Держаться за руки, встречая рассвет. Держаться за руки во время расстрела.

Найти — passmurny Холодное мрачное утро окутывает окоченевшие тела пятерых детей. Казалось, просиди или пролежи они так ещё пару часов ― на носах и ушах появился бы иней. Солнце пусть и не светило ярко, но рассветные лучи всё равно проникали в комнаты, словно крича детям, чтобы те открывали глаза и начинали двигаться. Им больше нельзя спать или сидеть на одном месте. Организм экономит энергию из-за холода, но долго они так не протянут. Им нужно хотя бы открыть глаза, им нужно найти остальных и поговорить с теми. Им нужно понять, что не только они в страхе и ужасе, что есть кто-то ещё. От этого же станет легче. Должно стать. Мало того, что вчера Феликса буквально вжали в стену, не разрешая шелохнуться или что-то сказать, так ещё и полночи ему снились кошмары с чьим-то оглушающим криком. Это же был кошмар, именно там кричал какой-то ребёнок, пока он спал. Только кричал почему-то слишком громко, да ещё и к Феликсу зачем-то лез, словно спасаясь. Блондину бы самому спастись, нести ответственность за других очень тяжело, когда даже в себе уверенности нет. Феликс чувствует, что он проснулся, понимает, что голова очнулась, вот только глаза отчего-то не открываются ― опухли и болели до ужаса из-за лопнувших капилляров. А также он чувствует, как тело обдаёт диким холодом и как болят позвонки, норовя впечататься в бетонную стену, находящуюся позади. А может, они уже впечатались ― ему неизвестно. Ведь больно настолько, что уже можно спокойно предположить, что, если он отодвинется от той, окровавленные кости, ранее жившие на спине и держащие корпус, останутся там и даже не сдвинутся с места. Тех поглотила стена и её голод, прямо так же, как ночью монстр поглотил Хенджина. Феликс чувствует эту боль и усталость, но всё равно, пересилив себя, медленно открывает глаза и поначалу ничего не видит. Пелена и ещё не до конца проснувшееся солнце мешали сфокусировать зрение и разглядеть хоть что-то. Проморгавшись и с силой сжав глаза напоследок, он всё же широко их открывает и сразу же перед собой видит чьё-то опухшее покрасневшее лицо, отчего резко дёргается, сводя брови к переносице. Хенджин. Это Хенджин, всё хорошо. Дышит ли он? Дышит ― ещё лучше. Ли понимает, что отдалиться от чужого лица, находящегося буквально в паре сантиметров от его, не получится: позади стена, а точнее, затылок буквально упирается в неё. Опёршись на левую руку, он медленно поднимается, и, принимая сидячее положение, протягивает ноги, укладывая те поверх Хенджиновых и свешивая с кровати, и снова упирается в злосчастную холодную стену, начиная потирать лицо руками и трепать волосы, чтобы хотя бы немного проснуться. Честно, поначалу он даже не помнил, что случилось вчера; просто знал, что эти ребята должны быть в его доме и вчера все просто уснули. Медленно стащив своё тело с кровати, юноша, так же потирая очи, идёт в ванную комнату и начинает чистить зубы и умываться, чтобы хоть как-то прийти в себя. И только во время того, как блондин уже вытирал лицо, он вспомнил, что на кресле не заметил Чонина, который должен был там спать, а на диване была та же обстановка, что и обычно ― пустая. Сдвинув брови, юноша медленно разворачивается и, выйдя из ванной, так же осторожно проходит в зал, начиная оглядываться. Не могли же они уйти без предупреждения, не мог… ― Чан! Завидев знакомого, что лежал на полу около дивана, блондин резко подбегает к лежащему, упав на колени, подхватывает того под голову и кладёт на свои бёдра, начиная оглядывать его лицо и проверять пульс. Слабый, но есть. ― Чан-Чан! Эй, просыпайся! Ты чего? ― он впервые видит человека без сознания, впервые ему никто не помогает или не отвечает, так ещё и собственный организм не находится в полном понимании происходящего и недостаточно проснулся. ― Эй-эй-эй, друг, давай, поднимайся. Пожалуйста. К сожалению, русоволосый не реагирует, а у Феликса бьёт паника. Он не понимает, что делать и как помочь. Он же никогда не вытаскивал человека из обморока, или… Что это вообще было? Это… ― Блять… ― резко остановившись в своих попытках, Феликс поднимает голову и смотрит на окна. Вспомнил. Он вспомнил, что было вчера, отчего сильнее округлил глаза и, медленно положив голову юноши обратно на пол, поднялся, направившись к двери. Вчера её не смогли открыть, но сейчас ему всё же нужно проверить этот чёртов замок и убедиться, что она точно закрыта. Да, закрыта, всё хорошо. А окна? За ними никого нет? Феликс помнил, что они договаривались смотреть только в дальнее окно, отчего начал медленно подходить к дивану. ― Блять! ― кричит юноша, отпрыгивая в сторону и резко опуская голову вниз. Его ноги что-то коснулось, но… ― Минхо! ― резко упав на колени, Феликс начинает вытаскивать парня из этого маленького проёма. Только вот, схватившись за чужой бок и руку, он почувствовал, как того до сих пор трясёт. Неизвестно, от холода это было или от несбежавшего страха, но сам факт того, что он дрожит словно осиновый лист, невероятно пугал Феликса. ― Минхо-Минхо, очнись! Да что же это… ― с трудом подняв чужое тело, юноша прижимает голову рыжеволосого к своей груди и начинает медленно оглаживать, пока сам смотрит на руку и голову Чана, торчащие из-за угла дивана. ― Боже, ребята, проснитесь, пожалуйста… ― начинает лепетать мальчик и чувствует, как слёзы предательски катятся по острым скулам. Неизвестно, были они от вчерашнего потрясения или от страха потерять этих ребят, но… Они просто катились, пока Феликс подтаскивал спящее тело к спинке дивана и усаживал парня, а после, подползя к Чану, начал тащить того к Минхо, так же усаживая. Кто остался… Кто… Чонин! ― Чонин! Где ты? Чонин, пожалуйста, ― вскочив на ноги, юноша сначала обегает зал и заглядывает в каждый угол, ведь мальчишка был небольшой комплекции и спокойно мог спрятаться где угодно, потом заскакивает к себе в комнату и проделывает то же самое, но, не найдя ребёнка и там, бежит на кухню. ― Господи! Он ожидал найти его там, ожидал увидеть даже под столом, но когда в действительности мальчик оказался под столом, весь сгорбленный, продрогший, с окровавленными щиколотками, взлохмаченными волосами и опухшим лицом, Феликс, честно признаться, испугался. ― Эй, Чонин, ну-ка иди сюда, друг, ― присев на пол, юноша, поставив одну руку около края стола, чтобы мальчик не ударился головой, второй, свободной рукой начинает тащить его на себя. Как только темноволосый был выужен из-под стола, Феликс резко откидывается спиной на холодильник и, уложив юношу практически на всего себя, начинает осторожно стучать тому по щекам, пытаясь разбудить. ― Чонин, пожалуйста, проснись хотя бы ты, что же это… Почему ты не выполз, глупый… Чонин, пож… ― как только Феликс видит медленное подрагивание ресниц, то пусть с трудом, но всё же улыбается, начиная тормошить паренька сильнее. ― Чонин! Просыпайся! Я тут, я рядом, никто тебя не обидит, пожалуйста… ― Фе… ― он