, бросившись к груде собственной одежды на полу. — Вряд ли бы они стали рыться у меня по карманам?              Удовлетворенный своей находкой, Хонджун оставил сверкающий камешек на тумбе в изголовье постели. Спокойнее ему становилось, что ли, если этот осколок находился в его зоне видимости. Кварц отлично вписывался в местный интерьер, и Хонджуну не пришлось задаваться вопросом, почему.              Третья Луна уже занимала свое место на небесном пьедестале, и ночь окончательно поглощала в свои пасти вечно радостный парящий Город. В золотистой клеточке с тонкими прутьями под потолком розовый камень источал туманный свет, которого хватало, впрочем, чтобы разглядеть не только себя, но и интерьер комнаты. Занявшись именно последним, Хонджун не сразу расслышал стука, раздавшегося со стороны двери.              — Да? — тихо отозвался он, и дверь тут же распахнулась.              Минги, порозовевший от пяток до щек, лучезарными пуговками-глазками вперился в Хонджуна. От него слегка пахло дегтем, и Волк признался, что его вынудили помыться дважды в обоих обличиях. И вынудил никто иной, как Эльф, кашлянувший в темноте коридора.              — Ну, что за грандиозный план в этот раз? — накинулся Хонджун, стоило Юнхо прикрыть за собой дверь.              — Он собирается познакомить тебя с одной очаровательной Эльфийкой, — перебил опешившего Юнхо Минги. — Говорит, она его…              — Из твоих уст это звучит чересчур пошло, — тут же встрял Юнхо. — Соен действительно очаровательная, но я отдаю Хонджуна под ее надзор только затем, чтобы он обучался.              — А я что, не так сказал?              — Меня-то уже посвятите? — в шутливом возмущении подключился Хонджун. — Я о всяких Соен впервые слышу.              — Это моя ученица, — гордо повел носом Юнхо. — Девица смышленая и хитрая, ты от нее не отвертишься, как и я не сумел. А через два-три века ей суждено сменить меня на поприще заместителя Верховного Судьи. У этой прыткой Эльфийки для того имеются все задатки.              — И про крекеры сливовые не забудь! — напомнил ему Минги, уже болтавший огромными ногами на постели Хонджуна. — Про то, как она тебя за нос обвела, чтобы их заполучить…              — И что же крекеры?              — Сам у нее спросишь, — поскоблив за ухом, Юнхо раскраснелся. Как-то легко стало его смутить. — Она подойдет совсем скоро.              И, хоть Соен и не разменивалась всякими манерами, пунктуальностью девушка обладала отменной. Если бы «скоро» имело хоть какую временную единицу — то именно Соен стала бы ее первооткрывательницей. В отличие от своего наставника, дверь она предпочла отворить с размаху.              — Вот только не смотрите на меня так ошеломленно, — тряхнув золотистой гривой, Эльфийка юркнула в комнату и раскланялась в приветствии. Хонджун сложил ладони, забыв даже моргнуть. — И кто же из вас двоих станет испытывать мое терпение?              — Кажется, я, — приподнял руку Хонджун. Собственное же терпение у него усмирилось и улеглось, придавленное размеренностью Эльфийского бытия. — Но давай я лучше выберу обучаться, чем его испытывать. И начнем мы, как и следует, под Солнцем.              — Молодчинка, Хонджун, — хохотнула Соен. — Думаю, мы с тобой поладим.              — И не вздумай учить его всяким подлостям, — хмуро наставил Юнхо, пригрозив остролицей пальцем. — Пятно на столе Сонхва, к твоему сведению, так и не отмылось.              — Конечно, оно ведь под печатью! — фыркнула девчушка. — Но не вам, Учитель, сомневаться в том, как сильно Господин Сонхва обожает свое лицо. К тому же, он давно хотел новое зеркало.              Спор ученицы с наставником затянулся к появлению на небе частой звездной гряды. Ярко-ярко мерцали по темной вуали драгоценные камни, и одному из них, упавшему вкось, Хонджун взмолил. О спокойствии, о принятии, о скором разрешении всех вопросов, что привели его на Лапур. В славный эльфийский град, трепещущий по облакам и столь романтичный.              Вытолкав своих ночных гостей за дверь, Хонджун выдохнул. Пред глазами его сверкала блаженная усталость. И человек поддался ей, повелся на уговоры и просьбы — камнем упал в струйный бархат постели, поудобнее устраиваясь. Сон шел, хоть и с трудом. Сон шел, минуя овраги и холмы, оставленные за собой впечатлением, настороженностью и мыслью. Светлым образом, изящностью, величием. Шириной коридоров, высотой окон, хрустом травы под босыми стопами. Словом, жестом, обращением. Хонджун на Лапуре оказался всем открыт. И, запачканный лишь по рукам, чистый и невинный в остальном, он был готов принять все, что Лапур ему дарует. Все, что ему дарует Утэлис. Знание, красоту, силу. Восхищение.              Любовь.              К жизни, к свободе…              Впервые на Утэлисе Хонджуну снился сон. О круглых глазах, метавшемся в них огне и смелости, разлитой в темных радужках. Впервые Хонджун ощутил, насколько ценна Священная Земля. Не для него — для этих самых глаз. И, в благодарности к пробороздившему сердце чувству, провалился ко дну впадины Морфея. Там, на самой глубине, в жемчуге плескалась саблезубая ундина.              Воровато озираясь, в зубах она держала хрустальное сердце.       

