Фабантэмор

      ༄

      — Есан послал ко мне бабочек вчера, — Юнхо чинно восседал в кресле, расположив предплечья на бархатных подлокотниках. — Кажется, картина наконец складывается…              Соен бросила в него гнилую сливу, но та, отскочив от спинки кресла, треснутая и раздавленная, укатилась к стене.              — Я серьезно, Юнхо.              — Так и я серьезен, — звучно выдохнул Эльф. — У Фей и Пикси проблемы. Половина грядок у Фей загибли, да так, что от посадок не осталось и следа, а Пикси пожаловались на затопленные шахты. Если так пойдет дело, то продолжения рода им не видать.              — И что же Есан?              — Хворает, — заслышав слабый скулеж за дверью, Юнхо поумолк на секунду. — До того он лишился ног в огне из-за пророчества, но сейчас стал кашлять чем-то горьким и комковатым. Отправили весточку Лекарю… А вчера Стая обнаружила его мертвым в лесу.              — Есана?! — Соен прикрыла ладонями вытянувшееся от удивления лицо. — Что же он…              — Да нет же! — рявкнул Юнхо нетерпеливо. — Лекаря, Соен, Лекаря! Кожа у него посинела и осыпалась, а в грудине — дыра до кости. Кажется, он повстречал перегри.              У Юнхо же в груди скоропостижно сгорало сомнение. И если поначалу он отказывался верить в то, что перегри объявились на окраине пузыря, то теперь, столкнувшись с реальностью в виде послания своего ученика, Эльфу оказалось не до неверия. А значило это лишь одно — Утэлис слабел, и слабел стремительно. Первородной магии переставало хватать.              — Утэлис теряет силу, — озвучил вслух Юнхо. Соен кивнула и перебралась к нему поближе. — Что ты хотела мне сообщить?              Ученица ткнула пальцем на Собрание, пестрящее вкраплениями гелиодора по потрепанной тканевой обложке.              — Кое-что меня смутило, — начала Соен. — Среди всех пророчеств, изложенных здесь, большая часть уже сбылась. Я просмотрела оставшиеся и… Знаешь, ты сейчас примешь меня за глупенькую! Нет никакого смысла в том, что я прочла.              — Смысл есть во всем, и это то, чему я тебя обучал, — Юнхо нахмурился.              — Легенда об Ундине и Иве, — выждав паузу, Соен продолжила. — Сказка перед Луной для юнцов, да, Юнхо? Но она здесь, она включена в Собрание древних пророчеств и истолкована Лунными рунами. Слово «Ундина» в нем, правда, более похоже на современное написание, и я копнула поглубже… «Бог». Лунная руна, так похожая на «Ундину», в те века обозначала Богов.              Проморгавшись, Юнхо поджал губы. Он чувствовал, что с истиной их разделяли каких-то три морских гребня. Ундины, Боги… Люди.              — Бог, не иначе как человек, разворовавший Утэлис?              — В точку, — щелкнула пальцами Соен. — Если взглянуть на Легенду со знанием того, что Ива — это Утэлис, а Ундина — Человек, то все срастается. Человек посягнул на дары Утэлиса, воспользовался им — за сим последовало разрушение мира, остановить которое сумели лишь изгнание и последующая гибель Человека.              — Но разве это пророчество еще не свершилось?              — И я так решила, — захлопнув книгу, Соен обессиленно осела на пол. — Но продолжительность жизни Ундины — не больше века. В легенде же она воротилась к Иве про прошествии трех веков. Быть точнее… ее дочь. И уже со смертью ее дочери Ивой были отвоеваны жизнь и процветание.              Дочь Ундины… Сын Человека.              — Хонджун появился здесь не по случайности, — заключил Юнхо, обдумав находку Соен. Все складывалось, и складывалось очень уж точно.              — Только с его смертью Утэлис сумеет вернуть себе силу, — вторила ему Соен, сделавшая, по всей видимости, идентичный вывод.              Так случается, когда Мир, для которого ты — враг и опасность, — затягивает тебя на свои Земли.              Они должны убить Хонджуна. Убить, пока магия Утэлиса не иссякла без остатка.       

      ༄

             В последние дни Хонджуна одолели головные боли. Сегодняшней ночью он не сумел сомкнуть глаз, вчера — боролся с двубокой мигренью. Травы, которыми его отпаивали Эльфы, никогда не встречавшие головной боли вследствие своего исключительного здоровья, оказывали слабый и короткий эффект. Чернота же на руках Хонджуна уже взбиралась на плечи.              Кроме головных болей никто, кроме Сонхва и Минги, Хонджуна не посещал. И то было странным, ведь даже Соен, так любившая ворваться в его комнату в полдень и сунуть толстую книжечку, перестала вдруг объявляться. Что-то подсказывало Хонджуну — все уже прознали. И о черноте, и о влиянии, и о странных видениях у Морфея на званом ужине. А самому Хонджуну сообщить забыли.              И Сонхва, сложившему руки на краю его кровати. Дремавшему странно мирно.              Хонджун откинул затылок на золотую спинку и зажмурился, прежде чем упереть глаза в потолок. Секреты, черт бы их. Кажется, от тугих дум голова разболелась лишь сильнее. А в чайничке, заботливо одолженном Сонхва с кухни, навара оставалось на одну пиалу.              Спустившись пониже, Хонджун улегся на живот. Лицо Сонхва, подсвеченное естественным для него волшебством, выражало живость даже сквозь сон. Светлые его брови, очерченные солнечной дугой, были расслаблены, а умиротворение, сгладившее черты, заставило Хонджуна задуматься, не выдумал ли он всего. Мир этот магический, жителей страннолицых, законы, Судью… О последнем Хонджун раздумывал до смешного часто, хоть и права не имел. Но Сонхва, сам же Сонхва и служил катализатором — зацикленной, заученной мантрой. Спусковым крючком. Хорошо, что на Утэлисе нет пистолетов. Иначе бы Хонджун выстрелил наугад — и точно бы попал в себя. Такому, как он, не стоило любоваться лицами всяких Эльфов и пятнать их чистоту.              Хонджун отнял черные пальцы от волос Сонхва, заслышав его пробуждение. Причмокнув губами, Эльф приоткрыл один глаз.              — Так и запишем, — пробурчал он. — Ромашковый навар способен усыпить Эльфа, но не Человека.              — Я просто выпил меньше, — хохотнул Хонджун. — А ты, стало быть, устал.              Сонхва приподнялся на локти, выпятил вперед губы и замотал головой. Ребячество Верховного Судьи вызвало у Хонджуна отнюдь не нужное им обоим умиление.              — Погладь меня по голове еще, — попросил Сонхва, вновь упав на постель. — Не думал, что это будет чем-то приятным.              Хонджун повиновался — запустил угольные пальцы в белые локоны и стал массировать. Сонхва разве что не мурлыкал. Можно было бы счесть просьбу странной — да догадка о чужом чувстве, давным-давно отличном от любопытства, зрела по сердцу ядом.              Вот-вот разорвется. Хонджун знал, что и оно прогнить успело. А раз гнилое, то и потерять не боязно. Прямо здесь, в этой постели, в шелке простыней и Эльфийского платья. В белизне волос, жемчуге украшений, золоте мебели. Загнать бы поглубже под ногти, занозить бы в самый желудок — и скорбно так простонать от легкости, растянувшейся в легких. Избавиться от него поскорее. От болезненного, неправильного чувства.              Но Сонхва смотрел. Смотрел внимательно, смаргивая хрустальные слезы и шумно шмыгая. Его лицо налилось румянцем, губы он искусал. Верил ли он сам в происходящее? Верил ли он, что сердце способно выбрать того, к кому испокон веков собственный мир питал непоколебимую ненависть? Верил, наверняка верил. Отчего же ему еще плакать? Покровителю своего народа, Верховному Судье причины окромя Любви не сыскать ни в жизнь. Долгую, невинную и возвышенную жизнь Сонхва Хонджун затянул на самое дно. Сам того не осознавая, перевязал узлом и заковал в титановые цепи. А Сонхва, бедный Сонхва, — он же ж не Морская Дева, способная на глубине отжить счастливый век. Какое ему от того счастье…              — Но я счастлив, Хонджун, — утерев пальцем щеку, Сонхва слабо улыбнулся. — Я не хочу произносить правды вслух, и потому скажу лишь, что счастлив. Не подумал бы никогда, что Человек будет способен меня осчастливить, но вот он ты… Я жалею, что из моих волос уже не стянуть кос.              — А что косы? — улыбнувшись ответно, Хонджун потрепал короткие волоски на висках Сонхва.              — Их плетут нам возлюбленные, — с нежностью объяснил Сонхва. Хонджун только хмыкнул.              Сонхва не хотел произносить правды, но столь легко спорхнула она с его губ. Глупый Сонхва. Глупый, глупый Верховный Судья, о чьей глупости сложилась бы не одна легенда.              О чьей глупости сулили три стука в дверь, предвещавшие о появлении кое-кого важного.              Юнхо.              — Господин Судья, — строго произнес он, отворив дверь. — Горны с Лучистых Озер прозвучали семь раз.              — Семь?              — Семь, — повторил Юнхо. — И ты нужен своему народу сейчас.       