пытается говорить, но ком, стоящий словно поперёк горла, мешает нормально выразиться, а также головная боль просто убивает при каждом вздохе или слове. ― Да-да-да, я тут. Я рядом, Чонин, просыпайся. Юноша медленно сводит брови к переносице и морщит нос, приходя в сознание. Ему больно, всё ещё страшно, холодно, и он ничего не понимает. Сонное состояние добивает всю картину, из-за которой Яну сложно определить, находится он в реальности или во сне. Вроде всё по-настоящему, но такое ощущение, что он ещё спит. Пока Феликс продолжает жалеть мальчишку по спине и голове, Чонин медленно поднимает онемевшую руку и потирает заспанные очи, пытаясь проснуться до конца. Говорить не хочется, но очнуться и прервать чужую панику нужно. ― Я… ― прокашливаясь, темноволосый поднимается и пересаживается на пол, вытягивая ноги и слегка постанывая от боли в мышцах. Всё затекло просто до ужаса, и какие-то места он даже не чувствовал. ― Может, в ванную? ― Д-да… ― Давай помогу, ― присаживаясь на корточки, Феликс осторожно перекидывает чужую руку через свою шею и поднимает парнишку, помогая тому дойти до нужной комнаты. ― У меня пока щёток нет… ― Пальцем пройдусь, нормально. Спасибо. ― Нужна ещё помощь? ― Пока нет, спасибо. Кратко кивнув, Феликс выходит в зал и смотрит на двух всё ещё сидящих и не проснувшихся парней. Он понимает, что нужно помочь и им, но есть ещё четвёртый, кто не проснулся. Пусть он спал на кровати, но это не отменяет того факта, что ему так же страшно и холодно, или тот вообще без сознания, а не спит. ― Эй, Хенджин? ― присев на край кровати, Феликс медленно тянет юношу за плечи и укладывает того на спину. ― Ты слышишь меня? Проснись, пожалуйста, ― склонившись над чужим лицом, блондин начинает медленно стучать тому по щекам или тормошить, хватаясь за плечи. Но и Хенджин не отвечает. Ему никто, блять, не отвечает. Все спят, без сознания или трясутся, словно суслики, не понимая, где они находятся и что произошло. И Феликс не тот герой, который бежит и спасает всех. Феликс такой же напуганный и потерянный, ему тоже страшно, тоже холодно и больно. Просто ему не повезло проснуться первым. Проснись кто другой ― сидел бы в таком же шоке и ужасе. Феликс просто проснулся не в то время и не в тот момент. Он не грёбаный герой, и именно поэтому, когда он трясёт Хенджина за плечи и просит проснуться, зная, что в зале сидят два парня без сознания, а в ванной находится потерянное дитя, которое даже не понимает, где оно находится, его слёзы катятся ещё сильнее. Потому что страшно. Потому что больно и холодно. ― Проснись, пожалуйста, ― он пытается не рыдать, но оно давит. Словно тот монстр не ушёл, а теперь присел на плечи Феликса и давит сейчас так же, как вчера давил на Хенджина. ― Феликс?.. ― кто-то мягко сжимает плечи блондина, отчего тот слегка дёргается. ― Давай я попробую разбудить, а ты к ребятам иди. Мне просто… Они там сидят, и… ― Да, я понял. Хорошо. И Феликсу страшно так же, как и Чонину, но суть в том, что если Феликс может к ним хотя бы просто подойти, то Чонин ― нет. А это «нет» никому лучше не сделает. Медленно присев между ребятами, Ли не знает, как их будить и что делать, отчего просто бездумно кладёт руки на бёдра Чана и начинает массировать те, разгоняя кровь и ослабляя пережатые мышцы. Он знает, что у них тоже всё болит. Пусть они не говорят, но он это знает, отчего пытается помочь хоть как-то. ― Хенджин, вставай, ― Чонин медленно присаживается на край кровати и начинает трясти юношу, внимательно следя за наличием хотя бы какой-то эмоции или движения бровей или ресниц. Ему нужно хотя бы что-то, чтобы понимать, что парень в порядке. ― Феликс! Иди сюда. ― Что? ― влетев в комнату, блондин в страхе смотрит на знакомого. Да, сейчас они действительно боятся, что кто-то из троицы может просто не проснуться. ― Помоги перетащить его к остальным. Пока будешь пытаться их разбудить, я схожу за водой и тряпками. Их надо привести в чувства хоть как-то. Феликс, кратко кивнув, идёт к краю кровати и, взяв Хенджина за икры, ждёт, пока Чонин возьмёт того под руки, и только после ребята с большим трудом и усилием тащат парня в зал, стараясь не упустить его или не ударить о какой-то угол. Им так же больно и тяжело, но они понимают, что три души зависят исключительно от них и сейчас нет смысла жалеть себя или показывать свой характер. Ты можешь пойти отдохнуть и восстановиться, но просто потом тебе придётся выкидывать трупы на улицу. Как только ребята сажают Хенджина на пол, Феликс, быстро подползя к Чану, принимается снова пытаться разбудить того, а Чонин направляется за миской, водой и тряпкой, чтобы хоть как-то освежить ребят и привести их в чувства. Честно, они даже не знали, сколько просидели вокруг этих троих. Феликс постоянно проминал каждому мышцы, иногда тряс за плечи, гладил по голове, потому что, откровенно говоря, было уже жалко, а Чонин, промакивая тряпку, растирал лица и шеи ребят, надеясь, что это поможет им прийти в себя. С каждой минутой мальчикам становилось лишь страшнее, потому что результата это не давало. Абсолютно никакого. Лишь слабый пульс и еле слышное дыхание. Чонин с Феликсом даже не разговаривали друг с другом, но спустя двадцать минут непрекращающихся попыток они просто сели напротив троицы и, положив головы друг на друга, начали смотреть на спящих. Они правда не знали, что ещё сделать и как помочь. Не понимали, помогают ли вообще или только портят всё своей помощью. Они терялись, и возможности найтись просто не было. ― Ф-Феликс… ― шепчет Чонин и толкает блондина плечом. ― Минхо! ― резко подрывается с места, отчего Ли дёргается и расширяет глаза. ― Минхо! ― повторяет Феликс, только завидев, как брови рыжеволосого начали сводиться, а губы размыкаться. ― Эй-эй… ― придвинувшись к парню, ребята начинают вглядываться в его лицо, пытаясь понять, точно ли тот пришёл в сознание и не отрубится ли снова в эту же секунду. ― Чёрт… ― лишь устало выдыхает парень, медленно поднося ладонь ко лбу и склоняя голову. ― Очнулся… ― шепчет Чонин, чувствуя, как часть горы сходит с плеч. ― Чан, пожалуйста, ― Феликс вновь загорается тем, что ребят можно спасти, отчего садится между Баном и Хваном и начинает поочередно смотреть на каждого, зазывая. ― Хенджин, очнись. Пока Чонин помогал Минхо подняться с пола и вёл того в ванную, Феликс продолжал сидеть рядом с ребятами и тормошить их или говорить с каждым, надеясь, что его попытки дадут свои плоды. ― Как ты себя чувствуешь? ― Чонин стоит позади Минхо и придерживает того за торс, чтобы парень не пошатнулся и не наклонился вперёд, ударяясь головой о зеркало. ― Пока не понял, ― практически шепчет Ли. ― Щётки… ― Пальцем. ― Понял. Можешь отпускать, я не упаду, ― смотрит он на Яна через плечо, кратко кивая. ― Ты на ногах еле держишься, какой не упаду? Шатаешься даже тогда, когда я держу тебя. Всё, не болтай и молча чисть зубы. Отрезает темноволосый и поворачивается в сторону окна, наблюдая, задёрнуты