      ༄

             За завтраком в большой «королевской» столовой Хонджун чувствовал себя лишним. Еще бы! В своей сюрреалистичности ситуация походила на тот еще анекдот. Сидели как-то за одним столом Верховный Эльфийский Судья, его Заместитель, Волк и Человек… Жевали, откровенно говоря, траву.              — Скажите, к чему вообще вся эта помпезность, если зал столовой вы используете разве что для наблюдения за мошкарой на стекле? — незаинтересованно вороша длинной вилочкой салатные листья, присыпанные стружкой непонятного овоща, Хонджун испустил утомленный вздох. — Серьезно, книжечки за столом? А если не едите, так к чему отдельное помещение?              — Едим, — парировал Сонхва, оторвавшись от книги с посеребренной обложкой. — Но мало и редко.              — А сегодня, что, праздник?              — Сегодня вы с Минги дополняете нашу скромную компанию, — вскинул ладонь Сонхва. — Да и кто пожаловался утром на моем пороге, что голодом морим?              — Я же не знал, что завтрак для вас — формальность, — надулся Хонджун. — А вы всё с книжками…              — И ты с книжкой скоро будешь, — подметил Минги, которому радушные Эльфы поднесли побольше мясистых фруктов. — Как промоют тебе всю головушку своими рунами, так сразу.              Человеческое нутро в Хонджуне взывало к разуму и с особым рвением молило о пощаде, но Хонджун, приняв, что без места и замудренной сущности ему на Утэлисе дела не сыскать, охотно соглашался на любые идеи, выдвинутые его «попечителями». С малой долей вероятности Эльфийский язык хоть сколько пригодится Хонджуну по возвращении, но от нечего делать и соль сладка. Может, из стекла цветы выучиться выдувать? Или отраву варить для таких же, как он, неприкаянных…              В комнату его Соен влетела решительно. Чего-чего, а энтузиазма этой негодяйке выдали при рождении с лихвой. Какими там предубеждениями баловался Есан поначалу, Хонджун уже не помнил. На Лапуре же Эльфы смело хватали человека за чумазые руки, осыпали жемчугом и всячески развлекали. «По глупости», насторожился бы Есан. «По доброте душевной», восторгались Эльфы. Мудрейшие, говорят, создания. Заставшие многое.              — Пока ты не создал ни одной проблемы, — вскинула плечами Соен. В руках она вертела ключик. — Это правда, что Люди несут за собой лишь беды для нашего народа. Но твоему очарованию тяжеловато противиться! Ты и стрекоз наших боишься, какие тут разрушения?              — Я бы не был так самонадеян, — буркнул Хонджун.              Дверь, ведущая в библиотеку, со скрипом подалась внутрь. Лязгнули петли.              — Выдохни, герой, — подмигнула Хонджуну Соен. — Нет проблемы хуже, чем скука на Лапуре. А в остальном — переживем. Знаешь, Юнхо всегда говорит, что второй шанс есть у всего. Глядишь, и Людям наконец он дарован…              Хонджун не решился сообщить Соен о том, что ее слова, в общем-то, ни на минуту не развеяли его сомнений. Снискать уважение после стольких веков глубочайшей ненависти! С трудом верилось. Коллективное посттравматическое прорабатывается психологом, а не временем. Но свою критичность Хонджун решил с языка не скидывать. Что, если магический народ попросту обладал редкостным легкомыслием?              Дворцовая библиотека, ограниченная снаружи одной дверью, изнутри не ограничивалась вовсе. По крайне мере, так Хонджун решил для себя. Сотни полок, удалявшихся в ширь и даль, в высоту — заросли секвойи, заполняли просторное помещение. Отдельный мир запрятался здесь, в самом сердце дворца, под купольным сводом и виноградными лозами. Змеиная зелень тянулась по стенам, а за рядами правильно, корешок к корешку, обставленных полочек плакала густая ива.              — Под библиотекой резервуар, — пояснила Соен, усаживаясь за круглый стол под древом. — Мы в самом дальнем углу дворца, почти что на облаках. И в резервуар они стекаются водой, что и поступает затем по всем дворцовым каналам.              — Еще одна ива, — отметил Хонджун шепотом.              — Что, говоришь?              — У вас повсюду ивы.              — Так уж повелось, — звонко рассмеялась Соен. — Принято считать, что наш мир возведен вокруг древа Хрустальной Ивы, а сердце Утэлиса — единственный ее плод. В нем наше начало. Это поверие…              — Вокруг него ходит какая-то легенда? — нетерпеливо перебил эльфийку Хонджун.              — Не торопись, — попросила Соен. Ива колыхнула листьями, точно возмутившись. — Это детская сказка, прививающая с малых лет всякому населяющему Утэлис существу мораль. Сказка о Хрустальной Иве и Ундине, похитившей у Ивы сердце. Но я хочу, чтобы ты прочел ее сам.              — Ты точно училась у Юнхо! — подметив сходство, возгласил Хонджун. Соен повела бровью. — Говоришь красиво, прямо как он, и обрываешься на самом интересном!              — Я тебе занятие нахожу, только и всего, — хмыкнула Соен. — А первым делом у нас, поди ты уже догадался, алфавит!              Хонджун измученно уронил лицо в предплечья. Алфавит. И воровка-ундина из первого сна, услужливо подкинутого человеку Утэлисом.              Хрустальное сердце, треснувшее в одночасье. Суждено ли ему забиться снова в ловушке, в клетке перепонок, плавников и скользкой чешуи? И если нет… Смерть — она есть смерть. Романтика губительна, надежды опрометчивы. Но Миру, объединившему тысячи тысяч душ, стоило выстоять еще чуть дольше. На заре, поднявшись со сбитых колен и вытянув шею к Солнцу и Лунам, ликовать торжественно, верить и уверять. Нет, не сейчас. Юные Эльфы еще не узнали правды, поля не утонули в облаках, леса не сбросили покрова. Утэлис цвел и плодоносил, Утэлис радовался и плакал, Утэлис… О чем-то предупреждал.              У Хрустальной Ивы один-единственный плод. И, проникнувшись чистым и светлым к своему истязателю, Хонджун вдруг возжелал сохранить этот плод навечно. Суметь сделать так, чтобы никто и никогда не приблизил его страшной, мучительной кончины.              «Мати-Луна, ты только свети так ярко, как никогда не светила. В час закатный защити свой народ; награди всех тех, кто жил в любви и смирении к Судьбе справедливым приговором. И ни за что не покидай небесного раздолья ни в мире, ни в войне.              , Твой Человек.»              А почем здесь смерти быть?       