      ༄

             Сигналы горнов на Лапуре раздавались не так часто, в нынешние века — исключительно в порядке торжественном и с целью выдворить Эльфов из домов к высокой радости. Горя на Лапуре не знали, и потому более шести раз в горн задувать не полагалось. Один или два — успешный урожай у Фей и Пикси, три — завершение сезона охоты у Перевертышей, четыре — сбор жемчуга у Ундин, пять — ярмарки Сатуэлей и Эльфийские значимые даты; шесть — покуда под Шестым Светилом, а именно под Солнцем, рождались Виверны — доносились не так давно к слету Покровительниц. Седьмой же гудок, позабытый народом Утэлиса, извещал об опасности.              На границе Лапура, там, где облака впадали в драгоценность, цветы распускались дикие и заколдованные, а на кварцевых заборчиках розовое золото удобряло Земли, объявились перегри. Обогнув защиту Виверн, истерев магический купол, они ступили гнилыми стопами в полное жизни поле. За собой они тянули смерть.              — Мы будем вынуждены прибегнуть к укреплению купола раньше установленного срока.              За длинным столом в переговорной мудрейшие Эльфы Академии, собранные Сонхва на срочное совещание по вопросу безопасности и обеспокоенные общей бедой, неверяще вздыхали. На их веку спокойствие Священного Эльфийского града впервые было нарушено, да еще и подобным варварским образом — Сонхва, приняв это во внимание, не спешил останавливать их в несдержанных обсуждениях.              — Смею предположить, — приподняв худую ладонь, взяла слово Миен — в Академии она преподавала историю. — Подобные нарушения вызваны появлением на Лапуре человека.              С ее изречением Сонхва, пусть и нехотя, согласился. Здравый смысл его, как представителя Эльфов, вынуждал осесть в горячечных чувствах, в то время как человеческое начало молило оспорить любое Эльфийское заключение.              — Не знаю я, Сонхва, почем вы до сих пор укрываете его в стенах дворца, — продолжила Миен. — Наша защита безупречна, по крайней мере, в это мы и верили, покуда живой человек не объявился среди нас. Отсюда и беды по всем Землям — что у Фей, что у Сатуэлей. Полагаю, вы наслышаны?              — Верно полагаете, — вздохнул Сонхва. Он наслышан и не то чтобы сильно обрадован. — День ото дня я получаю все новые послания — все, впрочем, безрадостные. Много ли перегри на границе?              — Донесли о четырех-пяти, — сообщил Юнхо, ткнув пальцем в стол. — Но и тех достаточно, чтобы породить какую хворь. Не могу вас заверить, что удастся их изничтожить, но рунные ленты начнем плести сейчас же. Закончим под Солнцем, а трех Лун хватит, чтобы их запечатать.              От первого обсуждения к ожидаемым выводам Юнхо не сводил с Сонхва внимательного взгляда. Думалось Сонхва, будь он способен вторгнуться в мысли этого Мудреца, то солнечной пылью и кварцевой стружкой рассыпались бы сомнения, накопленные им за многие декады. В своей голове Юнхо точно таил ответы. Уж кто, как не он.              — Ты хочешь рассказать мне что-то? — спросил Сонхва Юнхо едва слышно, стоило Эльфам засобираться к границе.              — С чего бы мне? — Юнхо, нацепив на ладони перчатки из мерцающего шелка, почесал щеку. — Все, о чем я уже должен был тебя известить, ты знаешь.              — Что с пророчеством, Юнхо? — шикнул Сонхва, различавший с ювелирной точностью грань меж лживыми и правдивыми заключениями своего друга. — Вы с Соен отмалчиваетесь хуже моллюсков, а времени у нас, как ты уже заметил, все меньше.              — Это тебя расстроит, — раскололся Юнхо. Знал ведь, кого выбрал обмануть. — Хонджун ведь…              — Сломай мне жизнь, Юнхо, — оборвал его Сонхва. — Можешь раздробить мне сердце, если придется. Но не смей даже допустить мысли о том, что хоть сколько оно будет ценнее нашего народа.              Юнхо покачал головой и направился к Эльфам, ожидавшим их в дверях. На секунду его лицо омрачилось.       