ли шторы плотно и нет ли в тех щёлочки. ― Сколько они уже так? ― хрипит Минхо, выходя из ванной и смотря на Феликса. ― С рассвета, как и, в принципе, вы все. ― Блять… Чан ещё вчера грохнулся, но я… ― он поджимает губы и опускает взгляд в пол, не решаясь договорить. Честно, ему было стыдно, что он не смог помочь, но также он понимал, что просто взять и встать с места тоже был не в силах. ― Хенджин! ― всех отвлекает голос Чонина, и Феликс резко поворачивается на юношу, который начинал медленно двигать головой и губами. ― Эй-эй, ты как? ― блондин хватает того за лицо и начинает судорожно осматривать каждый сантиметр, радуясь, что ещё один ребёнок остался жив. ― Поднимай его, нужно до ванны дотащить и умыть нормально. Это помогает, сужу по себе, ― рыжеволосый подходит к дивану и, взяв Хенджина под руки, слегка приподнимает его, после подхватывая под спину. ― Давай, друг, ухватись за шею. Я тебя один так не дотащу, сам на ногах еле стою. Чонин, идём. Как только ребята уходят, Феликс переводит взгляд на Чана, который всё ещё то ли спит, то ли… Неизвестно. Чана нет. Это была словно кукла, к которой не подобраться и не узнать, как она себя чувствует и что ей нужно. ― Чан, пожалуйста… ― подсаживаясь ближе, Ли начинает гладить того по голове и бегать глазами по чужому лицу, ища хотя бы каплю признаков жизни. ― Прошу… Он слышит, как в ванной течёт вода и звучат несколько мужских голосов, чувствует, как дрожит тело, болит голова и слезятся глаза, а ещё… Ещё он чувствует взгляд монстра, что высовывает свою перевёрнутую голову из-за кресла и смотрит на выделяющиеся позвонки, облизываясь. Ему страшно, Чан не просыпается, а в комнате никого нет, кроме него, куклы и монстра. Ему просто нужно, чтобы хотя бы кто-то живой был рядом. Но боится он ровно до того момента, пока не чувствует на своей руке прикосновение, отчего резко поднимает голову. ― Чан! О Господи… ― он видит, что юноша медленно промаргивается и играет желваками, разминая челюсть, отчего позволяет себе даже улыбнуться и сжать чужую руку в ответ. ― Ты как? Ты слышишь меня? ― Чан не отвечает, но лишь медленно кивает головой. ― Сможешь подняться? Минхо! Как только Ли выходит из ванной, держа Хвана за талию и помогая тому дойти до дивана, то сразу же перехватывает Бана и снова тащит в ту же комнату. И Минхо не чёртов герой. Ему также тяжело, больно и страшно. Эти дети как инвалиды или куклы, которых приходится перетаскивать с места на место, а ведь у него тоже всё болит. Тоже кружится голова, пережаты мышцы и всё ещё нарушена координация, но он всё равно не унимается и старается помочь. Он рад тому, что хотя бы очнулся, а вот ребята даже прийти в себя толком не смогли, отчего помощь им нужнее. Но Минхо не грёбаный герой, он, как и Феликс, как и Хенджин, тоже чувствует этого монстра, только его взгляд не на спине и тот не спрятан за креслом. Монстр Минхо буквально дышит ему в шею, оглаживая вывернутым наизнанку языком окоченевшую кожу, заставляя подростка понять, что он точно не герой и не стоит себя таким представлять. Ему нужно бояться, и монстр заставляет его делать именно это. Как только все ребята пришли в сознание, они снова собрались в зале и, сев кругом, посмотрели друг на друга, словно на чужих людей. Их ребяческий и тёплый взгляд перебили страх и паника, особенно у Чонина, который даже не поднимал очей и не желал встречаться с чьим-то страхом. Ему и своего хватает. ― Ребят… ― начинает Феликс, смотря на сонные и уставшие лица. ― Вчера… ― Был пиздец, — заканчивает Минхо. ― Был, но… Я правда не понимаю, почему они пролезли именно в мой район. Словно чувствовали, что именно сюда им нужно, что именно здесь есть что-то живое. ― Собаки обычно такое чуют, отчего легко находят, ― горько усмехается Чонин, всё ещё не отрывая взгляда от пола. ― Честно, я хотел что-то сказать, но… ― Феликс тяжело вздыхает, прикрывая ладонями лицо. ― Да нечего тут говорить, ― продолжает рыжеволосый. ― Вчера был откровенный пиздец, где мы были буквально в шаге от своей смерти. Если бы не закрытая дверь и не задёрнутые шторы, то, вероятно, сегодня мы бы уже валялись в одном из переулков. ― Хоть где-то проблемы Феликса со сном помогли, ― тихо говорит Хван, отчего все непонимающе смотрят на него. ― Шторы. Вероятно, мы бы задёрнули их и потом, но всё же… ― Да, тут да. Что мы вынесли из вчерашнего кошмара: всегда проверяем блядскую дверь на закрытый замок, потому что я уверен, ― Минхо осматривает каждого, ― не один я трясся как осиновый лист, переживая, что она может быть открыта, ― все кивают, опуская взгляд и едва ли не дёргаясь от воспоминаний. ― Ещё что мы вынесли: эти твари всё ещё в городе, так что нам нужно быть осторожнее. Как на вылазках, так и дома. ― Вы сегодня действительно куда-то пойдёте?.. ― Чонин всё же решается взглянуть на Минхо. ― Нет смысла сидеть тут и бояться. Страшно будет каждый день, а без еды, одежды или бытовых вещей мы загнёмся здесь раньше, чем нас поубивают. ― Ты посмотри на Чана… Страх страхом, но сил, я уверен, ни у кого сейчас нет, ― Ян переводит взгляд на старосту, а после и все остальные. А Чан сидел и, смотря на собственные пальцы, не говорил и не шевелился. Впервые в жизни он упал в обморок, да ещё и при таком раскладе. Впервые что-то душило его не только изнутри, но и буквально снаружи. Он душил сам себя, словно убивая, но тем самым спасая собственную жизнь и жизни остальных. Забавно получается: хочешь жить ― придётся жертвовать собственной жизнью или даже быть в предсмертном состоянии. Честно, он был шокирован не меньше остальных, но его собственный страх и непонимание… Новая эмоция, которую было очень сложно принять. ― Чан… ― Хенджин медленно подсаживается к знакомому. ― Ты как?.. ― Я… Я не знаю… ― тихо вздыхает Бан. ― Такое случилось впервые, и… Оно напугало. Очень сильно напугало. Из-за отсутствия света и тепла тут всё пугает лишь сильнее, не позволяя прийти в себя. ― Квартира маленькая, людей много, а свежий воздух пропустить нельзя, ― вздыхает Феликс. ― Именно поэтому я пойду сегодня с Минхо, ― продолжает Бан. ― Пусть я не пришёл в себя… Да Господи, никто из нас не пришёл в норму. Вы посмотрите на себя: потрёпаны, усталы и напуганы. Толку от того, что мы останемся сидеть тут? Никакого. А так мы хотя бы выберемся наружу, разузнаем обстановку и, может быть, найдём какие-нибудь укромные места, чтобы в будущем другие могли прятаться. Феликс, ― блондин поднимает голову, ― дай тот лист с размерами одежды и ниже напиши, что ещё нужно взять. ― Хорошо, только камешки не забудьте. ― Точно… Грёбаные камешки, ― вздыхает Минхо. ― Я так понимаю, вещи вчера не постирали. ― Но и намочить не успели, ― Хенджин поворачивается в сторону ванной комнаты. ― Только футболку одну. ― Отлично, наденем их. Не перед кем там красоваться, ― словно огрызается Минхо и идёт в ванную переодеваться. Как и было сказано, Феликс дописал нужные вещицы и, отдав ребятам лист, проводил тех, сразу замыкая дверь.