      ༄

             Добрая половина алфавита далась Хонджуну лишь под вечер — сумерки крыли по дворцовым окрестностям, когда человеку удалось прочесть свое первое слово на причудливом языке. Буквы, чем-то напоминающие Толкиеновский «синдарин», упорно отказывались складываться во что-то хоть сколько звучное.              — Ты говоришь, это даже не руны? — полусонно буркнул Хонджун.              — До рун тебе не добраться, — бодро ответила Соен. Болтая босыми ногами в воздухе, она восседала на крышке стола и перетирала пальцами страницы какого-то громоздкого томика. — На рунах записаны лишь древние пророчества, и записаны они Мудрейшими для Мудрейших. Вот только слово «Человек» руной не обозначалось! Потому я без единого понятия, что вообще пытаюсь тут отыскать.              Соен шлепнула себя по щекам, рыкнула почти вразумительно, потерла лоб. И захлопнула томик с глухим хлопком, подняв к носу пыль, слетевшую с пожелтевших страниц, и обратив на себя человеческое недоуменное внимание.              — Я устала! — объявила Соен, уставшей, в целом, и не выглядевшая. — И не думаю, что в твою голову войдет еще хоть одна закорючка. Хочешь, покажу тайный лаз?              — Я бы предпочел чашку крапивного навара, мягкую подушку и какую-нибудь ароматическую приблуду.              — Будет тебе, — цыкнула Соен. — Давай! Вскипятим навар, прогуляемся вдоль облаков, вскарабкаемся на мой любимый дуб… Что, если мы с Юнхо отыщем пророчество совсем скоро, и тебе подоспеет пора возвращаться?              Побарабанив пальцем по столу, Хонджун вскочил на ноги.              — Идем, — шепнул он заговорщически, будто они с Соен планировали тайный побег, быстро согласившись. И правда, вдруг уже завтра…              — Идем! — обрадовалась Соен шумно. — И поспешу тебя заверить — Юнхо уже догадался о нашей проделке, — так что в скрытности нет толку.              — И для чего тогда тайный лаз?              — Для разнообразия! Кто вообще выходит на прогулки под Луной через парадную дверь?              Никто, согласился было Хонджун. Какой тогда элемент скрытности и скребущего грудину ощущения свободы? Так он и думал, приподнимая тугие ветви повыше, чтобы зазубренные листья не исцарапали его ушей. Так он и думал, ободрав едва зажившее колено о вязь корней внутри невысокой дыры в стене. Так он и думал, стоило острому холодному воздуху скользнуть в его раздутые ноздри.              Но Юнхо и Минги, разругиваясь совсем неприкрыто, затворили за собой главную дверь с задней части дворца и двинулись к облачному обрыву. Соен, приняв из рук Хонджуна горячий чайничек, одолженный ими с кухни, несдержанно присвистнула и загляделась вслед ушедшим. Соен же с Хонджуном расположились на нижней ветви толстого дуба — выше Хонджун лезть отказался.              — Они, что же, станут ворковать там до утра, и мне не удастся показать тебе даже, как Звезды плещутся в облаках? — с разочарованием в голосе проронила Соен. Вид у нее был удрученный.              — От их бесконечных споров у Звезд разболеется голова, — скосил глаза Хонджун. — Они все и обвалятся.              — Звезды не обвалятся так легко. А в споре, говорят, рождается истина.              Ночные беглецы переглянулись, дернули носы вниз — никого, — и тут же чуть не повалились наземь. Две прохладные ладони легли на их спины, прикрытые одним лишь шелком, да так и застыли.              — Позволите?              Чуть склонившись, над ними нависал Сонхва, светившийся пуще начищенной монетки. С легким шорохом он опустился на крепкую ветвь и свесил с нее ноги.              — Не удивляйтесь, — попросил он, и Хонджун решил, что пора бы и прикрыть разинутый от неожиданности рот. — Дворец уже погрузился в сон, поскольку подготовка к слету Виверн отнимает достаточно много сил. А мне…              — А вам бы тоже стоило отдохнуть, Сонхва, — перебила его Соен, чем вызвала на лице Судьи добродушную усмешку. — Умудряетесь и за подготовкой следить, и документы разобрать, так еще и на заре собрались нить протягивать! Хотите, за вас это сделаю?              — Не в этот раз, — промурлыкал Сонхва и перевел взгляд в сторону. — Знаете, Юнхо никогда никем не интересовался…              Тем, что отличало Сонхва в глазах Хонджуна от других его «наставников», были открытость и любопытство Судьи. До кучи и искренняя, неприкрытая заинтересованность. Такой Сатуэль, думалось Хонджуну, способен стать другом для своего народа; но только другом таким, к какому станешь испытывать и уважение, и почтение, и обожание. Сонхва не ходил ни вокруг, ни около, завершал всякую мысль и заботился даже о том, что остальным бы выпало попросту неподвластным.              Сонхва предстал пред Хонджуном в образе, что называется людьми, проживающего первую жизнь. Первую, молочно-сладкую жизнь, когда все вокруг в новинку. И, покуда не познаешь всяких тонкостей мира, носа зарывать не станешь. А если и сунешь куда поглубже — и там всяким пресытишься. Сонхва же удивляла даже форма ушей Хонджуна.              — Кругленькие, — хохотнул он, без какой-либо осторожности обогнув подушечкой проколотый в двух местах хрящ. Хонджун весь встряхнулся. — Это неприятно?              Этот мужчина нес ответственность за целый Мир, напомнил себе Хонджун. Невинный и осторожный Сонхва. Как ему удавалось?              — Немного щекотно, — честно признался Хонджун. Подобное посягательство на свои уши он встречал впервые. — Мне кое-что интересно, могу я спросить?              — Что угодно, — улыбнулся Сонхва. — Мне только в радость.              — О том и речь! — Человек распрямил спину и строго-строго уставился того единственного на Утэлисе, кто хоть сколько был наделен властью в людском ее понимании. — Вас здесь, на Лапуре, разве совсем не коснулось Человеческое влияние?              — Коснулось, — выдержав паузу, ответил Сонхва. Улыбка его чуть потускнела в грязноватый оттенок печали. — Нас всех, Хонджун. Если бы не коснулось — не было бы тут и меня.              — Меня поражает ваше легкомыслие, — поджал губы Хонджун. — Может, у вас так из-за долголетия? Или потому, что вы болезням почти не подвержены? Есан, если ты знаешь Есана из деревушки Фей, сторонился меня за милю и держал меня так далеко от Фей, что я и разглядеть-то их не сумел. Но вы… Вас, Эльфов, будто ничего и не страшит! А что с тем, в чем провинились люди давным-давно? Есть же, черт вам за ногу, причина!              Щеки у Хонджуна разгорелись, а сам он, хлестко возмущавшийся прежде, как-то поостыл. Сонхва же, покачав головой, будто в неуместную шутку опустил аккуратную ладонь на колено Человека. Холодную, бледную руку.              — Я знаю, как важно для тебя получить ответ сейчас, — исподлобья Сонхва окинул Хонджуна мягким взглядом. — Но, прошу, дождись рассвета. Я вернусь за тобой, едва Солнце тронет горизонт, и в лабиринте расскажу все, о чем ты только захочешь узнать. Сойдет?              — Любите вы загадки… — шикнул Хонджун, отвернувшись. Глаза Сонхва, подернутые лунным светом, его смущали. — Но для чего тебе вообще давать мне ответы?              — То, что сделали для нас Люди, уже не исправить. Но то — вина другого Человека. Не твоя, Хонджун.              Будь милосердна, Святая Земля. Будь справедлив, Судья.       