      ༄

             Сердце Сонхва, смирившееся было со своей участью, заметалось по клетке. Прутья, затянутые обратно по своей воле, более не поддавались ни на уговоры, ни на силу. Хотелось не кричать — хотелось сорваться с облаков к самому краю Утэлиса, выжечь на нем пятно Священной крови и сложить для Вселенной косточки. Судьба к Сонхва была беспечна. Жестока, безрассудна. Она бы сама его похоронила, да времени, ему отведенного, уже и без того с лихвой хватит.              Но он верил. Верил, что и без наставлений Юнхо справится. С участью их, с безотложным разрушением, со злостью и досадой. И без Юнхо Сонхва сумел себя расстроить. Его к Хонджуну тянуло, Хонджуна — обратно к родному, удушающе и губительно. Уходя к границе, Сонхва наградил Человека не обещанием — условностью. «Я вернусь», ведь вернуться хотелось. Возвращаться не стоило, но Сонхва вернется. Еще раз, еще десять, еще тысячу. Не сумеет выбрать ни народ, ни Хонджуна, и вернется в свою клетку, ожидая исхода. Судьбы не обернуть. Зачем ему пророчество? Для чего ему наказы от предков?              Предвещали ли они столь страстное и добровольное желание своего Сына закопать себя в ногах у Рода Людского? Безрадостное, в общем-то, свершение.              Сонхва Юнхо обманул.              Может, не совсем успешно. Может, только слегка. Но Сонхва ощущал горечью по деснам, как обман, не нашедший выхода, струился по его Солнечным лентам. Заполняя их, он вплетался в защитный барьер, и ленты межились с другими, более честными. Сонхва свой народ любил. И на этой любви вперемешку со лживостью Покровителя и складывался оберег. Способно ли его отравленное сердце хоть сколько помочь Утэлису теперь?              Эльфийская мысль тянулась длинными отдельными полотнами и застывала к небосводу. Подобные ленты, наделенные магией Мудрейших и Благословением Виверн, представляли для Лапура защитный барьер. Эльфы синтезировали их на Солнечном свете, отраженном от плит из розового кварца, а чистейшее волшебство служило сцепляющим элементом. Руны, которыми Эльфы расписывали ленты путем заклинаний, содержали в себе силу и искреннюю, движимую благодарностью Любовь. Любви их хватало на то, чтобы уберечь Парящий Город в течение более, чем половины века.              И Эльфы отвыкли от любого рода напасти.              — Сонхва, три шага назад!              Крик Юнхо вырвал Сонхва из оцепенения. В побелевших и широко раскрытых глазах друга стоял густой, мутный страх. Послушавшись Юнхо, Сонхва ступил трижды назад, а обернув голову вперед — застыл.              Крошечная, жалкая душа. Она сжалась до размера горошинки безвозвратно, без возможности вдохнуть. Лента из рук Сонхва выпала и весь он заледенел, воротившись к обычному зрению. Без магии — голая оболочка, пугливо задрожавшая. Взмокшей ладонью Сонхва зажал рот, хоть и крик, налипший по стенкам легких вязкой субстанцией, так и поднимался по горлу. Застряла боль где-то у ключиц, образуя маслянистый комок. На языке зацвели иглы.              Сонхва знал о смерти. Более того — он уже с ней сталкивался. Но со своей смертью Сонхва увиделся впервые.              Мертвец без глаз вместо рта приоткрывал кровоточащую грудину. По глубокой ране растянулся ряд гнилых зубов; язык, вылизывая легкие, вываливался из раны наружу. Воздух окислил кожу существа, Солнце — обуглило; из-под лохмотьев, уже не походящих на одежды, виднелась плоть, влажными шкварками отделявшаяся от костей. Когтистыми пальцами в волдырях существо, осев на четвереньки, стало рыть под собою яму. В эту же яму оно излилось, раскроив до живота рану. Зубы вдруг посыпались, утопли в густой черной слюне. С мерзким хлюпаньем существо омыло конечности из ямы, поднялось, кряхтя, и вывернулось, поломав шею. Все оно хрустело, шипело и скворчало, пока над ним вздымался темный удушающий смог.              Перегри. И пусть очей существо не имело, извернулось оно точно на Сонхва. С детства Эльфов учили одному — от встреч с перегри один исход.              Но со своей смертью Сонхва увиделся впервые.       

      ༄

             «Я вернусь».              Сонхва стоило вернуться к дням, когда он не знал такого, как Хонджун. Сонхва стоило вернуться к защите, наблюдению; к своему народу и Утэлису. Сонхва стоило дать обещание и вернуться туда, где Хонджуна и не существовало вовсе.              Но Сонхва собирался вернуться к Человеку. Под Солнцем он служил Утэлису беспрекословно, оплакивал потери в рядах звезд и лгал. Неустанно Судья лгал своим же — тем, кого клялся уберечь любой ценой. Тем, пред кем нес долг за отвоеванную свободу. А правду выбирал схоронить до Луны; запрятать так, чтобы не поминали. И приоткрыть за дубовой дверью в волнах шелка. Сердце он обнажал не для того. Оно у Судьи трепетное, хрупкое, неутешное; рвалось да рвалось, куда повадно, — там и осело. Билось на выдохе, останавливалось на рваном вдохе, по швам трещало с каждым касанием. Хонджун его касаться боялся, небось забудется и мигом взорвется. Но, опасаясь, притрагивался по чужой воле. Такая ли она чужая, покуда сама в руки опускалась? Податливая, бишь, и такая уж запретная.              «Я вернусь». Хонджун молил — лишь бы не к нему. Хоть и знал, что другого пути Сонхва и искать не станет. Любовь у Эльфа раз и навсегда. Любовь у Эльфа, предназначенная человеку, смертоносна.              — Не возвращайся, — прошептал Хонджун, укрывшись одеялом до лба.              Откажись, прогони, не оглядывайся. Будь со своей Судьбою честен.              В ночи Хонджуна потревожил шорох под боком — скрип, промятое ложе и слабое-слабое тепло. Звезды за окном, откуда он не сводил взгляда, шелохнулись. Обернись Хонджун, и эти же Звезды разгорелись бы по бледной коже. Век бы их Хонджун не видывал. Ни Звезд, ни ладоней на талии, ни магии. Ни Сонхва.              — Скажи, что ждал, — Сонхва, холодным носом прижавшись к загривку Хонджуна, выцеловывал слова по мурашкам. — Меня так долго не было, ты ведь ждал?              Хонджун зажмурился, разжал веки, но Звезды успели налипнуть на его ресницы. Теперь ничего, кроме Звезд, он не видел.              — Ждал, — честно признался Хонджун. Себе, Сонхва. Утэлису. — Но зачем ты вернулся?              За спиной Хонджун услышал щекотливый смешок. Начав было вертеться, Хонджун почувствовал, что Сонхва его останавливает.              — Не оборачивайся, — попросил Сонхва. — Сам не знаю, для чего я здесь. Все эти ленты, все заклинания, они ведь… Должны были заставить меня вернуться к своему народу, да? А я, как дурак, сам пришел к тебе в руки.              Пальцы у Сонхва проняло дрожью. Ногтями он впился в ткань рубахи Хонджуна, сгребая ее, впрочем, вместе с кожей на животе. И вдруг захныкал, прижавшись ближе. Натужно так, мелко всхлипывая.              — Я се-егодня, Хон… Хонджун, — голос у Сонхва осип, сам он еле дышал. — Я н-не трогал его, понимаешь? Даже б-близко не п-под… подобрался, — меж всхлипами и вдохами Сонхва царапал позвонки Хонджуна зубами. — Н-но я зна-ал, что… умру… п-прямо там.              Аккуратно оттолкнув Эльфа, Хонджун все же перелег. Слезы Сонхва, стывшие кляксами по подушке, оказались точь-в-точь, как и его собственные — черными.              На шее у Сонхва зиял ожог, окаймленный бороздкой темной корочки, а от ожога к груди дорожкой кисти спускались пятна, будто выцарапанные чернилами. Спохватившись, Сонхва моментально прикрыл вытянутой из-под человека ладонью половину лица. Но то было ни к чему — Хонджун уже, в общем-то, заметил достаточно.              — У-у меня шрам, — затараторил Сонхва. — Он, п-правда… не очень красив.              Подобной опасностью для Сонхва обладал и сам Хонджун. А Сонхва и встреча со смертью не вразумила — он тянулся мотыльком на керосин, повольно складывал крылья и позволял парам себя травить. Подставлял искалеченную душу ложному свету, задыхался, но все туже и туже затягивал петли-руки в узлы. С позволения, — конечно, ведь как иначе, — Сонхва Хонджун отнял импровизированную «завесу» от тайны, неумело сокрытой.              — Ты ослеп?              Сонхва промычал, утопив лицо в подушке.              — Если б не Юнхо, то и кости бы оставил.              Один глаз у Сонхва помутнел, забился кровью и пылью, отнюдь не звездной. Потянувшись, Хонджун опешил — секунда, две, и вскочил в сидячее. Заведя руки за спину, он глуповато замотал головой.              — Что ты делаешь? — шепнул Сонхва, поднявшись следом. — Хонджун?              — Не думаю, что мне стоит касаться тебя снова, — сглотнув, выжал Хонджун. — Не в отвращении дело, Сонхва, но… Я ведь т-такой же. Такой же, как они, перегри, только живой. Ч-что… что если…              Мотыльки в огне сгорали. Мотыльки испускали облегченные вздохи, пока пламя пожирало их крылья и истязало в искрах лапки. Рыжие лепестки душили мотыльков в дыме и ненависти, в ненависти и жаре. А мотыльки любить любили, в жарево бросались и сгорали скоропостижно.              Огонь мотыльку — погибель. И огонь, поцелованный мотыльком, полыхал лишь сильнее.              Сонхва был холодный, как мраморная скульптура. Его губы напоминали Хонджуну глину, поддавшуюся теплу и живительной жидкости, руки на шее — поросшие инеем по зиме ветви. Целовался Сонхва топорно и неумело, а желал, очевидно, сейчас и надолго. И Хонджун поддался. Они тут оба мотыльки, оба же — разрушительный огонь. Из союза Эльфа и Человека Жизни не построить. И эта их одна на двоих смерть растянулась меж губ вязкой паутиной; тугой, что называется, привязью.              Яд, что слизывал Хонджун с упругой нижней, оставлен им самим. Самим излечен, самим прощен. Самим по плечам разлит, жемчугом по животу рассыпан. А у Сонхва горело. В зрячем глазу, двухцветными слезами, криком из легких. Мрамор его оттаял, и скульптура, вылепленная под пальцами Хонджуна, выбирала отречение. От здравого, от праздного, от живого. Хонджун знал, ибо отрекался Сонхва искусно громко. Ангельски, будь религия права. Дьявольски, будь Судьба беспощадна. В смирении к участи раздувалась раненая грудь Судьи, стыла росой и опускалась более безучастно. К чему дышать, когда спасение уже не будет даровано? Сонхва, подставив себя Человеческим легким, навряд ли теперь хотел спасаться. Изгнание Утэлисом — вот удел грешников. В темноте четырех стен Хонджун губами ловил с ребер и таза обрубки сочащихся стеблей туберозы. Аромат, осевший в трещинках, уже не горчил. Опавшие с небосвода звезды он собрал на язык. Царапаются — ну и пусть. Обугленные лепестки драли нежное горло.              Того и гляди лопнет.              К утру Сонхва его оставил.       