***

Undone — Tommee Profitt, Fleurie Как только за спинами Чана и Минхо негромко захлопывается дверь, ребята сразу замирают и начинают прислушиваться, чтобы мальчишка провернул замки. Как только ожидаемый звук донёсся до слегка покрасневших от холода ушей, ребята, украдкой переглянувшись, медленно двигаются друг за другом со двора. Минхо, первым подскочив к выходу из дворика, отводит руку назад и выставляет ладонь, показывая Бану, чтобы тот замедлился и в итоге остановился. Карие очи медленно ползут по пустой улице, покрасневшие уши прислушиваются к каждому шороху и звуку, а два напуганных юных сердца колотятся как бешеные, да настолько громко, что те пора уже успокаивать, ибо их стук с лёгкостью может донестись до ненужных ушей. ― Вроде никого… ― шепчет рыжеволосый и начинает медленно выползать из дворика. ― Осмотри правую сторону, ― продолжает шептать, пока поворачивает голову влево. ― С моей никого, ― шепчет русоволосый. ― У меня тоже. Давай карту и тот лист. Заскочив обратно во дворик, ребята присаживаются около стены и начинают с максимальной осторожностью разворачивать листики, чтобы даже их шорох не потревожил и без того мёртвую беспокойную улицу. Разозлят призраков, а те возьмут и побегут к чистильщикам. ― Так, ― разворачивая нарисованную карандашом карту, Ли слегка пихает плечом Чана, не отрываясь от рисунка, ― говори, что нам нужно взять. ― Сначала одежду, ― шепчет Бан и поворачивает голову на карту. ― Смотри, насколько я помню, когда мы бежали до супермаркета от центра города, то по пути часто прыгали в какие-то магазинчики. Уверен, если снова проберёмся туда, то найдём что-то подходящее. ― Думаешь, не рисково с утра туда ползти?.. ― смотрит с небольшой опаской и сомнением. ― Рисково, конечно, но… Помнишь, что они начинают активно разъезжать только в обед? С утра… ― Ли прикусывает губу и опускает взгляд, начиная вспоминать распорядок чистильщиков, который они успели заметить за прошедшие дни. ― Да, с утра мы видели их не так часто. Если судить по логике: если в центре с утра их нет, то они либо отсыпаются где-то у себя, либо объезжают окраину. ― Значит… ― Минхо поворачивается на Чана, смыкая губы и начиная говорить взглядом. Таким потерянным, напуганным, но с каплей надежды. ― Значит, ― кивает юноша и начинает сворачивать бумажки, засовывая те в карман джинс. Как только подростки вновь покидают дворик, то бегут к супермаркету по тому же пути, как и спускались вчера. По дороге они часто прятались за деревьями или падали на землю, пригибаясь за высокими бордюрами, когда слышали хотя бы маленький шум, при перебеге через дорогу и вовсе осматривались по десять или пятнадцать раз, чтобы быстро проскочить и сразу спрятаться за ближайшим зданием. Подобравшись к супермаркету, мальчики останавливаются на небольшую передышку, присаживаясь около его стен. Чем ближе они подбираются к центру, тем им страшнее, но говорить об этом друг другу не хотят: знают, что своим страхом лишь больше напугают другого. Каждый понимает, что второй боится, но слышать о его страхе не хочет, ведь знает, что тогда сам утеряет последнюю надежду и остаток сил и мужественности. Они всего лишь дети, какие у них мужественность и силы? Они жили в достатке и любви, им всегда помогали, их учили; вероятно, мужественность в них всё-таки имеется, но лишь та, что передалась от отца, когда ребёнок смотрел на папу и повторял за тем, желая стать таким же крутым и бесстрашным. Всё, больше о мужественности и думать не стоит. Она такая ― детская. Она не такая, которая готова бороться с собственным страхом против террористов. Они не мужчины и не бесстрашные люди, они дети, которым просто нужна помощь и жизнь. ― Идём?.. ― неуверенно спрашивает Чан, хотя, честно говоря, надеется, что Минхо откажется и предложит вернуться домой. Но Минхо лишь кивает и встаёт на ноги. И Чан понимает, что это верное решение. Пусть надеялся, но понимал, что нельзя. Как только ребята подбегают к главной улице, откуда уже можно пойти в любой торговый центр, магазин, кафе или ресторан, то чувствуют, как руки или ноги начинают трястись сильнее, а сердце колотится как бешеное от подскочившего уровня адреналина и мертвецкой тишины, что поглощала забитые головы и пустые души. Тихонько подбежав к ряду стоящих деревьев, растущих около лавочек, находящихся рядом с главной улицей, юноши присаживаются позади тех. Только присев, Чан сразу подбирает под себя ноги и сводит брови к переносице, закрывая глаза и с силой упираясь затылком в твёрдую кору. Ему нельзя плакать, нельзя всхлипывать и бояться. Ему просто нужно пройти через это и вернуться обратно, просто сделать, Чан, просто не бояться, Чан, просто не плакать, солнце. Сегодня облачно, даже не дождливо, сегодня можно было бы сходить в кофейню и провести там время с друзьями или в одиночестве, сегодня можно было прогуляться по парку и насладиться играми детей или питомцев со своими хозяевами, сегодня… Сегодня можно было бы жить. И никто не ценил этой жизни, этих простых и доступных моментов, а теперь… А теперь Чану нельзя плакать. Минхо, сев за деревце, даже не рисковал поворачивать голову на знакомого, потому что знал, что ему страшно. А Ли и своего страха хватает. Папа-полицейский ведь рассказывал о страшных случаях, а Минхо забавлялся и слушал с восторгом о разных вылазках или спасениях жизней, и теперь что? Теперь Минхо сам на вылазке, теперь сам спасает свою жизнь, но отчего-то ему совсем не весело и не забавно, и от пустой улицы, запаха гнили, алых пятен или дохлых животных, валяющихся поодаль, ― восторга не происходит. Отчего-то сейчас всё по-другому. И ему тоже нельзя плакать, но слёзы сами наворачиваются на глаза, а показывать их нельзя. Чан ведь тоже боится ― не стоит пугать его ещё сильнее. И Минхо видит, как русоволосый плачет, но только отвернув голову и делая вид, что рассматривает улицу. Он, может, и правда смотрит, но Минхо-то знает, что так легче плакать и не пугать другого. В любом случае… Минхо всё равно напуган, а Чан действительно плачет. Как только рыжеволосый видит, что Бан кратко машет ему, подзывая к себе, то, осмотревшись ещё раз, быстро переползает к знакомому, сразу же прижимаясь к тому и стараясь спрятаться уже за его деревом. ― Видишь? ― Чан указывает на стоящий поодаль магазинчик с разбитыми панорамными окнами. ― Помню, когда-то мне приходилось копить месяцами, чтобы закупиться там, ― усмехается Ли. ― Я его вообще стороной обходил… ― Чан замолкает, а после начинает улыбаться, опуская взгляд. ― Нет, даже не продолжай, мы не будем искать плюсов в этом дерьме, ― укоризненно смотрит Минхо, но всё же пропускает краткую усмешку, смотря на чужой улыбчивый взгляд. ― Он на другой стороне… ― Нам просто нужно перебежать эту улицу, и можем сразу спрятаться в том кафе. ― Перебежать нужно, но сделать такое непросто, ― тяжело вздыхает рыжеволосый и смотрит на Чана. ― Давай я пойду первым и буду смотреть по правую сторону, а ты… ― Сзади и левая сторона. Я понял. Давай просто быстрее с этим справимся и свалим отсюда к чертям собачьим. Минхо кратко кивает и начинает в полуприседе выходить из-за дерева, сразу же смотря по сторонам и стараясь не шуметь даже своими шагами, чтобы не перебить этим другой, более смертельный и злобный шум. Чан, выползая за парнем, так же пригибается и, поворачивая голову в левую сторону, смотрит вдаль, ища хотя бы один признак чего-то движущегося или живого. Как только ребята подходят к обочине дороги, то, вобрав в лёгкие побольше воздуха, последний раз осматриваются, переглядываются и, кивнув друг другу, резко срываются с места и летят к напротив стоящему кафе. Они чувствуют, что от дрожания ног могут упасть в любой момент, чувствуют, что сердце колотится как бешеное и уже начинает колоть, а в глазах появляется пелена слёз от адреналина, буквально бьющего уже железным молотком по голове, пробивая там дыру и заставляя бояться ещё сильнее. Изначально казалось, что им просто нужно перебежать дорогу, но с каждым шагом, с каждым взмахом руки они начинали бояться уже не тех, кто может прийти слева или справа, а того, кто бежит сзади. Особенно страшно Чану, ведь он чувствует, как монстр, перебираясь на обрубленных конечностях и высунув язык, бежит за ним на