      ༄

             — Будь готов к неприятной правде, Человек.              На входе в лабиринт сада Сонхва с подкатанными до локтя рукавами держал в ладонях большой сверкающий клубок. Нить мерцала, напоминая Хонджуну о бесконечной галактике, драгоценных залежах и окрепшей весне. Этой нитью, как сообщил Сонхва, и прокладывали путь по саду. Саму нить вили в поздний час из Лунного света, а растягивали лишь к приходу Солнца — так нить успевала вобрать волшебство и силу на грядущие сутки. Солнечные же лучи, наоборот, скрывали нить от лишних глаз, и явить ее можно было исключительно при помощи эльфийской магии. Такой способ гарантировал Дворцу безопасность и ограничивал ход к нему — было бы от кого прятаться.              По мере того, как клубок раскручивался и тускнел под Солнцем, Хонджун все больше распахивал уши. Слова, срывавшиеся с губ Сонхва, не были приятными или же гневными. Они были сухой, но, впрочем, сдобренной медовым голосом, правдой. Не оказалось в них ни счастья, ни грусти. Ни ненависти, ни любви. Хонджуну подумалось, закрой он глаза — и четко-четко ему удастся представить маленькую беседку, где покой и размеренность сходились в одно тягучее и странно приятное. Он будто бы читал книгу, написанную самым внимательным умом, самой изящной рукой и самыми бесстрашными глазами. В привычных Хонджуну обстоятельствах Сонхва бы стал отличным спикером, нисколько не раздражающим, и тем, к кому ты заведомо запишешься на пару новых вебинаров. Позабытое за тенью сменяющих друг друга событий слово отозвалось в Хонджуне горьким привкусом.              — Тубероза загибла, — отчеканил Сонхва сухо. От того голоса, вещавшего абзац за абзацем истину, не осталось и оттенка. — Но лабиринт все равно ведет сюда…              У аккуратных белых цветов, походящих на восковые и налепленных один к одному на стебель, подгнили сердцевинки. Черные бусины-капли спадали с лепестков в листья, и уже там собирались в безобразные кляксы.              — Почему же загибла?              — Знаешь, Хонджун, — опустив одно колено в траву, Сонхва поддел пальцем один из цветков и осмотрел его. — У туберозы сильный аромат, особенно под Луной. Но сейчас я слышу лишь смерть.              Расспрашивать Хонджун не стал — из уважения ли, или вовсе не найдя должного ответа. Видя лишь то, как стремительно Сонхва поник, приняв эту утрату сердцем и душой, Хонджун решил сохранить молчание. И оно затянулось: на пару тупиков, на все новые и новые пионы различных расцветок, на мрамор и гравий, от края горизонта до края. Сонхва и сам напоминал туберозу. Невинный и отличный от других… Удивительный. Непоколебимая воля, чистая душа — в глазах из медового янтаря расцветали жизнь, честь и мудрость. Но какой же Сонхва был живой. Жизнь обнимала Судью за плечи, играла со светлыми волосами и крепко-крепко обожала. Такое существо, думал Хонджун, не отравленное грязью Вселенной и выхлопами астероидов, не прикасавшееся к злости и темноте, невозможно не обожать.              Хотя смерть Сонхва все же встречал.              Куда до него Хонджуну — ни кожа, ни кости, ни вздернутое порывом сердце не нальют его души жизнью настолько же, насколько это удалось Сонхва. И если Хонджуна Утэлис невзлюбил, то Сонхва напротив. Человек и Сатуэль, они стояли на разных ступенях, в разном времени и среди непохожих лиц… Они стояли в лабиринте цветов, лабиринте Смерти и Жизни, лабиринте, откуда начало брали вечная свобода и вера. Судьба, столкнув Священное с Приземленным, вырыла Хонджуну могилу. В неверии он остановился, стер с прокушенной губы кровь и закрыл лицо черными до запястья ладонями. Сердце у него рвалось, куда только — ввысь иль к пепельным залежам дна — непонятно. Скорее туда, где Солнце сходилось в радости и горе со всеми шестью Лунами. Туда, где сокровище скрывали не под землей, но под звездным волшебным сиянием, янтарем и цветами. Сердце разрывалось и трепыхалось по ветру в месте, где время становилось хрустальной клеткой. И возможность обращалась страхом. Куда ему, Человеку, так вожделеть запертой клетки? Могилы, ловушки. Тупика.              Оглядевшись, Хонджун понял, что оказался в тупике. Наедине со своим страхом, наедине с неудержной дрожью и сердцем, готовым разорваться. Ему срочно нужно новое — холодное, расчетливое, разумное. А пока безрассудство хлестало по сосудам к заполнившей легкие туберозе. Черные кляксы растекались уже к локтевым сгибам. Дышать отчего-то хотелось сильнее.              Из-за уха Хонджун извлек белый цветок с острыми лепестками, не тронутый хворью и смертью. И выбросил его под ноги, затоптав со злости.              — Что с тобой творится? — голос Сонхва, ворвавшийся в сознание Хонджуна резвой искрой, тут же отрезвил Человека.              — Я не знаю, — соврал наполовину Хонджун.              Что-то он точно знал. Теперь знал. И Утэлису это не нравилось.              — Ты потерял сознание, — объяснил Сонхва. И Хонджун уже слышал это, слышал множество раз. — Но Юнхо рассказывал мне, что после того случая у Розы…              — Просто забудь это, Сонхва.              Вот к какой неприятной правде стоило подготовиться Хонджуну.              Людям на Священной Земле, отвергшей их сотни веков назад, больше не удастся любить.       