      ༄

             За изящной дверью кабинета Эльфийская трель гремела пуще шторма. Юнхо, распугав дворцовых жителей, ворвался к Сонхва в полдень.              — Ты соврал мне, — сходу известил Юнхо. Его брови сползли к переносице, вырыв неказистую ямку. — Под Солнцем ты твердишь, что ценнее народа Свет правды не сыщет… А под Луной что? Мало тебе болезней и нарушенного порядка? До чего ты хочешь довести нас, Сонхва?              Сонхва, скрестив на коленях руки, приподнял к Юнхо голову. Равнодушие не пробрало его черт, но спокойствие, нависшее тусклой маской, несколько раздосадовало Юнхо. Если что-то в действиях Сонхва вообще могло раздосадовать его еще больше.              — Ты выбрал его, — утвердил Юнхо, выдохнув с языка гадость. — Скажи, Сонхва, как давно ты нами интересовался?              Качнув головой, Сонхва слабо улыбнулся. Выглядел он несчастным и слабым — израненный, он и вовсе превращался в букашку пред чистейшей Эльфийской яростью.              — Я был глуп, решив, что могу утаить от тебя истину и не понести веса последствий, — Юнхо вдруг осип. — Без знания ты столь легко погряз в глупости и отвержении… Ты… Т-ты знал, что Минги болен?              — Не знал, — шепнул Сонхва. Выражение его скользнуло к беспокойству. — Я не знал, пусть и должен был.              — Все эти чувства вскружили тебе голову, Сонхва.              — И это не уменьшит моей вины, — дополнил за Юнхо Сонхва. — Я и сам догадываюсь. Но, Юнхо, ты оставил его, чтобы сообщить о том, что вы с Соен прочли…              — И затем, чтобы тебя наставить! — перебил его Юнхо. — Я расскажу тебе, Сонхва. От корки к корке расскажу, только ты должен дать мне обещание.              Сонхва кивнул.              — Выбери свой народ, — попросил Юнхо. — У нас еще есть время, но его не станет больше, пока тобой не будет сделан выбор. Судьба, Сонхва, не станет ждать.              И, сорвав с трахеи оковы, Юнхо решился. Но окунуть Сонхва в пучину злостной правды — лишь половина беды, покуда существовала и необходимость сию злостную правду обратить в реальность.              Впрочем, рассказ занял у Юнхо не более трех постукиваний ветви по стеклу, поскольку с Легендой об Ундине и Иве Сонхва по определению незнаком быть не мог. Да и параллель, проведенная меж Ундиной и Человеком, кажется, нисколько его не удивила.              — Быть честным, я уже предполагаю, о каком решении ты меня вопрошаешь, — проронил Сонхва, горестно усмехнувшись. — Что же, Хонджун и впрямь что-то украл?              — Его присутствие само по себе отравляет Утэлис, — повторился Юнхо. — Но, если тебе хочется чего-то конкретного… Допустим, твое сердце?              — Это имеет смысл.              Сонхва поднялся, заложив за спину руки. Отведя взгляд от окна, на котором прежде задержался в тоске и тягостном молчании, он сделал два шага к столу и оглянулся вправо. Там, на дубовой полочке, закованный в острый кварц и ножны, покоился меч. Дар предков, носитель имени Лефтерис — клинок, положивший конец Человеческому Господству.              — Две декады минули с тех пор, как по камню пошла трещина, — произнес Сонхва. Подойдя к мечу ближе, он ласково обвел треснувший кварц пальцами. — Меч просит от меня решимости, и я готов ему ее даровать… Что мы должны сделать, Юнхо?              Эльф проглотил угрызения, стянувшие его зубы. Так легко Сонхва принял неминуемое? Смирился, сделал выбор?              — Не сомневайся, друг мой, — улыбнулся Сонхва. — Я уже отрекся от всего, без труда отрекусь и от себя. Позволь мне побыть марионеткой Судьбы — и она сумеет наказать меня сполна.              — Тогда, — поджав плечи, Юнхо со свистом втянул носом спасительный воздух. — Тебе нужно убить Хонджуна.              Сонхва ухватил торчащую рукоять в ладонь, сомкнув пальцы. Камень затрещал, посыпался к его ногам мелкой пылью, покатился осколками по дубу. Ярости во взгляде Сонхва не металось — Судью настигло скупое огорчение. Вырвав из каменного плена меч одним твердым усилием, он низвел прикрытое ножнами острие к полу. Лязгнул металл.              — Хорошо, — обронил Сонхва.              Вытянутый из ножен меч ронял Солнечные блики по стенам.              — Хорошо, — повторил Судья. — Будь Священна ее Воля.       