четвереньках, быстро шевеля ногами и руками, а точнее ― тем, что от них осталось. Вот теперь этого боялся Чан. Он буквально чувствовал, как монстр чуть ли не наступает ему на пятки и как хватает за щиколотки, разрывая связки и замедляя свою жертву. Бежать нужно ещё быстрее, но он просто уже не может: страх поглощает со всех сторон, отчего тело начинает трястись и содрогаться, не разрешая бежать быстрее. ― Минхо… ― с одышкой шепчет Чан, говоря, чтобы того спасали, иначе он просто рухнет прямо на асфальте и позволит монстру сожрать себя. ― Бегом! ― Ли резко оборачивается и, схватив старосту за руку, помогает добежать до кафе. Как только ребята вваливаются в здание, то сразу же ползут под столы или стулья, пригибаясь и стараясь не показываться в окнах. Они и так слишком долго просидели на улице, хватит там мельтешить и показывать другим монстрам свои вкусные кровянистые конечности. Чан, заползая под стол, упирается в спинку одного дивана, протягивая ноги в другой, и резко вздыхает, хватаясь за грудь и распахивая глаза. Он чувствует, как колотится где-то в горле, как желудок скручивает, а конечности дрожат, но всё равно старается отдышаться, чтобы стало легче хотя бы на миг, чтобы не было так больно и чтобы не пугать другого. Минхо же заскочил под другой стол и лёг на пол, сразу же валясь на спину и прикрывая ладонями лицо. Он же чувствовал страх Чана, он слышал смех монстра позади, такой писклявый, хриплый и гнилой. Он всё слышал, но старался не смотреть. И только из-за Чана пришлось повернуться всего на миг, отчего он увидел эти красные глаза, налитые чужой кровью, раскрошенный в мясо язык, болтающийся только на одной стороне и стирающийся об острые зубы, и обрубленные кровавые конечности, которыми монстр перебирал, стараясь поскорее добежать до мальчиков. Минхо всё видел, но всё равно старался не злиться на Чана, потому что если бы тварь сожрала его, то захотела бы ещё, а из «ещё» остаётся только Минхо, которому и спрятаться-то негде. Несколько минут мальчики лежат молча и лишь шумно дышат, периодически прерываясь, задерживая дыхание, и слушают обстановку на улице. Они уже не хотят ни в какой магазин, им плевать на то, что кто-то там может замёрзнуть или чьи-то вещи не будут постираны. Они просто хотят выдохнуть, закрыть глаза и пролежать так до момента, пока всё это не закончится. Каждый уже готов порезать собственную кожу, измазаться кровью и просто прикинуться мёртвым, чтобы их точно не трогали. Им больше ничего не хочется. Сегодняшней дозы стресса было вполне достаточно. ― Ты там как? ― звучит со стороны Чана. Честно, узнавать тут нечего, Чан и сам понимает, что Минхо чувствует себя так же, как и он ― паршиво, и находясь в ужасе, но всё равно решает спросить, чтобы хотя бы узнать, что тот вообще жив. ― Давай просто возьмём блядские вещи и уйдём обратно, ― звучит злобно, но Бан не обижается. Он всё понимает, отчего кивает и начинает выползать из своего убежища. ― Иди сюда, ― сев на пол и опёршись о боковую часть диванчика, юноша достаёт смятую записку, а Минхо, сев рядом, вытаскивает карту. ― Брал с собой карандаш, или… ― видит лишь отрицательные махания головой. Молча присев на корточки, русоволосый медленно ползёт к барной стойке и, найдя там ручку, оставленную персоналом в книге записей, возвращается, попутно выглядывая в окна и осматривая обстановку. ― Держи, нарисуй рядом это кафе, или хотя бы просто напиши, а потом проведи линию до того магазина и его тоже отметь, ― Ли кратко кивает и принимается дополнять карту не очень аккуратными иероглифами и кривыми линиями. ― Всё, идём, ― свернув карту и сложив ту в задний карман чёрных джинс, Минхо подползает к выходу и, высунув голову, осматривает улицу. Тихо. Как только рыжеволосый кратко машет рукой старосте, ребята сразу же выбираются из здания и снова теми же перебежками продолжают добираться до магазина. Идти до того недолго, даже и двухсот метров не наберётся, но они всё равно часто оглядывались или на всякий случай заскакивали за деревья или в переулки, но из вторых сразу же выбегали, учуяв трупный запах или завидев чьё-то окровавленное тело или его часть. Было тошно, мерзко и страшно, но никто не смел даже пискнуть. Мальчики, только забежав в магазин, сразу же прыгают в одну из раздевалок и, сев на пол друг напротив друга, облегчённо выдыхают, задирая головы. ― Пиздец… ― шепчет Минхо, на что Чан кивает, прикрывая глаза. Добрались. Наконец-то добрались. Добрались живыми, и даже монстр их не съел. Если бы могли, они бы обязательно улыбнулись и поздравили друг друга, но… Они не знают, доживут ли до прихода домой, поэтому с поздравлениями пока что рано. ― Доставай листик, ― продолжает шептать Минхо. ― Так, смотри: пять футболок, пять пар спортивных штанов, точно возьмём кофты, носки и бельё. Что-то ещё нужно? ― Чан поднимает голову и смотрит на задумчивого юношу. ― Вроде… Нет? ― Хорошо, тогда ползи в отдел со штанами, а я к футболкам и кофтам. Мальчики, кратко кивнув друг другу, медленно отодвигают штору, выползают из примерочной и разбредаются в разные стороны. Минхо, сразу же завидев манекены, на которых надеты спортивные штаны, тихо выдыхает и быстренько ползёт к тем, радуясь, что не пришлось искать долго. Как только рыжеволосый подбирается к отделу, то, вспоминая размеры ребят, написанные на бумажке, начинает искать нужные вещи, откладывая те в отдельную стопочку. ― Чёрт… ― тихо шикает юноша, понимая, что в руках или шуршащих пакетах это точно не потащит, отчего начинает рыскать глазами в поисках рюкзаков. ― Здесь же точно продавались… ― найдя вещицу среди горы платьев и юбок, Ли едва заметно дёргает бровями и, схватив серый рюкзак, начинает складывать одежду. Чан ориентировался в этом магазине хуже Минхо, поэтому на поиски отдела с верхней одеждой потребовалось немного больше времени. Как только юноша находит нужные вещицы, то, открыв бумажку, начинает так же, как и Минхо, искать всё по размерам и откладывать в другую стопку. Но кофты решил взять на размер побольше, чтобы кутаться было легче. ― Минхо, ― русоволосый выползает практически к выходу и, повернув голову направо, видит сидящего знакомого. ― Давай сюда, ― подмахивает парень и принимается застёгивать вещицу, набитую спортивными штанами. ― Я всё нашел, только… ― Поищи в той куче рюкзаки, должны ещё быть, ― не отрываясь от дела, Минхо просто кивает головой в сторону горы платьев и юбок, а Чан, быстро развернувшись и подскочив к той, начинает перебирать одежду и искать два рюкзака. Понимает, что в один всё не влезет, так ещё и носки с бельём нужно куда-то класть. ― Так… ― Тихо! ― Минхо прижимает палец к собственным губам и уставляется на Чана, смотрящего в ответ с таким же шоком и страхом. ― Б-бегом в примерочную… И они слышат этот шум. Слышат то, чего опасались всю дорогу. Слышат и чувствуют, как сердца начинают бешено колотиться, а дыхание ― сбиваться. Здание открыто, оно буквально разгромлено, сюда может войти кто угодно, и здесь нет трупов, под которыми можно спрятаться. Здесь нет ничего, что может защитить их. ― Минхо, мы не успеем, ― и Ли понимает, что Чан прав, ведь звук становится всё ближе, а соответственно, и сами чистильщики, которые могут заметить любое движение. ― Быстро под ту кучу. Чан, резко кивнув в сторону платьев и юбок, хватает рыжеволосого за руку и на корточках подползает к вещам. ― Ложись, я накрою тебя. ― А сам? ― Себе тоже место оставлю. Бегом, Минхо! Ли ложится на живот и прижимает голову к полу, а Чан начинает быстро закидывать того вещами, попутно стягивая другие с вешалок или таща с пола. Как только Минхо был полностью накрыт и Чан убедился, что у того не торчит ни одного сантиметра, то просто падает рядом с парнем, накрываясь теми же вещами, где Ли ему быстро помогает, шевеля только рукой. ― Ноги точно накрыты? ― шепчет рыжеволосый, стараясь увидеть лицо старосты через накиданные вещи. ― Должны быть… Они не успевают закончить свой диалог и убедиться в вопросе Минхо, потому что слышат громкое трение шин об асфальт. Понимают, что шевелиться точно нельзя, отчего просто прижимаются друг к другу ближе и прикрывают головы ладонями, начиная молиться. Они слышат, как автомобиль останавливается, и после идёт гул мужских голосов, а также перезарядка