      ༄

             Осколок кварца, брошенный Хонджуном на тумбу, но запрятанный подальше за всякого рода утварь, сегодня потускнел. Под покровом глубокой ночи, в тени еще не пережитого открытия у Хонджуна чесалось по рукам раздробить камешек в мелкую пыль. Растереть его по плечам, смыть молочной водой и не вспоминать никогда более. Ни кварц, ни Лапур, ни Сонхва.              Минги с нескрываемым возбуждением сетовал на свою судьбинушку, что свела его с, бесспорно, самым трудным и беспокойным существом этого Мира. От той прогулки, рассказал Волк, у него до сих пор мурашки. И если часть с купанием в облаках ему еще пришлась по вкусу, то Юнхо, возжелавший обучить Вервольфа Эльфийской грамоте — не очень.              — Хотя сам Юнхо, без всех этих примочек в виде мудрости, — клацнул зубами Минги. — Вроде ничего. Нравится он мне.              Хонджун, отпивший было брусничного настоя, отнял пиалу ото рта. А у них на Утэлисе, интересно, «нравится» сродни человеческому?              — Он откровенно издевается над тобой, Минги, — ехидно рассмеялась Соен, да так, что даже свалилась с подоконника, прозвенев золотом, вплетенным в волосы. — Ну кто, как не в шутку, станет тебе блох вычесывать?              — Это за то, что я ему косы плел перед сном, — вскинул плечами Минги. Соен же выпучила глаза, на четвереньках подобравшись к нему поближе. — Чего тебе, заучка?              — Признаю свою оплошность, — кивнула она. — У Эльфов свои волосы не принято доверять абы кому. Да и если так подумать…              На середине уж очень интересных умозаключений — не иначе как сплетен, — Соен Хонджуна одолела дрема. Сквозь настигший его сон он услышал только, как захлопнулась дверь в его комнату, и уловил ветерок, обдавший нагие стопы.              Скверный у него выдался день.              Краем сознания Хонджун ухватился за начало истории, поведанной ему сегодня Сонхва. И, решившись все же воротить в памяти двоякое ощущение, так и уснул. С мыслью об Утэлисе, Человеке и Любви. С мыслью о Сонхва и Ненависти. С мыслью о Судьбе.              «– Не всегда Утэлису претило все людское, — начал Сонхва, вытянув из клубка один оборот. — К первым же людям Священные Земли отнеслись куда благосклоннее.              Около тридцати веков назад, когда Вселенная только-только наполнялась мирами и измерениями, когда Мати наша Луна отбросила свет на непримечательный и мертвый пузырь и соединилась с Солнцем в его зените, расщепившись на шесть отдельных Лун, и родился Утэлис. Под семью Светилами вытянулась к небу Хрустальная Ива, и из ее единственного плода разросся Новый Мир. Шесть лун покровительствовали отдельным Королевствам — Фей, Пикси, Ундин, Перевертышей, Эльфов и… Людей. Но, поскольку Люди явились на Утэлис гораздо позже своих соседних рас, долгое время наш народ гадал, к кому же восходила Шестая Луна — черная по-вороньи и способная закрыть собою Солнце. Луны сменяли друг друга каждый день, но только спустя век и пару декад сверху они сумели занять весь небосвод вместе. Зрелище, поговаривали наши предки, зловещее.              С общим восхождением Шести Лун и открылась брешь меж мирами — Утэлисом и Человеческим. И первые Люди, первые Боги, каковыми их считал народ, ступили на Священную Землю. Богами их сочли неспроста, хоть и слово «Бог» до человека было для Утэлиса неизвестно; но из-за Шестилунного Стояния на протяжении целой декады. Люди представились Богами, сошедшими на Святыню за тем, чтобы держать над Утэлисом власть и даровать миру процветание и вечную жизнь. Под людским покровительством и начала эра, именуемая в истории ныне «эрой Господства Человеческого».              Если смотреть на Утэлис сегодня, то граница, разделяющая Королевства на определенные области, не так уж и важна. Более того, существует она лишь условно. Но, прежде чем Королевства сумели объединиться и назваться общим «Утэлис», каждая из территорий четко значилась на карте, имея и начало, и конец. И для пересечения границы того или иного Королевства существу необходимо было получить разрешение от «Высшей власти», не иначе как Человеческой.              Лапур тогда стоял куда ниже — до него дотягивалась обычная свитая лесенка. Люди, заселившие Лапур под боком у Эльфов, вторгли свою власть и правила в «беспорядок», существовавший на Утэлисе. Стоит отдать им должное, ведь только благодаря их введениям и реформам мы сумели произвести большую часть того, чем пользуемся до сих пор. Люди научили нас использовать богатства нашего мира для нас же самих, наладили торговлю, систематизировали языки и получение образования у Эльфов. Наместники же в Королевствах выдумывали, как и какими средствами облагородить каждую из территорий. Некоторое время каждое из Королевств работало преимущественно на себя, выходя за рамки лишь в области торговли, но, так как та не затрагивала важных для рас ресурсов, Людям удавалось поддерживать мир и порядок.              