      ༄

             Время никогда не было для Юнхо ни препятствием, ни заботой. За ненадобностью время для Эльфа всегда терялось за знанием, торжеством и звездами. Время, безусловно, преследовало Эльфов Верхушки в отжитых иными существами веках, в тяжелых томиках и погодных изменениях, но ценность представляло редко.              Минги же вынудил Юнхо время ценить. Вместе с необходимостью ценить Юнхо обзавелся и страхом.              — Почему тебя вдруг стала так сильно заботить смерть? — цыкнул Минги, позволив Юнхо склонить голову к своему плечу. — Вам, Эльфам, о смерти стоит и не вспоминать…              — Повсюду она, эта смерть, — Юнхо весь сжался, подтянувшись к прикрытому шелковым полотном боку возлюбленного. — Я не привык и привыкать не хочу к тому, что ее так много…              Минги заворочался, переложив руки. Ныне он двигался до смешного для Вервольфа редко, совсем не поднимался с постели и никого к себе не подпускал. Говорил он тоже мало, за исключением тех моментов, когда приходилось успокаивать чересчур встревоженного Юнхо и поминать о тяжкой участи. Будучи крепким Волком, способным ранее усмирить целую Стаю, теперь он не имел сил даже к обращению. Юнхо, тянувший за собой вязь веков, ощущал, будто бы его сердце захворало вместе с Минги.              — Я умру, Юнхо, — просипел Минги, опустив веки. По его щекам багровели сухие трещины. — Умру, а ты превратишь меня в какую-нибудь драгоценную дрянь…              — Умрешь?              — Умру, — кивнул Минги, носом уткнувшись в макушку Юнхо. Тот всхлипнул. — У меня никогда и не было достаточно для тебя времени. Знаешь, я…              — Я предам тебя Земле, — громко шмыгнув, Юнхо вцепился пальцами в ткань на груди Минги. — Ты меня слышишь?! Ни за что я тебя не обращу!              Растянув в улыбке посеревшие губы, Минги накрыл ладонь Юнхо своей. Когтями, не успевшими втянуться после последнего обращения, он впиявился в нежную кожу у запястья — остановить ярость, поразившую Юнхо. Тот вздернулся, но руки не убрал.              — Сделай меня топазом, — убрав когти, Минги задержал лишь подушечки. — Изумрудом, опалом… Юнхо, это ведь всегда было так легко для тебя.              — Было, — согласился Юнхо, утерев тусклые слезинки о его плечо. И правда, было. — Из тебя выйдет самый красивый Волчий морион, Минги. Глупый ты…              Смерть — она есть смерть. И Юнхо, романтичный и легкомысленный, с ней помирился. Давно помирился, — ей стоило приоткрыть один только уголок, как мысль о неминуемом и неотложном тут же заслонила собой все пережитое. Юнхо Минги переживет. Он бы и без Любви Волка пережил, да с Любовью, бишь, заживет за двоих. А Минги умрет. Минги и сейчас умирал, скоропостижно и болезненно. Кровь скашливал за край кровати, а по ночам метался в одному ему предназначенном огне. Волки умирали в Стае. Отверженные Стаей Волки умирали в страхе.              Юнхо хотелось, чтобы Минги не боялся. И Минги, пусть и облезлый по ладоням и стопам, пусть и не сумевший вернуть себе острых ушей и кривого хвоста, уверял, что не побоится.              Смерть — она есть смерть.              — Дай мне только поглядеть на рассвет Утэлиса, — попросил Минги, носом собирая гнилые слезы с персиковых губ. — А любовь моя навсегда с тобой останется.              Юнхо заскулил, как не скулили по молочному лету волчата. У Эльфов Любовь раз и навсегда. И его, Юнхо, Любовь умирала прямо перед ним.       

      ༄

             Хонджун устал. Не в том, что у Людей, плане — устал он злостно и устал от ненависти и непонимания, — но в том, в каком способно устать истерзанное магией существо. Кожа у Хонджуна продралась чернотой до шеи, суставы ломило и всего его ломало. За физическим, правда, таилось невразумительное душевное. А душа у Хонджуна, ныне искалеченная и беспокойная, болела гораздо хуже.              Сонхва Хонджуна не посещал с той ночи, когда под ее покровом на двоих они разделили отречение. И если поначалу Хонджун решил, будто бы Сонхва отрекся от Утэлиса, то совсем скоро Человек понял, сколь грубую допустил ошибку. Ведь Сонхва, отрекаясь, не оставил своей магии. Единственным, от кого Сонхва отрекся, был он сам. И, вместе с отречением от себя, выбор его пал и на сердце, не обуздавшее того же. По крайней мере, Хонджун на это надеялся.              Не хотелось Человеку и мысли допускать о том, что он способен загубить всю жизнь в этом слабеющем нежном цветке.              Однако, сама жизнь с Утэлиса утекала неустанно. Имея возможность покинуть стены гостевой, Хонджун не раз узнавал о все новых и новых потерях, настигших Священную Землю:              — Вчера из моря тащили Ундину, — шептались Эльфы в коридорах. — Всплыла, говорят, бездыханная. Исчернела вся, да так, что и чешуя сорвалась…              Ундины, Феи, Сатуэли… Почем обрываться их беззаботным и легким жизням? Много ли бесчинств сотворили они на своем веку, чтобы удостоиться смерти от столь страшной хвори? Хвори, неподвластной лечению и распространившейся по ветру с первыми перегри. Существа, что дышали волшебством и невинностью облаков, задохнулись в злобе и чужеземной пыли. Существа, что благодарили свою Святыню за освобождение, столкнулись с неспособностью защититься от человека дважды.              А люди, помнил Хонджун, всегда приносили за собой беду для Утэлиса.              Есан был прав, когда умолял всех их держаться подальше. Есан был прав, когда встретил Хонджуна отнюдь не радушно — криком, остережением, словом неприязни. Хонджун для Утэлиса чужой. Был чужим, чужим остался. И, подобно первым Людям, изгнанным под животрепещущим отчаянием, отобрал у тысяч магических существ право на беспечность. Даже Судьба не позарилась на их радости — но Хонджун сумел. Сумел и не поплатился.              Хонджун верил, что одним физическим недугом не окончится его бесчинство. За свою алчность, за свой эгоизм суждено ему понести наказание, ведь не стоило и десятка жизней его жалкое Человеческое естество. Совсем скоро, чувствовал он.              Зачем-то ведь Сонхва спустился в Оплонею.       

      ༄

             Плоды своих деяний Хонджун пожинал и под Луной, и под Солнцем, но никогда — так близко. На заре Минги послал за Хонджуном Эльфа, а тот, не сунув и носа за порог гостевой, известил Человека о прошении лишь к обеденному часу. Выскочив из-под покрывала, Хонджун стремглав бросился к комнате в дальнем углу коридора, понадеявшись на изредка присущую местной Судьбе благосклонность. Ему хотелось успеть.              Путь за его босыми ступнями устлали мокрые черные следы. Такие же Хонджун обнаружил и на щеках Минги, ожидавшего его в своей постели. Бледного, объятого углем и кровью; едва шелохнувшегося. Живого.              — Долго ты идешь, — встретил Хонджуна Минги. Он слабо похлопал ладонью рядом с собой, но Хонджун выбрал занять место на полу.              — Долго до меня шел засланный тобой Эльф, — пробурчал Хонджун и водрузил подбородок на свои предплечья. Минги обвел его скучающим взглядом и чуть вздернул уголок губ. — Что?              — Рад тебя видеть, дружище.              Хонджун тоже был рад. Не тому, что Минги добровольно решил встретиться с ним — лишь способности еще обрадовать отравленную своим же ядом душу. От Минги Хонджун бежать противился.              — Я чувствую, будто из меня уходит последнее, — признался Минги. — Вот-вот испущу дух, веришь?              — И почему проститься ты позвал меня? — с горечью спросил Хонджун. — Юнхо нужно было позвать, не думаешь?              — Не думаю, — прохрипел Минги. — С ним мы уже тысячу раз простились, пусть прощаться и незачем. А с тобой, Хонджун, я бы хотел расстаться на хорошем. Все же, долгий путь…              — Даже зная, что именно я убил ваших волчат?              Минги низко рассмеялся, и тут же что-то булькнуло у него в горле. Густая смоляная ниточка потянулась к его подбородку с губ.              — Не ты их убил, — помотал головой Минги. — Не ты выбрал здесь очутиться. Знаешь… Нам ведь жизнь неподвластна. Судьба — вот кто выбирает за нас, а мы лишь идем на ее поводу. Утэлис уже пытался подчиниться, да то подчинение вылилось для Мира разрушением, и с тех пор… Мало нам счастья, а вот доброты Судьбы вполне. И Судьба по-доброму обошлась со мной, подарив мне такую встречу…              Последние слова Минги прошептал, склонив голову. Хонджун распрямил руки, оперся на них и вытянулся повыше: но на лице Минги, сером и бесстрастном, всякую эмоцию поглотили собой багровые слезы, сорвавшиеся с длинных ресниц. Капли обогнули впалые скулы, очертили подернутую редкой шерстью челюсть и повалились на жемчужный шелк. Мутные рубины окаменели к застывшему без дыхания животу. На испещренных вздутыми венами руках Минги повылезала неказистыми клоками шерсть; поднялись и тут же упали уши, вылезли из-под губы клыки. Волчье нутро выходило из Минги, не желая принимать смерти.              Но Минги, даже не рыкнув напоследок, затих. Зацвела по его шее терновая вязь.              Хонджун вырвался из комнаты, растолкав встретившихся ему в коридоре Эльфов. Те заозирались и стали заглядывать к Минги за дверь, кажется, перешептываясь. Хонджун не слушал их сплетен и догадок; он натыкался стопами на разбросанные по полу рубины — боли не было, одна только жалкая злость. В горле у него скребло. Боли не было. Боль забрал в непроглядное Минги, посчитавший Человека другом. Минги, не побоявшийся ни Людского, ни Смерти. Минги, отыскавший в Человеке отражение своих силы и слабости. Отвергнутый. Преданный. Честный.              В одиночестве затхлых стен Хонджун закричал. Закричал, не пожалев больных легких. Закричал, порываясь вырвать из себя и камни, и цветы, и звезды. Хонджун возжелал вырвать из себя Человеческое — мерзкое, губительное естество. Скольких он еще захоронит? Скольких сгубит, скольких столкнет, скольких лишит? Сколько осталось ему самому, сотворившему грех на Утэлисе? Сколько предстоит испытать им всем слабости, горя и мук?              Сколько нужно отдать, чтобы закончить все это?              Сегодня звезды накрыла по-вороньи черная Луна. Закрыв собою Трех своих сестер, она стремилась к Солнцу. Созвездие Волка у Второй градом осыпалось в море.       