оружия, отчего стискивают зубы и до боли сжимают глаза, напрягая все мышцы в теле, чтобы не трястись. Они чувствуют, как некоторые части тела сводит от сильного напряжения, как глаза и зубы до ужаса болят, но это не сравнится с тем, что они чувствуют по отношению к тому, что творится за пределами здания. Это не сравнится со страхом и дичайшим ужасом. Мальчики лежат под горами одежды, их щёки, грудь и торсы прижаты к полу, а руки находятся рядом с головой. Они понимают, что стоит чистильщикам зайти и взглянуть на большую кучу одежды, валяющуюся практически перед входом, те сразу всё поймут. Чан, медленно перебирая пальцами по полу, находит руку Минхо и сжимает ту, чувствуя дичайшую дрожь, а Минхо не выдерживает. Чану не нужно было трогать его, не нужно было давать надежду этим прикосновением. Рука старосты большая и тёплая, именно она даёт надежду на то, что всё будет хорошо и что у них есть шанс спастись. Чан пытался успокоить себя, беря другого за руку, но по итогу лишь сильнее напугал и разозлил Минхо этой глупой надеждой. Им нельзя надеяться и верить, нельзя держаться за руки и нельзя чувствовать. Они не друзья, не родственники и не любовники ― они никто, нигде и никак. Они сами по себе. А такие прикосновения дают надежду на что-то спасающее и заставляющее верить. Нельзя так делать. Нельзя показывать другому то, в чём ты сам не уверен. Минхо лежит молча, но он чувствует, как горячие слёзы уже обжигают переносицу и висок, отчего лишь прикусывает губу, чтобы не всхлипнуть и не прижаться сильнее. Двигаться сейчас очень опасно, а ему хочется, чтобы кто-то обнял и спас. Всего на момент мальчики слышат резкое затихание голосов, отчего напрягаются сильнее, ведь машина не завелась. А после, всего за секунду, такую краткую секунду их слух одаривает громкий шум от стрельбы из автоматов, чьи пули летят в разные стороны, разбивая стёкла, пробивая лавочки, кору деревьев и стены внутри магазинов. Пули дошли и до стен того магазина, где находились ребята. Эти животные решили просто поиграться со своим оружием и пострелять по кругу, переворачивая всё с ног на голову, ради смеха и озорничества, а у двух детей сердца практически остановились от ужаса, который они испытали. Эти дети дёргались при каждом выстреле в их сторону, уже не сдерживали слёз и бесшумно плакали, сжимая руки друг друга сильнее и стараясь вжаться в пол, хотя понимали, что ниже уйти не смогут. Теперь им нужна была эта надежда, эта вера и спасение. Теперь они отказывались отпускать руки друг друга и надеялись, что чужие прикосновения спасут их. Им страшно и холодно. Они не понимают, скоро ли это закончится, закончится ли вообще, и самое страшное, чего они не понимают, ― выживут ли они сегодня. Если чистильщики просто на пару сантиметров опустят оружие и продолжат жать на курок, тогда будут страдать не стены, лампочки и стёкла, а тела двух детей и одежда, которая должна была быть принесена остальным трём. Если убьют двоих, то, во-первых, троица просто замёрзнет и не сможет выйти из дома, ведь поймёт, что если не вернулись Чан и Минхо, то и при их вылазке долго они не проживут, а во-вторых, чистильщики поймут, что если они нашли двух человек, то, вероятно, где-то в городе есть кто-то ещё. Есть именно те сердца, которые вчера ночью не давали покоя монстрам и их животной чуйке. Звуки стрельбы, биения окон и пробития стен просто раскалывали головы двух юношей, которые уже обливались слезами и страхом, сжимая чужую руку до боли и посинения. Они не понимали, что им делать, и не понимали, есть ли шанс выбраться и уйти, они просто ждали, молились и держались за руки во время расстрела, сдерживая всхлипы и частые содрогания. ― Господи, пожалуйста… ― начинает тихо шептать Минхо, на что Чан лишь сильнее сжимает его руку, хотя до этого казалось, что сильнее уже некуда, и сквозь пелену смотрит на покрасневшее лицо знакомого. ― Помогите, пожалуйста… Господи, хватит, остановитесь… ― он знает, что ему нельзя говорить, но он уже просто не может молчать, потому что пули, пробивающие стены и стёкла, словно пробивали уже его голову, разнося мозг по стенкам черепной коробки. Неизвестно, то ли Минхо действительно услышал кто-то сверху, то ли это было просто чудо, но в какой-то момент ребята понимают, что шума больше нет. Никто не стреляет. Но от этого ведь легче не становится, потому что это зверьё ещё не уехало, а это значит, что они до сих пор не в безопасности, отчего не могут расслабиться и выдохнуть. Честно, они сами не понимали, что страшнее: пули или эти люди. Потому что пуля могла убить их из чистой случайности, а вот люди могли найти и либо просто быстро забрать их жизни, либо напоследок поглумиться над двумя подростками ради своей забавы. Нет, скорее всего, людей они всё-таки боялись сильнее, ведь умрут они что так, что так, но от пули ― хотя бы без мучений. Но как только мальчики слышат звук заведённого мотора, а уже после ― громкое трение шин об асфальт, они понимают, что всё закончилось. Голосов нет, чьих-то шагов тоже ― они правда уехали, наигравшись в свои игрушки. Понять-то поняли, но отчего-то снова нет сил вставать или отпускать друг друга. Дикий испуг и стресс забрали все силы, отчего они были готовы просто остаться там на всё оставшееся время.

***

Не виноваты планеты — Три дня дождя Феликс, закрыв дверь за ребятами, сразу же быстро прокручивает замки и вздыхает с небольшим облегчением, ведь снова чувствует хотя бы небольшую, но безопасность. Медленно пройдя в зал, он смотрит на двух подростков, сидящих на диване и пялящихся либо на свои ноги, либо в пол в полной тишине. Он не понимал, что ему нужно с ними делать, что говорить и как вообще взаимодействовать. По сути, он ничего и не обязан делать, но… Что-то внутри всё равно стучало по промёрзшему сердцу и говорило: надо. Делай. Тихо вздохнув, Феликс прикрывает глаза, опирается о стену и подносит пальцы к переносице, слегка потирая ту. ― Вы будете завтракать? ― ему нужно было что-то сказать ― он сказал. Всё, большего от него не требуйте. ― У тебя есть кофе? ― Хенджин поднимает голову и устало смотрит на юношу. ― Спасибо, что вчера взяли. Чонин? ― блондин смотрит на мальчишку, перебирающего подол футболки и смотрящего на свои ноги. ― Нет, я пойду полежу. Ночью этого сделать, к сожалению, не удалось, ― поднявшись с дивана, темноволосый уходит в спальню Феликса и, наплевав, что кровать ему не принадлежит, просто заваливается на ту, прикрывая глаза, чувствуя, как по телу начинает разливаться приятная нега расслабления и спокойствия. Ли, молча кивнув, проходит на кухню и принимается набирать чайник, устало выдыхая и периодически растягивая мышцы шеи и спины, слабо вытягиваясь или выгибаясь. ― Тебе помочь? ― слышит позади себя знакомый голос. ― Навести кофе уж точно смогу. ― Грубить необязательно, ― недовольно фыркает Хенджин и проходит к окну, опираясь ягодицами и руками о подоконник и устремляя взгляд на блондина. Но Феликс ничего не отвечает. Он лишь молча набирает сосуд практически до краёв, потому что понял, что и сам не откажется от терпкого напитка, после ставит чайник на плиту и принимается поджигать спичку. ― Блять… ― шепчет Ли, когда понимает, что не может нормально зажечь маленький кусочек деревяшки из-за трясущихся рук. Всё время либо недостаточно быстро чиркает о коробочку, либо вообще промахивается, не попадая по ней. ― Давай помогу. А ты сядь и попробуй успокоиться, ― Хван выхватывает коробочку из рук блондина и становится около плиты, краем глаза замечая, как тот присаживается около стола, поставив ногу на стул и придвинув ту к груди, устало утыкается лбом в колено и громко вздыхает. ― Что с твоим сном? Феликс поднимает голову и вопросительно смотрит на черноволосого, приподнимая одну бровь. ― Я не о вчерашнем случае, а в общем. У тебя же там была какая-то херня с этим, ― наконец поставив чайник на горящую конфорку, Хван вытаскивает из-под стола второй стул и садится напротив блондина. ― Херня… ― повторяет за Хваном Ли и усмехается. ― Это реально херня… ― У тебя таблеток хватит? ― Я уже и не знаю, ― задирая голову к полке, блондин смотрит на торчащие упаковки. ― Они? ― Хенджин смотрит на те же вещицы, а после переводит взгляд на парня. Увидев краткий кивок, он поднимает руку