Все началось в тот день, когда Богиня Алатея, подчинившая себе Королевство Ундин, столкнулась в споре с Богом Долием, заправлявшим Лесом Перевертышей. Доподлинно неизвестно, что же Боги не поделили, но было «это» чем-то, принадлежавшим Ундинам. И вещь, украденная и присвоенная Перевертышами, стала первым шагом к концу.              Люди были жадны до власти. Но впоследствии они оказались жадны и до богатств, принадлежащих Утэлису. Столкнувшись друг с другом в борьбе за территории и ценности Королевств, они сумели столкнуть и сами расы, населявшие подвластные им территории. Войны, вспыхнувшие по всему Миру, не только расселили враждебные настроения по Священным Землям, но и истощили волшебство. Век Человека не столь долог, но одни Боги сменялись их детьми, последующим поколением, несущим, в общем-то, точно такую же Волю, — и войны оказались бесконечными.              Магия, не имеющая той силы, что и во времена Раздолья, уже не была способна поддерживать Утэлис в первозданном виде. Пророки и мудрецы тех веков оставили за собой послания отчаянные и страшные, им казалось, будто Утэлису суждено пасть как миру в любое мгновение.              Примерно в то время и появились первые Сатуэли, наделенные как магией, так и человеческим естеством. Однако, создавать новое Королевство во времена распрей меж остальными — безрассудство, и потому Сатуэли затерялись среди рас, даровавших им начало. Всюду, кроме Королевства Эльфов. Первый Эльфийский Сатуэль, родившийся в союзе Эльфийки Демиды и Человека Цекула, унаследовал в большинстве материнские корни, чем отеческие. Айет — так его назвали — стал тем, кому удалось установить некоторого рода связь и понимание меж Эльфами и Людьми.              Но, подросший, Айет с особой жестокостью запятнал свои руки в крови своего Отца Цекула. Подговоренный своей матерью, под Шестью Лунами он казнил Человека его же мечом. И в день убийства Цекула море впервые за долгое время утихло. Море не плакало. Море ликовало.              Один за одним наместники в Королевствах стали погибать от своих же — ядом ли, пастью иль обточенным китовым усом. Демида, сошедшая с Лапура вместе со своим сыном, сочла происходящее знаком, тем самым толчком, что сумел бы открыть Королевствам глаза на правду.              Не сразу, — тогда Айету было уже за полтора века, — но Королевства обернулись против своих Господ. И, объединенные общей ненавистью к Человеку, они почувствовали вновь позабытое родство; то чувство, что даровал им Утэлис с первой календы. Люди же бросились в бега и, достигнув Пустыни на краю Священных Земель, закочевали там. Правда, кварцевые Виверны, родившиеся из песка и Солнца, совсем скоро изничтожили их и там.              Брешь между мирами захлопнулась. С тех пор Виверны стали защищать Утэлис, а людей более на Святыне не являлось.              Людей не стало — но Королевства, воевавшие столько веков, не знали, как сосуществовать друг с другом. Феи строили козни Пикси, а Перевертыши грабили их скот. Ундины выбрасывали к лесу — тогда уровень воды стоял выше — ядовитых рыб и топили в морских водах Перевертышей. Сатуэли, ограничившись стеной в Городе, и вовсе не желали вести хоть каких дел с остальными расами.              Окончательную точку поставило подписание Мирного Договора, предложенного Демидой и Айетом. Собрав с Королевств правила и удобные им условия, Эльфы наконец выдвинули составленный в десяти пунктах Договор. Для его подписания на площади в Оплонее собрались представители семи территорий — Эльфов, Перевертышей, Пустыни Виверн, Фей, Пикси, Ундин и Сатуэлей. И, по заключению всех Королевств, границы наконец были стерты. Во главе мира, отказавшегося от какой-либо иерархии, встал Судья — в прошлом Айет, — которому предписано было следить за исполнением Королевствами пунктов Договора и поддерживать на Утэлисе мир.              Освободившись, Утэлис сумел зацвести вновь. И Хрустальная Ива утерла за него слезы.              Все же, многое осталось от Людей на Утэлисе. Хорошее, конечно же, ведь плохое изничтожили. Но бедой стали перегри — души умерших людей, попавшие на Утэлис через дыры в оболочке пузыря. Первыми о них сообщили Земные Сатуэли, населившие Пустыню и, к большому сожалению, на себе испытавшие, в чем же заключалось их смертоносное влияние. Перегри, благодаря защите Виверн, не распространились по Утэлису, но оттого менее опасны не стали. О смерти от перегри мы слышим примерно раз в сорок декад, и для волшебного Мира каждая такая потеря… Губительна.              Утэлис, а точнее народ Утэлиса, изгнал со Святой Земли Человека не без причины. Люди — живые они или мертвые, — всегда были Утэлису чужими. Таков закон, положенный первым Эльфийским Сатуэлем и его Волей.              Волей самого Мира.»              Хонджун для Утэлиса опасен. И Эльфы, зная об этом, лишь раздаривали к нему благосклонность и обожание. Глупые, глупые Эльфы.              Но как Хонджун мог загубить их, покуда сам гибнул?              От любви, правда. Но первые Люди, понял Хонджун, тоже Утэлис любили. И любили они совсем разрушительно.       