      ༄

             Со смертью Минги дворец охватила паника. То и дело Эльфы сновали по коридорам, громко извещая всех жителей о своих домыслах и выдуманных правдах. Из их же сплетен Хонджун узнал о Юнхо, не покидавшем покоев Минги на протяжении двух дней, но не спешил совать и ладони к скорбевшему. Навряд ли Юнхо вообще захотел бы Хонджуна видеть.              Никто не сомневался в том, что Хонджун послужил смерти причиной. У Минги, рассказывали Эльфы, еще много времени было.              Хонджун и сам не сомневался в своей причастности к Волчьей кончине, и потому винил совсем не Судьбу. Дышала, дышала в его спину ненависть — всеобщая и личная, беспощадная и неустанная. Она рычала, клацала зубами и разгоряченно дышала в уши. Язык ее ощущался тверже алмаза.              К сумеркам Хонджун забился в угол в неприглядной позе, дрожал и ронял черную соль в поджатые колени. Прижав стиснутые в замок ладони ко лбу, Человек, презиравший Бога, молился. Объятый смятением и слабостью, он даже не заметил чужого появления.              Сонхва обнаружил его таким.              — Не ты ведь убил Минги?              Вскинув голову, Хонджун остервенело вперился в светлый образ, высившийся над ним. Он вскочил на шаткие ноги, дернулся в сторону Сонхва и ухватился за его плечи.              — Я, я его убил, Сонхва, — глаза Хонджуна бегали по бледному лицу без эмоций, а худые руки он все сильнее сжимал. — Черт возьми, Сонхва, я его убил! Всех их я убил!              Сонхва не дернулся и даже не моргнул, — раз, два, и отвернулся.              — Избавь меня от этого, Сонхва! Всех избавь от меня, — взмолил Хонджун, рыча. По плечам Сонхва заструились розовые полосы. — Выбери кого угодно, но не меня, прошу.              В стеклянных глазах Судьи звезды, плескавшиеся в янтаре, померкли. Пелена застелила бездушный взгляд, холод сцепил его губы. Сонхва отодвинулся и, не приложив и усилия, скинул с себя руки безумца. Именно безумцем посчитал себя Хонджун — на плечах Сонхва уже наливались свежие синяки.              — Все, что я скажу тебе, сочти моим решением, Хонджун, — шепнул Сонхва, опустившись на край постели.              — Надеюсь, решение ты принял верное.              Свесив обессиленные руки, Хонджун шумно выдохнул из груди остатки охватившей его истерии. Его внимание привлекла черная Луна, почти занявшая зенит.              — Я вернулся из Оплонеи сегодня, — Сонхва обратился к ней же. — Более, чем половину Города уже охватил недуг, но лекари не сумели отыскать ни спасения, ни облегчения этой хвори. И ты, Хонджун, наверняка знаешь, в чем ее первопричина.              Скрипнула постель — Сонхва улегся на спину. Он мечтательно закатил глаза, а потом перевел их на Хонджуна, так и застывшего без движения.              — Легенда об Ундине и Иве, Хонджун, — продолжил он, не отведя усталого взгляда. — В ней Ива восстает, убивая дочь Ундины.              Щеки у Хонджуна зачесались от соли. Бесцветным хрусталем спадало облегчение по его сухой коже, плакала в нем Человеческая душа.              — Ты больше не выберешь меня? — хрупким шепотом спросил Хонджун, осев на колени. — Скажи, что ты меня не выбрал.              Сонхва помотал головой, и Хонджун заметил, что тот тоже плачет. Из раненого серого глаза у Сонхва выплескивалась кровь, из здорового — чистейшая роса, а жемчуг щек вновь напитался естественным свечением.              Сонхва выбрал народ. Сонхва выбрал народ, согласившись свершить правосудие над их мучителем.              — Я поступился собственными принципами, поддавшись на провокации Судьбы, — поднявшись, протянул Сонхва. Он утер ребром ладони слезы и встал на ноги. — Да, я не выбрал тебя, как и не выбрал своей Любви. Но, Хонджун, я не жалею.              — Убьешь меня? — с языка Хонджун сорвал надежду, что крепла с каждым словом Судьи. Пускай, пускай не медлит.              Поддев подбородок Хонджуна ладонью, Сонхва склонился и обратил его лицо к себе. Ласковым движением он обвел под челюстью и собрал под ногти чужое, непринятое моралью желание.              — Убью, — шепнул Судья, большим пальцем надавив на губы Хонджуна. — Мы успеем в Оплонею ко дню, когда Шестая Луна станет в зенит. И тогда все решится твоей казнью.              Сердце Хонджуна зашлось. Обезумевшей радостью, тихой скорбью. В Сонхва, сделавшего выбор в пользу народа, Хонджун нуждался лишь сильнее.              Наконец-то.       