и, достав все упаковки сразу, протягивает блондину. ― Спасибо, ― начиная медленно раскладывать лекарства на столе, Феликс пробегается глазами по количеству упаковок с таблетками светло-зелёного цвета и, тяжело вздохнув, пожимает губы, начиная кивать самому себе, словно на что-то отвечая. ― Ненадолго хватит. Тем более режим уже в жопе, так что придётся снова мучиться, пережидать, а потом опять в спячку. ― Ты же понимаешь, что сейчас не время для этого? ― с небольшим недовольством Хван смотрит на юношу, вскидывая брови. ― Конечно, понимаю. После всего произошедшего я теперь даже боюсь в неё уходить. Вдруг проснусь, а у нас уже половины планеты не будет, ― усмехается Феликс, начиная складывать таблетки в стопочку, и отодвигает те в сторону. ― И отдыхать тебе нельзя? Я имею в виду: просто прилечь и ненадолго уснуть. ― Я не усну. Буду мучиться и ворочаться либо смотреть кошмары. Сон уже стал тревожным, точнее, он ушёл вообще, так что такие нападки от организма обязательно случатся. Хенджин лишь молча кивает и опускает взгляд. Он не знал, что ответить и нужно ли отвечать вообще. Они не подружки и не родственники, чтобы поддерживать друг друга, так что Хенджин и не обязан что-то говорить. Феликс не его проблема, с Феликсом они не встретятся после того, как выберутся отсюда, так зачем эта близость и глупые притирки? Правильно ― незачем, именно поэтому Хенджин, поднявшись с места, выключает конфорку, не дожидаясь свиста чайника, и разливает кипяток в две чашки, где Феликс уже сыплет по полторы чайные ложки кофе, сразу же размешивая те. Они так же молча садятся на свои места, так же молча начинают вдыхать аромат напитка и понемногу отпивать тот, либо смотря себе под ноги, либо разглядывая кухню или окно. Были бы они ближе, они бы обязательно поинтересовались, кто чем занимается, какие у кого хобби, планы на будущее, есть ли сестра, брат или вторая половинка. Они бы обязательно спросили обо всём, если бы были хотя бы немного ближе. Всё бы было, всё бы спросили, но им это не нужно. Им много даже самих себя, куда принимать ещё одного человека? ― Ребят… ― Чонин медленно проходит на кухню, потирая кулаком глаза. ― А сколько времени прошло? Я уснул, кажется… ― Не прошло и получаса, успокойся. Иди ещё передохни, ― не поворачиваясь и смотря в чашку, проговаривает Хван. ― Да я бы пошёл… Феликс, у тебя есть мазь или что-то, чтобы мышцы болеть перестали? ― Чонин сводит брови к переносице, начиная медленно сгибать или разгибать колени, держась за стену. ― Я их несколько часов не разгибал, так ещё и пережал какие-то места из-за перенапряжения, а теперь даже спать нормально не могу из-за боли. ― Мази нет, но могу попробовать немного промять твои ноги, может, хотя бы какие-то мышцы удастся привести в порядок, если это можно так назвать, ― отставляя чашку в сторону, Ли смотрит на темноволосого. ― Называй это как хочешь, главное ― помоги мне, пожалуйста. ― Иди в зал и садись на пол, я щас приду. Чонин, кратко кивнув, выходит из кухни, а Феликс тяжело вздыхает и начинает подниматься с места, слегка пошатываясь. Он понимает, что у самого сил ни на что уже нет, ибо в организме творится какая-то вакханалия, но также понимает, что безделье тоже не приведёт ни к чему толковому. Себе помочь не может ― пусть хотя бы другим пользу принесёт. Пока Ли поднимался с места, попутно убирая со стола ненужные вещи или посуду, Хван заметил, как руки и ноги юнца часто подрагивали, а также были синеватого оттенка, где сухожилия и кости слишком нездорово выступали. Хенджин не слепой, и с памятью у него всё в порядке, отчего он помнит, что если и видел Феликса ранее, в университете, то единственное, что он запомнил о мальчишке, ― его миниатюрное телосложение и невысокий рост. Всё, больше ничего особо и не запоминал. Да вот только теперь Хенджин, смотря на выступающие ключицы, выделяющиеся скулы, худые колени, виднеющиеся даже под штанами, когда тот садится, и ряд позвонков, выпрыгивающий из-под бледной промёрзшей кожи, когда тот наклонялся, понимал, что это не сулит ничего хорошего. Либо он плохо запомнил Феликса и не замечал его худобы, которая пряталась за объёмной одеждой, либо мальчишка стремительно теряет вес по необъяснимым причинам. Это не проблема Хвана, это не должно беспокоить и как-то тревожить, просто он понимает, что в таких условиях, где всем нужно выживать и держаться до последнего, чтобы выбраться, если у Феликса и правда есть какие-то проблемы, помимо сна, то он, вероятнее всего, просто не дотянет, и выкидывать его на улицу придётся раньше, чем это сделают чистильщики. ― Вытяни ноги. Как только Ли проходит в зал, то, завидев Чонина уже сидящим на полу, сразу присаживается к тому и кладёт руки на его бёдра, начиная проминать места, проверяя, где какая мышца сильнее пережата, и чтобы понять, сможет ли он с чем-то помочь. Хенджин молча проходит к ребятам и, усевшись на диван и подогнув ноги, прислоняя колени к груди, просто уставляется в одну точку, наслаждаясь тишиной и спокойствием и обдумывая, как там Чан и Минхо. ― Если будет больно, говори сразу, ― Феликс смотрит на Яна, и тот лишь кивает и опускает взгляд на свои ноги. И снова их головы снаружи окутывала тишина, периодически прерывающаяся чьими-то громкими вздохами, порывами ветра за окном или тиканьем часов. Феликс молча сидел на коленях и проминал чужие бёдра, стараясь как можно аккуратнее разжать мышцы и просто ослабить чужую боль. Хенджин продолжал пялиться в одну точку, а Чонин наблюдал за чужими кистями и пальцами, разглядывая те. ― Ты всегда был таким худым? ― наплевав на тактичность, выпаливает Ян, смотря на Феликса, а Хенджин медленно переводит взгляд сначала на блондина, а потом на Чонина. Ян выдал его мысли и решился спросить насчёт того, о чём он думал несколько минут назад ― вроде стоило бы поблагодарить, но, по сути, благодарить тут не за что. ― Худым был, но не до такой степени, ― спокойно отвечает Ли, словно вопрос его совершенно не задел, и продолжает массировать чужие ноги. ― Тогда… ― слегка тушуется юноша, сводя брови к переносице и закусывая нижнюю губу. ― Просто я смотрю на твои руки, и… Они словно нарисованы. Такие худые, жилистые, даже создаётся ощущение, что если поднести твою руку к свету, то она просто начнёт просвечиваться, ― в ответ Феликс лишь усмехается, а Чонин с Хенджином молча на него смотрят, ожидая ответа. ― Что могу сказать, ― Феликс продолжает тянуть уголки губ вверх, проминая чужие части тела, ― на свету мои руки не просвечиваются, это уж точно, так что можешь об этом забыть. Что касаемо самой худобы… Да, думаю, в последнее время я значительно потерял в весе. Честно, не знаю причину этого резкого сброса, но думается, что во всём виноваты сон и стресс. ― А если поподробнее, ― Хван подсаживается ближе, смотря на опущенные ресницы и светлую чёлку, спадающую на лоб и глаза. ― Так как мой режим просто отвратителен и я мучаюсь с ним, то практически постоянно мой организм находится в стрессе, отчего не просит пищи. Возможно, он до краёв забит всем дерьмом, о котором я постоянно думаю, поэтому ему и не хочется чего-то ещё. А также я ухожу в спячку, отчего снова не ем. Вот так и получается… ― горько усмехается Феликс. ― А тебя это беспокоит, или… ― Чонин сводит брови к переносице и жалобно смотрит на юношу. ― Понимаешь… ― вздыхает блондин. ― Меня уже ничего не беспокоит, честно признаться. Во всём виноваты всё тот же стресс и сон, из-за которого я не хочу видеться с людьми, искать знакомства для дружбы или любви, чем-то увлекаться и так далее. Мне ничего не хочется, и меня ничего не беспокоит, отчего эта худоба… Ну есть она и есть. Пусть будет, главное, чтобы не тревожила меня. ― У тебя же начнутся проблемы с организмом, и тогда это встревожит тебя, ― монотонно проговаривает Хван, снова залипая в одну точку на полу. ― Они уже есть, так что… Плевать. Правда, просто плевать. Умру раньше ― да и Бог с этим. Хотя бы высплюсь нормально. Ребята, ничего не ответив, опускают головы вниз, либо поджимая губы, либо прикрывая глаза. Они понимают, что это ненормально, понимают, что это вообще не их проблема, но… Жалко же парня. Ещё молодой, даже не выпустился из университета, не познал все краски жизни, а вот такая проблема заставляет его