      ༄

             Завтрашним днем, пятым из последней декады июля, значилось важнейшее для Лапура событие. Слет Кварцевых Виверн, именуемый в народе «Днем Покровительства»; торжество, о чьем начале знаменовали полные пять Лун и розовое Солнце, обращавшие облака вокруг Лапура в закатные оттенки. В лучах шести Светил на Площади перед Академией Эльфы принимали Благословение и дары от своих защитниц, Виверн.              А пышное торжество, как и полагается, принято готовить. Обычайно эту обязанности брали на себя Мудрейшие умы Академии и Судья, в то время как на его Заместителя возлагались заботы по наблюдению за Королевствами и вся документация. Вот только за прошедшие три с половиной декады, отсчитанные с появления Человека на Лапуре, названный Заместитель если и приближался к бумагам или наблюдательному шатру, то лишь на долю часа. В остальное же время он, — буквально, — витал в облаках.              — И что сегодня? — Сонхва, оглядев взвинченного и лохматого Юнхо, ворвавшегося в его кабинет с львиным ажиотажем, вернулся к заполнению бланков о грядущих поставках кварца из Пустыни к Феям.              — Рыбу ловили у дубов в Деревне, — честно признался Юнхо, уместившись на краешке стола. — Оказывается, там водятся васильковые карпы!              — То-то от тебя собакой несет, — хмыкнул Сонхва. — Скажи, друг мой, что у тебя с этим Волком? И что такого в нем заставило тебя столь любезно предоставить ему все время, не оставив и дня на, скажем, скопившиеся на моем столе стопки документов?              Юнхо цокнул языком, хлопнув по столу ладонью.              — Я не прав? — от бумаг Сонхва глаз не поднял. — Не знаю я, чем вы там промышляете, но в последнее время ты сам не свой.              — Я просто стал повеселее, — проурчал Юнхо, а затем накрыл ладонью бланк перед Сонхва, полностью запрятав бумажонку за длинными пальцами. — Даже Мудрейшему, Сонхва, стоит отвлечься иногда от своей рутины.              — Твое «иногда», Господин Мудрейший, очень уж переросло в «постоянно». Да и не веселый ты, а беззаботный. Еще скажи, что он тебе руки под Луной целует и венки из разнотравья плетет, так я тут же и сниму тебя с должности.              — Это еще к чему?              — Не ты ли читал романы с пера поэтов до зари? — усмехнулся Сонхва, отодвинувшись на стуле. — Состроить из себя глупца не выйдет, ежели ты Мудрец. А если и решил любить, то не давай мне ложных надежд на то, что времени хватит. Тебе, конечно, жить да жить, но Волку твоему и половины не застать.              Издав тяжелый вздох, Юнхо опустился на скамеечку с подушкой, стоящую в углу кабинета. Конечно, Сонхва догадывался. Более того — Сонхва знал. И не было бы такой проблемы для них, если б Юнхо не любил впервые. И не ощущал груза времени на своих изящных плечах, тянущего непременно вниз. Время им не подвластно. Ни сердцу, ни разуму. А Волку бы, в лучшем случае, отжить хотя бы век.              — Соен изучает пророчества, — продолжил Сонхва. — Здесь же я справлюсь и сам.              — Ты меня гонишь?              — Я тебя отпускаю, — добавил Сонхва шепотом. — Я и сам бы любил, будь у меня такое право. А пока я только счастлив за тебя. Все же, увидеть Господина Юнхо, подворовывающего сливовый крекер с кухни, выпадет не каждый век. Вы только молодняк не смущайте, очень попрошу.              И Эльф, не терпевший ранее лишнего прикосновения, бросился с объятиями на друга, едва успевшего удержаться на стуле. Бумаги, разложенные в ровные стопки, скользнули за его порывом к полу. От Юнхо же, по правде говоря, собакой не пахло. От него пахло открытостью, свободой и полевыми травами. И шлейф за собой он оставлял исключительно легкости.              — У тебя ведь тоже сердце не на месте, Сонхва? — спросил Юнхо уже в дверях. Сонхва почесал нос ногтем, улыбнувшись. — Но мне горестно об этом знать.              — Мне горестно это чувствовать, — с досадой проронил Сонхва. — Хоть и сердцу, говорят, не прикажешь.              Но приказал бы ему Сонхва полюбить того же.       

      ༄

             Странность за собой Сонхва заметил не сразу. «Не стройте ему козни, но отнеситесь с осторожностью», приказал он как-то Эльфам во Дворце, выжидавшим появления Человека на их пороге. Блюсти осторожность, думал Сонхва, всем им не помешало бы.              Но остерегаться Человека не вышло ни у кого. В том числе у Сонхва, слывшего по всему Лапуру своей врожденной любопытностью. И, стало быть, как Верховному Судье, как Защитнику Утэлиса, ему следовало обойтись с «гостем» с большей подозрительностью и опаской. Хотя Хонджун, совсем беззлобный и больно языкастый, очень уж походил на несмышленого зверька. На того, чей ум никогда не посетит недобрый умысел.              И если Сонхва прознали, помимо статуса, за любопытство, то Хонджуна — за очарование. Не поддаться ему не удалось. А Сонхва ведь, правда-правда, старался. Рассудительным быть, судить критично и настороженно — кого-кого, а Человека нужно было изучить вдоль и поперек, не упустив и детали, доколе предписанное Людскому влияние полезным не являлось отнюдь. Люди несли на хвосте войну, смерть и разрушение. Так почем создавать исключение? Хонджун, однако же, наоборот — страдал от Утэлиса более, чем много, а из себя представлял существо ранимое, во всем заинтересованное и невинное. Не было в нем злобы или ненависти. Страх, да и только.              На одной из случайных встреч, когда Сонхва довершал работу над подсчетом материалов для арены Виверн, а Хонджуну чесалось вырваться на воздух, Человек поведал Судье о Мире родном, далеком и утерянном. И Хонджун, глупый до магии и заклинаний, признался в том, сколь отчаянно скучал. По своему мегаполису, по пыли в носу и блеклым звездам. Ему это волшебство — до Луны и вдоль Вселенной, а вот домой хотелось сильно. И пусть приняли его в Лапуре радушно, пусть Эльфов и очаровало его естество, все это было не тем. Не тем, к чему его душа тянулась.              Душа, по неосторожности приоткрытая. Душа, распахнувшая и душу напротив. Делать этого было нельзя ни при каких обстоятельствах.              Сонхва, заслушавшись изломленной со слога на слог эльфийской речи, слетавшей с Человеческих губ, уже не мог себя остановить.              Сердце его и впрямь было не на месте. Сердце его услужливо легло в черные ладони и позволило запереть себя в клетке из золота. Оно никуда не рвалось; оно знало, где ему суждено перестать биться.              И, волею Судьбы, томно ожидало. Это невинное Эльфийское сердце точно ожидало приговора. Казнить бы его Сонхва позволил лишь Хонджуну.              Решение, безусловно, оставалось за Утэлисом.              На рассвете Сонхва отыскал Хонджуна на террасе с восточной стороны, поглощенного наблюдением за розовым Солнцем. Опершись на перила, он вытянулся вперед и позволил лучам играть на своей смуглой коже.              — Я бы пришел за тобой часом позже, — сообщил ему Сонхва, тихой поступью подобравшись ближе. — Виверны не прилетят, пока Солнце не станет в зенит.              — Это интересно, — Хонджун обернул голову к Сонхва, но отвел глаза к залитому восторгом небу. — Луны сегодня не заходят, и мне интересно, как они выстроятся, приняв в свои ряды и Солнце.              Сонхва сомневался. Сомневался, выстоит ли он сегодня пред Человеком, чьи мечтательность, завороженность и трепет так и рвались наружу. Каждое из этих чувств добавляло Хонджуну свой цвет и изысканный шарм, стыло по его черным предплечьям звездной сыпью и мерцало в утомленных отсутствием сна глазах. Такой Хонджун — несоизмеримо маленький для бескрайнего мира, предвещающий новое впечатление и испытывающий скребущую боязнь к Священной Традиции, — представлялся Сонхва самой яркой драгоценностью. И пусть подобный подарок Судьбы и являлся для Эльфа ядом, он был рад. Что же, появление Хонджуна на Утэлисе действительно сыграло с ними злую шутку.              Сонхва не представлял, каких сил будет стоить ему побег из клетки. Да и хотел ли он сбежать?              — Ты уверен, что Виверны не захотят отгрызть мне голову? — взобравшись на перила, тихо спросил Хонджун. Будто бы кто-то вообще решился их подслушать. — Все же, именно они и изничтожили последних Людей…              — Уверен, — кивнул Сонхва. Он протянул Человеку мешочек, ранее запрятанный за пояс. — Это серьги из розового кварца и золота, наделенные моей магией. И если Виверны учуют, что ты под моей защитой, то вмешиваться не станут.              — Добрый ты, Сонхва, — хмыкнул Хонджун без особой радости. — Но ведь Виверны будут правы, если захотят меня прогнать. Кому, как не им, знать об отношении к Человеку?              У клетки вдруг надломился прутик. И, выбрав между освобождением и вечным заточением затянуть прутик обратно, Сонхва вложил мешочек с украшением Хонджуну в ладонь.              — Знали бы мы, за какой ты тут целью, — улыбнулся Сонхва. — То я бы позволил им сделать выбор. Но Судьба — на то и Судьба, чтобы мы не могли в нее вмешаться.              Хонджун отчего-то раскраснелся, закрыл лицо черными руками и глухо рассмеялся. Когда он все же отнял ладони от глаз, Сонхва удалось заметить, что Человек плакал. И угольные его слезы Сонхва выбрал стереть своими ничем не обезображенными пальцами. Клетку он запер изнутри.       