      ༄

             Дни до казни Хонджун считал посекундно. Считали и Эльфы, двинувшиеся с Лапура в Оплонею ему вслед — Хонджун, зачинивший раздор и разрушение на Утэлисе, возглавлял Эльфийский ход наравне с Сонхва.              Ни Мост, ни Башня, ни долгая дорога не вызвали для Хонджуна трудности в этот раз. С легким сердцем он преодолел и сырые лестницы, и жухлые лавандовые поля, и хмурое осуждение городских Сатуэлей. Город к восходу Шестой Луны устлала омерзительная вонь гари, налетевшая с востока. Пустыня Виверн горела с конца прошлой декады, а песочный смог от нее накрывал угольным куполом с горизонта. Упадническое настроение Оплонее придавал и ландшафт, в корне разнившийся с тем, каким праздный град запомнился Хонджуну. Ни капли от прекрасного, ни крупинки от живого. Сатуэли, пораженные болезнью, жались друг к другу в страхе и горести. Свои черные руки они прятали за спинами.              Улочки, завешанные прежде яркими флажками, засаженные раскидистыми кустами и пышными деревьями, потускнели. Ветер поднимал гнилые листья с плит площади, разгонял по встревоженной толпе пыль. Розы, ранее главенствующей на торжестве Жизни, не оказалось на месте. Вместо нее огромными глыбами лепестки валялись друг на друге и не переставали крошиться даже сейчас. Смерть настигла и ее.              Танцовщицы с оборванными юбками, взлохмаченными прическами и озлобленными лицами бросались в Хонджуна уничижительными фразами. С их губ стекала не слюна — кровь вперемешку с ядом.              Но Хонджун был тем, кто их отравил.              Посреди площади возвели эшафот. Никому не пришлось затаскивать на него Хонджуна — своей участью он, грешник и убийца, довольствовался и наслаждался. Пару мгновений, и кара настигнет его излишне вольное сердце. Пару мгновений, и Утэлис больше не вспомнит его злодеяний нигде, кроме летописей. По каменной лесенке Хонджун взошел на помост и с высоты окинул разнолицые скопления жалостливым взглядом.              Как же ему жаль Утэлис.              Но жалости не хватало и никогда не хватит. Лишь позволив Сонхва довести дело до конца, Хонджун окупит все свои грехи пред Святыней. Впервые, стало быть, Человеку, не имевшему проблемы Людской похуже, чем выбор продуктов на ужин, столь отчаянно хотелось кости перемешать на смертном одре. Безумство. Хонджун знал, что обезумел еще в день, когда очнулся в хижине крылатой компании. Тогда исцарапанные Саном плечи были его самой гнусной болью. Так уж сильно он ошибался.              Сонхва, шедший позади, подтолкнул Хонджуна вперед рукоятью меча.              Солнца над Оплонеей не было. Посреди неба дым обнимал огромную черную Луну, не пропускавшую ни единого луча. Сестры ее, попрятавшись за тучки, выжидали.       

      ༄

             Сквозь вздыхающую плотную толпу пикси пробирался, расталкивая зевак локтями. Бойкости ему было не занимать, а от кого не удавалось отбиться — оказывались исцарапаны маленькими, но острыми коготками ласки с редкой чешуей. Крылья пикси не мешались, поскольку отпали еще парой декад ранее, и сейчас представляли из себя лишь адуляровые обрубки, торчащие меж лопаток. Свою боль пикси не прятал, позволяя адулярам драть и одежду, и спину. Таковой выяснилась его цена за сохранившуюся до сего дня жизнь.              — Юнхо, хвост бы тебя, где же ты?! — визгливо звал пикси, высматривая в толпе понадобившегося ему Эльфа. — Скажите, вы не видели Юнхо?              Шорох прошелся по головам Сатуэлей, тут же завертевшихся в стороны. И вдруг пикси заверещал, чуть не выронив ласку из рук, — за шкирку его оттащили в сторону.              — К чему ты, оборванец, рушишь момент исполнения пророчества? — Юнхо, выпустив рубашку пикси из кулака, показательно отряхнул руки.              — Уен меня зовут, Уен! — прикрикнул пикси, приподнявшись на носочки. — Ты Юнхо?              Юнхо повел бровью, оглядев Уена с ног до головы. Ласка в его руках зашипела, повертев хвостом. Маленькие красные глазки зловеще сверкнули.              — Не бойся, Сан не съест, — усмехнулся Уен. Но Сан, шлепнув его лапой, резво перепрыгнул на плечо к Юнхо и стал разнюхивать. — Ну, к чему вредничать?              Сан заметно скуксился и, свесив с плеча Юнхо голову, уцепился за цепочку на шее Эльфа. Цепочку с украшением из черного мориона, исполосанного золотом.              — Это Минги, — приподняв камень, признался Юнхо. Сан обернул к нему маленькую голову и переставил лапки. — Я понял, кто вы. Он рассказывал.              Ласка перебралась обратно к Уену, приложила голову к груди того и слабо-слабо проскулила. На своих руках Уен приподнял Сана и приложил губы к его чешуйчатому лбу.              — Есан не успел отослать тебе письма, — наконец воротившись к тому, за какой целью Юнхо ему понадобился, Уен полез за свой пояс. — Я не соглашался доставлять писем, но подумал, что раз уж ты не прочел ни одного…              — Последнее? — догадался Юнхо.              — К нашему сожалению, — кивнул Уен. Во взгляде его замутнела скорбь. — Его не стало декаду назад. И, если ты не обозлишься на меня за резкие слова… Не будь дураком, Юнхо. Он писал для тебя каждые четыре декады с тех пор, как спустился с Лапура, но ты не прочел и слова. Его последнее письмо, будь добр, прочти. Может, хоть так ты сумеешь почтить его рвение теперь.              Уен удалился, не переставая гладить по спине ласку, уложившую голову на его плечо. Сан, поджав уши, не сводил с Юнхо взгляда. Юнхо мог сказать, что знал их, и знал хорошо. Знал он и Есана, чьих писем не открывал от зависти — встретить в них изложенных пророчеств и не озлобиться он бы не сумел. Юнхо ведь ни разу не удалось самому.              Заткнув за пояс сложенную втрое бумажку, Юнхо двинулся в толпу. В момент свершения приговора он оставит свой страх, набравшись смелости от решимости Сонхва. И точно прочтет написанное.       

      ༄

             Дым над площадью сгустился, удушливо навис жидкой смертью. Личная петля сомкнулась под подбородком каждого, находившегося в Оплонее — за всеобщим болезненным кашлем и хрипом Хонджун наконец перестал слышать свои мысли. Опустившись на колени, он слышал только лязг меча, скользнувшего из ножен, и шепот Сонхва, молившегося Небу.              — Семь раз, — чуть громче произнес Сонхва, опустившись к Хонджуну. — Не посчитай меня слишком жестоким.              — Более жестоким, чем я сам? Не смеши.              Сонхва мелко вдохнул, поджал губы. Его зрачки заметались, а хватка на рукояти заметно ослабла. Хонджун, видя это, решительно поднялся.              — Не в шею, если ты напуган, — наставил он, коснувшись ладони Сонхва. Своими он обнял заледеневшие пальцы, сомкнутые вокруг кварца. — Сонхва, это твой народ. Твой мир, Судья. Тебе просто нужно вогнать лезвие в мой живот, только и всего.              — Только и всего?! — внезапно Сонхва взъелся, чем вызвал непонимание со стороны наблюдавших. Оглядевшись, он притих. — Я любил тебя под столькими Лунами, а ты все еще уверен в том, что это легко?              Руку с мечом Сонхва опустил, уперев острие в мрамор эшафота. Губы его затряслись, ресницы затрепались, и Судья тут же накрыл лицо свободной ладонью. Хонджун заметил, как от сокращений мышц шрам Сонхва, так и не начавший заживать, закровоточил.              — Я не уверен, — попытавшись успокоить Судью, Хонджун приблизился к нему плотнее. — И не считаю, будто бы это легко для тебя. Но ты обещал мне.              Окровавленными липкими пальцами Сонхва спустился к груди Хонджуна, точно подбирая место. Остановившись в семи, он всхлипнул на каждое — вязко, гнусно.              — Молодец, — просипел Хонджун, утерев свой подбородок от густых слез. Слезы Сонхва, в один момент почерневшие, он собрал тоже. Улыбнулся. — Хочешь, встретимся однажды еще раз?              — Хочу.              Шагнув к Хонджуну навстречу, Сонхва прорычал. С грохотом сердечного ритма лезвие впервые вошло в мягкий живот.              Блеклая кровь соскользнула с розовых губ на пыльный мрамор. Семь раз меч входил в Человеческое, семь раз выходил. Семь раз Сонхва, стиснув зубы, загонял лезвие глубже и глубже, пытаясь добраться до самой сути.              По серебру лезвия тянулась вязкая черная слизь. О мрамор она разбивалась мелким мутным жемчугом, к ногам обращалась в бисер. С эшафота сорвалась не более чем пылью.              Лезвие выпало из ослабших рук со звоном. Треснул кварц, надвое распался клинок.              Бледное лицо покрылось волдырями, белые пузыри вздулись по обнаженной коже. Хилое тело раздулось изнутри, затрещало, засвистело. Закипело.              Взорвалось.              Гранатовая жидкость прыснула по сторонам и запестрила по белому мрамору. В луже чужой крови, в горе ошметков огрубевшей кожи и вздутых органов, в жемчуге и шелке, покоилось хрустальное сердце, помутневшее от черных разводов.              Потянув к нему руку, он остановился. В стенках сердца беспомощно билась немая шестикрылая бабочка. В тени Шестой Луны сердце ярко мерцало.              — Черт вас всех дери!              Выругался Хонджун, упав на колени. Кровь на его руках принадлежала Сонхва.       