задумываться о смерти, даже желать той, чтобы просто нормально поспать. Он не их проблема, да вот отчего-то в груди каждого неприятно защемило. Хенджин, молча поднявшись с дивана, проходит в комнату Феликса и начинает там всё рассматривать более досконально. Вчера такой возможности не представилось, и даже больше из-за нежелания и отсутствия интереса, а потом из-за темноты, зато теперь, когда делать совсем нечего, он нашёл для себя занятие. Комнатка Феликса хоть и была пустоватой: всего лишь кровать, кресло да тумба с зеркалом, ― но она всё равно была такой уютной и даже тёплой. Нет ничего лишнего, а если и есть, то оно создаёт больший уют и какое-то спокойствие на душе. Не хочется сбежать из неё, спрятаться или закрыть глаза ― в ней хочется сидеть ночи напролёт, читать книги, заниматься творчеством и слушать музыку, которая, к сожалению, начинает забываться в юных сердцах. Без музыки было даже тяжелее, чем без света или тепла. ― Можно? ― Хенджин присаживается в кресло и, достав из тумбы один из журналов, которые вчера просматривал Феликс, смотрит на блондина, слегка потряхивая в воздухе пачкой сплетённых бумаг. ― Да, конечно. Ты как? ― Феликс поднимает голову на Чонина и видит, что тот сидит молча, прикрыв глаза и опустив голову, и сладко посапывает. Ли мягко улыбается, понимая, что ребёнок наконец смог уснуть, не чувствуя эту отвратительную боль в конечностях. Медленно поднявшись на ноги, юноша ещё раз смотрит на спящего подростка, а потом на цыпочках проходит к себе в комнату и заваливается на кровать, устремляя взгляд в потолок. Молчание поглощало всю квартиру, оно сдавливало детские головы и сердца, даже слегка пугало, заставляя содрогнуться и осмотреться вокруг, чтобы понять, что он сидит или лежит не один, что рядом кто-то есть, но… Им было так хорошо в этой тишине. Им нельзя радоваться, потому что ещё два ребёнка не вернулись домой, а атмосфера вокруг буквально воняла смертью, но им всё равно было немного легче от этой тишины и спокойствия. Они никогда не понимали смысла молчания или тишины, никогда не ценили это, но когда, как говорится, придавило, поняли, что тишина даже важнее музыки. Это было серьёзным заявлением, но зато таким правдивым. ― Почему ты такой? ― и всё-таки Феликс решает прервать это наслаждение. Сам не знает зачем, просто поддался желанию организма. Хенджин лишь отрывает взгляд от цветных картинок и смотрит на блондина исподлобья, вскидывая брови. ― Ну, твои тусовки, шутки, безответственность… ― Мы решили поиграть в оскорбления? Я тоже могу начать, Феликс, так что не рискуй, ― недовольно проговаривает Хван, переворачивая страницу журнала. ― Нет, я имею в виду: зачем ты пошёл в университет, если учёба тебе совсем не нужна? Зачем тебе все эти тусовки, зачем постоянно со всеми веселишься и смеёшься? ― продолжая смотреть в потолок, негромко спрашивает Ли. ― Зачем смеюсь и со всеми шучу? ― переспрашивает Хван, сводя брови к переносице и устремляя взгляд на лежащего напротив. ― Просто иногда видно, каким уставшим и потрёпанным ты приходишь. И не всегда это после тусовок. Поверь, многие ребята уже научились различать твою внешность, когда ты приходишь после бурных и весёлых ночей, а когда после… После чего-то ещё. Но в любом случае ты всё равно всегда отшучиваешься и смеёшься, словно всё так и должно быть. ― Потому что так и должно быть, Феликс. Люди любят улыбки, отсутствие проблем, шутки и хорошее настроение. Им не нужны чужие переживания, кислые мины и страдания других. ― И зачем ты так беспокоишься о других? ― Я беспокоюсь не о них, а о себе. Если кто-то увидит твоё грустное состояние, то хотя бы один человек подойдёт и спросит, мол, что да как. А я не хочу отвечать. Я не хочу слушать их поддержку, вопросы и слова сочувствия. Этим меня лишь сильнее загрузят или разозлят. Поэтому я, показывая свой вечный позитив, защищаю себя от этих сопереживательных стервятников, Феликс. ― Зачем ты так часто произносишь моё имя? ― Хочу запомнить. ― Тебе не нужно этого делать, Хенджин. После того как мы выберемся, мы должны забыть друг о друге. ― Именно это я и делаю, ― Феликс поворачивает голову на юношу и непонимающе на того смотрит. ― Хочу запомнить твоё имя настолько хорошо, чтобы оно мне просто надоело и я стал его ненавидеть. А всё, что мне ненавистно, я стараюсь поскорее забыть. Феликс ничего не отвечает, но понимает, что Хенджин прав как никогда. Его метод странный, но донельзя правильный и верный. Так и нужно делать: забывать всё ненавистное, чтобы после не мучиться от не приносящих никаких плодов страданий. ― Но что случается в те дни, когда ты приходишь не после вечеринок? ― но он не останавливается. ― Что у тебя происходит, раз ты выглядишь таким помятым и уставшим? ― Феликс, ― чуть ли не по буквам проговаривает Хван, ― ты откуда такой любопытный? Не лезь в чужие дела и жизни, наслаждайся своей. ― В моей нечем наслаждаться, отчего и лезу в чужие, ― усмехается Ли, а Хван лишь недовольно смотрит на блондина, одновременно переворачивая страницу с небольшим психом. ― Да и нечестно получается: ты знаешь о моих проблемах и причинах усталости и помятости, а вот я нет. Хотел Хенджин сказать, что ему неинтересны проблемы этого мальчишки, но он вспомнил, как буквально сам спрашивал о его сне, когда они только встретились в городе. ― Боже… ― тяжело вздыхает юноша. ― В универ я прихожу помятым по трём причинам: после тусовок, работы и больницы. Вечеринки не стоит объяснять, сам додумаешь, если не глупый. Работа ― да, я работаю в ночную смену на складе у дяди, отчего иногда приходится жертвовать сном, зато имеются личные средства, которые я могу спокойно тратить и не переживать, что снова куда-то дел родительские деньги. ― А… ― А больница… Тут подробности тебе не нужны. Просто можешь знать, что я тоже болею, вот иногда и забегаю туда для проверки. Чем болею ― говорить не стану, не твоего ума дело. Своей последней фразой Хенджин словно ставит точку в их диалоге, не желая его продолжать. А Феликс и не настаивает. Сам понимает, что проблемы с организмом не хочется с кем-то обсуждать, а особенно те, которые побороть самостоятельно ты не можешь, отчего лишь кратко кивает, снова поворачивая голову к потолку. Остальные несколько часов ребята пролежали или просидели в той тишине, которой радовались изначально. Чонин всё так же тихонько сопел в зале, Феликс, закинув ногу на ногу, медленно покачивался, разглядывая узоры на потолке и размышляя о чём-то своём, а Хенджин, долистав журнал до конца, открыл его заново. Ведь изначально он просто рассматривал картинки, а уже после, поняв, что делать совсем нечего, всё-таки решил прочесть глупые или не самые интересные подписи к фотографиям, какие-то факты об известных людях или просто краткие статьи насчёт индустрии артистов. Ребята не знают, сколько часов прошло с момента ухода Чана и Минхо, не знают, сколько просидели в одиночестве, но как только Феликс слышит три кратких стука по двери, то резко поворачивает голову на Хенджина и подрывается с места, устремляя взгляд на прихожую. ― Блять… ― шепчет Хван, вставая с места, и, пригибаясь, проходит в зал. ― Я тоже надеюсь, что это ребята… ― отвечает Ли и медленно идёт в прихожую. ― Иди к окну, десять секунд почти прошли… Хенджин, кратко кивнув, осторожно переступает через ноги Чонина и, встав одним коленом на диван, ждёт ещё два стука и нужные секунды, перед тем как посмотреть в окно. Он помнит инструкцию, придуманную Феликсом, отчего не рискует поступить по-своему и сделать всё, как говорится, наобум. Феликс, мысленно досчитав до десятой секунды, слышит, как за дверью раздается ещё два кратких стука. Он стоял около двери и понимал, что стучат явно не кулаком. Чем-то жёстче и твёрже. Блондин медленно поворачивается на Хенджина и снова начинает отсчитывать секунды, чтобы проследить за тем, когда Хенджин посмотрит и даст ему знать, стоит ли открывать дверь. И как только нужное время истекает, Хван на секунду прикрывает глаза, кратко вздыхает, а уже после осторожно двигается к стене и, не трогая штору, лишь одним глазком смотрит через маленькую щёлочку. Юноша, завидев двух ребят, стоящих около входа, облегчённо выдыхает и, повернувшись к Феликсу, кивает в знак того, что всё хорошо и открыть можно.