      ༄

             Несмотря на все убеждения Сонхва, Хонджун решил укрыться в тени колонн и виноградных лоз — подальше и от Эльфов, и от Виверн. И, посудив не распаленным сердцем, а холодным разумом, Сонхва не остановил его. Сколь бы не хотелось ему узреть восторга и восхищения на этом остром человеческом лице, будучи Судьей Сонхва оценил всякий риск выхода Хонджуна «в свет». В отблески кварцевой чешуи, лучи шести Светил и общую радость. Эльфы же, собравшиеся на площади, ликовали.              Защитницы, освободившие Утэлис от Людской власти, летели обыкновенно с востока. Их клин отбрасывал отражение на цветущие Земли, а с Лучистых Полей их сопровождали голоса торжественных горнов. Заслышав первый гудок, Эльфы взволнованно заголосили. Их возгласы и свист праздно объяли площадь.              Стая Виверн, широко захватывая воздух длинными крыльями, показалась в небе. Силуэты ящероподобных существ взмыли выше, окинув Луны и Солнце петлей, и в паре пируэтов устремились к земле. Сверкающая пыль поднялась над плитами, а толпа, стянувшаяся в один клубок, воздела к Вивернам руки. Маленькие пухлощекие Эльфы в тени за колоннами звонко хлопали в ладоши и смеялись. В последний раз бросив на Хонджуна беспокойный взгляд, Сонхва отделился от общего гомона и вышел вперед. Остановившись у края арены, огороженной полупрозрачным полотном из солнечной нити, прислонив к груди бархатную подушку, Судья выпрямился и устремил глаза к небу. Селькис, Виверна-прародительница, закрутившись вихрем падала к арене.              У поверхности она одним мощным взмахом распахнула сверкающие крылья. Эльфы притихли в ожидании, но, стоило лапам Селькис коснуться мрамора — взорвались триумфом и обожанием.              Сонхва склонил голову, прислушиваясь к рыку и тяжелому дыханию Виверны. Та, лязгнув когтями по мрамору, изогнула шею в ответном поклоне. Из ее горла вырвалось вязкое рычание, походящее на хрип, и Селькис подалась вперед, сталкиваясь своим холодным кварцевым лбом со лбом Сонхва. Опустив ресницы, Сонхва прошептал:              — Благослови нас на долголетие и процветание, Мати Селькис, и мы не останемся у тебя в долгу.              На протянутую Судьей подушечку Селькис опустила тяжелую кварцевую чешуйку с застекленным в ней пустынным астрагалом.              — У тебя отравленное сердце, Сонхва, — Виверна молвила одной мыслью, покуда не умела издавать звуков кроме рычания. — Но мы, подарившие вам Любовь, не станем отбирать ее у тебя. Отец наш Утэлис распорядился немилостиво, истязав твой век подобным испытанием. И пусть я слышу, сколь тревожит тебя отсутствие ответов… Потерпи. Ты жил и живешь достойно, Сонхва, и я благословляю тебя на этом пути.              — Хоть и неохотно? — позволил себе отшутиться Сонхва. Его старая подруга заскоблила мрамор.              — Не мне знать, к чему это приведет, — ответила Селькис. — Судьба распорядится всем, как и следует.              Селькис не сумела бы не учуять человека — запах, кошмаром отпечатавшийся по ее горлу, — в толпе чистейших существ. И Сонхва, зная это, рискнул.              Но Селькис благословила его, Верховного Судью и Эльфийского Сатуэля, на преступный, казалось бы, союз. Селькис задернула штору над клеткой, окончательно успокоив безудержное сердце. Селькис — защитница и истребительница рода Людского, — не остановила его.              Сонхва бы утопиться в Лучистом Озере с валуном на шее, да не видеть яркого Солнца в глазах упоенного благоговением Хонджуна. Под полотном в жаркой клетке вдруг взошли звезды. А Хонджун улыбался. Умиротворенно, ласково. Морионы огибали его щеки, к челюсти застывая черными сапфирами.              Улыбался Хонджун не Сонхва. Селькис, благородно взметая громадные крылья, не сводила глаз с Человека.       

      ༄

             У молодой эльфийки три заботы: изучение толстых эпосов, лекции в Академии да план по тому, как набрать в корзину побольше сливовых ягод. Плодоносила слива часто, и ягоды у нее были сладкие и налитые соком. Но с недавних пор Соен и шагу к сливовому древу не сделала — последние плоды, оставленные ей в плетеной корзинке на Солнце, все почернели.              А сегодня листья сливы рассыпались по ветру пеплом.              Сегодня, под шестью Светилами, Соен сжимала в охладевших пальцах ответы.              На западе, прикрытая густым лесом и зловещими тучками, ей почудилась верхушка темного круга, объятая звездным ореолом. Одна звезда померкла. С деревьев в отдалении сорвались вороны.