      ༄

             «Знаешь, Юнхо,              В последнее время мои руки совсем меня не слушаются, и прежде острые витые буковки выходят из-под моего пера такими уж уродливыми. Лунная руна будет попроще. Гораздо проще, если писать ее так, как ты научил меня однажды. Верю, ты меня поймешь.              На заре той Луны перегри объявились у нашей границы. Но я не догадывался — сколь не прискорбно, я знал. И о перегри, и о том, что лекарем, загибшим в Волчьем Лесу, был Чонхо. Мои знания не ограничивались нормой или периодичностью, и все что я мог делать — наблюдать, как одно пророчество сменяется другим. Все они были безрадостными.              Жизни на Утэлисе, Юнхо, не бывать. Когда ты прочтешь это письмо, то и сам убедишься.              Юнхо, наш Утэлис умирал и умирает. Еще с первого следа, оставленного Человеком на тверди Святыни, Утэлис провозгласил о своем конце. Но будь то моей догадкой — не стал бы ты сейчас вспоминать всякую известную тебе руну. Ведь никакого Хонджуна бы и не объявилось. Никакого Хонджуна Утэлису и не требовалось, чтобы расцвести.              Но Человека, которого ты посчитал ядом, стоило окрестить катализатором. Смею предположить, неверно ты истолковал и пророчество. Вам, Эльфам, время непонятно. Но в случаях, касающихся Судьбы, стоит и повременить.              Помнишь место, куда дочь Морской Девы приплыла за своей Матерью? К Иве, скажешь ты. Но я скажу тебе, что на месте Ивы в том море осталась лишь воронка, куда Дочь и угодила по глупости. Или же по Судьбе?              Но Дочь Морской Девы никогда не удобряла Иве корней. Посуди сам, как ей удалось бы на ненависти взрастить счастье? Глупость. Ведь правда в том, что Старой Ивы не стало вовсе. Своим отродьем она выбрала Ундину и обратила ее в Молодую Иву.              Ива отомстила Ундине. Как и Утэлис отомстит человеку.              Обратив Ундину, Ива наделила новое Древо собственной волей о ненависти к предкам хвостатой. И Новая Ива возненавидела Ундин, приняв ее знание.              Юнхо, но что же сделает Утэлис?              Падет. Падет, подобно Старому Древу. А Сына Человеческого обратит в Новое, наделив своей болью. Боль Утэлиса теперь — боль Хонджуна.              Вы могли не убивать Хонджуна, Юнхо. Утэлис давным-давно все за нас решил. Он и сам Хонджуна убивал, разве ж ты не видел? Иль не заметил ни разу исчерневших рук? Смоляных слез? Утэлис бы похоронил Хонджуна и без вашей помощи, оставив на его долю вину. Он — предусмотренный Судьбой сосуд, да вы сами выбрали поскорее испустить дух. Что же, вторгшись в Судьбу и подвластное ей, мы, народ Утэлиса, и выбрали день смерти Священной Земли.              Спи спокойно, Юнхо. Я встречу тебя радушно.»              Выпустив потрепанную бумажонку из рук, Юнхо рассмеялся. Поднявшийся с моря ураганный ветер вырывал его волосы, срывал одежды и путал наглухо чистые мысли. Надо же.              Ему лишь оставалось верить в то, что после себя Мудрейшая Эльфийская душа оставит менее неказистую кучку, чем невинный Судья прежде. День, когда оборвалась Священная радость, они выбрали сами. И Юнхо бы разозлился с досады, — да злости его расценить теперь некому. Останки Сонхва разлетелись в шторме, Эльфы, спустившиеся с ним с Лапура, рассыпались жемчужными головами по площади.              А к Хонджуну Юнхо злости не имел. Любое скупое чувство, любую гнусную эмоцию он растерял, поглотив слова, оставленные Есаном.              Гордости не было без Утэлиса места.              — Отныне боль нашего Мира — твоя боль, — шепнул Юнхо вслед Хонджуну, чувствуя, как последние шаги свершает его глупое сердце. Влюбленное, романтичное сердце. — Неси ее с памятью о Нас.              Поцеловав на прощание Морион, Юнхо осел к Земле. А после разметался крупным прахом по площади, навсегда позабыв о бедах.              Что поделать, если цена Свободы столь цинична?       

      ༄

             Сколько, сколько нужно отдать, чтобы закончить все это?              В багряном небе одна за одной разгорались Звезды. У кромки моря на подгнившем помосте Хонджун, воздев к небу глаза, держал в руках шестикрылую бабочку. Сердце, в котором узница была заточена, разбилось, выпав из рук Человека посреди закоченелых масс.              Тошнотворно, удушающе, бесчестно. Вина, пожиравшая Хонджуна с новой силой, обрамляла в черноте его искаженное ужасом лицо.              Вздутые телеса Ундин всплыли к поверхности обезумевшего водного простора. Волны вздымались, вороша тусклый жемчуг, и страшно воняли тухлым. Волны заслоняли собою небосвод. Луны потускнели, запали вдруг за горизонт и скрылись навсегда с отравленного неба. Тысячи звезд сорвались им навстречу.              В свои глаза Хонджун успел поймать одну из беглянок — и тут же светлячки расселились по его дрожащим ресницам. Он загадал желание. Простое Человеческое желание, никогда ранее иному Человеку не приходившее на ум.              Оказаться казненным самим Утэлисом. На смертном одре, предназначенном для одного, умереть. Никак не спастись. Постичь прощение Утэлиса. Воротить светлые века, всех уберечь.              Но было для того время упущено. Вместе со Звездами обрушился и Лапур.              В мертвую воду Хонджун нырнул беспамятно. Там, на глубине, он наверняка отыщет Сокровища Эльфов, Фей, Ундин, Пикси и Перевертышей. Сатуэлей. Их Свободу и украденную Жизнь. Там, на глубине, пускай загниет. Пускай даст корни и расцветет сызнова.              Живи, мой Утэлис. Ты знал о разрушении, знал о смерти. Твоя боль ныне — моя боль.              Своей Свободой Утэлис выбрал отмщение. Взрастил приемника, зная, что не избавится от Времени никогда. И Волей своей наградил скупую Человеческую душу — Волей о ненависти неугасаемой и мучительной.              И Хонджун, подобно Утэлису, возненавидел Человека.              Хонджун возненавидел себя.