Часть 4
18 июня 2023 г., 16:35
Как только Феликс быстро проворачивает щеколду и открывает дверь, ребята молча проскакивают внутрь, и Ли, пропустив тех, сразу же закрывается, замыкаясь.
― Господи, вы живы… ― тихо проговаривает блондин, оставаясь стоять в прихожей, и облегчённо выдыхает.
― Я бы это так не назвал, ― чуть ли не рычит Минхо и направляется на кухню, чтобы выпить воды.
― Эй, просыпайся, ― Хенджин подсаживается к Чонину и начинает кратко трясти того за плечо, на что темноволосый резко дёргается, открывает глаза и поворачивает голову на Хвана. ― Тише-тише, я это. Всё хорошо. Ребята пришли.
― Боже… ― Ян сгибает колени и, опёршись о те локтями, начинает тереть ладонями лицо, стараясь проснуться до конца. ― Привет, ― убрав руки, юноша поднимает взгляд и кратко кивает Бану, стоящему в середине комнаты.
― Вот вещи, ― Чан кидает три сумки на пол и, устало выдохнув, проходит на кухню за Ли, который, наоборот, уже выходит оттуда и присаживается на край дивана.
― Ребят… Что там случилось? ― Феликс медленно проходит в зал и, присев около сумок, поднимает голову на Минхо.
― Пиздец, ― лишь чеканит рыжеволосый, смотря в одну точку на полу.
― Полный, ― продолжает Чан, выходя из кухни.
― А если поподробнее? ― Хван вскидывает брови.
― Чан… ― Минхо тяжело вздыхает, жалобно смотря на старосту.
― В общем… ― Бан присаживается на пол рядом с кухней, упираясь спиной в стену, и тяжело вздыхает, смотря на свои руки. ― Там был обстрел. Прямо рядом с нами. Буквально в нескольких метрах…
Юноши широко открывают глаза, вскидывая брови, и начинают в страхе осматривать ребят, ища на тех какие-либо ранения или кровь. Они не смеют что-либо говорить, потому что понимают, что, во-первых, сказать тут и нечего, а во-вторых, судя по трясущимся рукам Чана и молчанию Минхо, ― если они скажут хоть слово, то их тут же выкинут на улицу, уже наплевав, что это даже не их дом. Они правда ждут продолжения истории, но просить не смеют, потому что понимают, что это не грёбаный поход в цирк или зоопарк и рассказывать о таком не легко.
― По нам не попали, к счастью, ― уже шепчет Чан, начиная сжимать челюсти и играть желваками.
― Мы… ― продолжает Минхо, убирая руки от лица. ― Мы были в магазине одежды, а потом услышали звук мотора, и… ― ребята видят, как того начинает потряхивать, а в глазах собирается пелена слёз. ― И Чан приказал лечь на пол и навалил на нас кучу одежды… Они… Они приехали и начали просто обстреливать всё вокруг. То, что по нам не попали, ― чистая случайность, ведь… ― он смотрит на Чана и видит, как у того по щекам текут слёзы. ― Ведь стоило им опустить оружие немного ниже… Я… Я не знаю, что было бы… Что нас спасло… ― юноша начинает часто моргать и бегать глазами по полу, заламывая собственные пальцы на руках. ― Если бы не Чан… Он… Он помог, он спас, он помогал на протяжении всего этого времени… ― Минхо резко замолкает и снова накрывает лицо ладонями, не желая показывать проступившие слёзы.
― Нам действительно повезло, ― шепчет Чан. ― Это самое большое везение в моей жизни…
Юноша медленно прикрывает глаза и тяжело выдыхает, сдерживая подступившие слёзы. Потому что не ушёл же страх, потому что в ушах всё ещё стоит тот грохот стёкол и автоматов, перед глазами видится испуганное лицо Минхо, а в руках до сих пор ощущается его сильное сжатие. И он знает, что Минхо тоже страшно, потому что тот даже ничего не говорит. Потому что тот так же потерян и напуган.
Мальчики сидят в тишине и не знают, что сказать или сделать, потому что… Ну а что они могут? Сказать «всё будет хорошо» или «успокойтесь»? Так это не работает. Никому не нужны ваши «хорошо» и «успокойтесь», потому что это не прогонит монстров, количество которых с каждым днём всё увеличивается. Если вчера он просто сидел за креслом и грыз твои рёбра, слизывая с тех кровь, словно сладость с чупа-чупса, то сегодня он либо бежит за тобой по пустой дороге, волоча обрубленные конечности за собой, либо приставляет к твоему лбу автомат и с зубастой улыбкой нажимает на курок, смотря прямо в твои глаза.
― Что ж… ― Чонин неловко поджимает губы. ― Я не хочу обесценивать ваши чувства насчёт прожитого дня, но… ― бросает краткий взгляд на ребят. ― У меня просто вопрос: чем мы будем заниматься? Я понимаю, что это не парк развлечений или что-то подобное, но факт того, что здесь нам нужно чем-то заниматься, остаётся фактом.
И все понимают, что Чонин прав, отчего не смеют сказать чего-то против или как-то аргументировать свои недовольства. Потому что не найдётся аргументов на то, что является правдой. Её просто нечем крыть, к сожалению.
― Я, да и все мы, ― продолжает он, ― прекрасно понимаем, что время сейчас… Тяжелое, выразимся так, но и с другой стороны — мы всё ещё дышим, слышим и чувствуем, — пусть это неправда, пусть у каждого уже пропадают органы чувств, потому что боятся сильнее хозяев и прячутся где-то внутри них, но ребята всё равно кивают, соглашаясь с темноволосым, ― мы сидим в одной квартире, у нас нет гаджетов, нет возможности выйти, и…
― У нас вообще ничего нет, ― монотонно проговаривает Минхо, смотря в одну точку.
― Верно… Поэтому нам нужно чем-то занять себя, потому что даже не от скуки, а от простого ничегонеделания и лежания на кровати мы просто разложимся быстрее, чем те трупы в переулках. Да, мы будем выбираться на подобные вылазки, но… И здесь мы тоже будем находиться. Если там будем заняты хотя бы делом, то здесь… Ну вы сами должны понимать, к чему я всё веду, ― тихонько выдыхает парень и прикрывает глаза, опуская голову.
― Я согласен с Чонином, ― практически шепчет Чан. ― Сейчас мы все в одной жопе. Пусть испытывали разный стресс и эмоции, но… Да, Чонин прав, делать что-то нужно хотя бы для того, чтобы не разложиться тут к чертям собачьим, ― говорить тяжело, желания на что-либо вообще нет, но и нельзя позволять этому состоянию поглотить себя, иначе родится ещё один монстр, который разорвёт всех предыдущих, и сначала он сожрёт их, а потом уже и ребят.
― Мы вчера должны были постирать вещи, ― тихо говорит Хван, поднимая голову на Бана.
― Да, тогда… Тогда вы идите переодевайтесь, а Чонин с Хенджином потом займутся стиркой.
― Я хочу перерисовать карту, она вся помялась и стёрлась, пока мы пихали этот несчастный лист из кармана в карман, ― с тяжёлым вздохом Минхо встаёт с места, молча присаживается около сумки и, найдя вещи со своим размером, просто уходит в комнату Феликса.
― Вы голодны, или… ― Ли вопросительно оглядывает парней.
― Нет или да ― поесть нам надо. Желудок не должен страдать из-за нашего эмоционального состояния, поэтому, если тебе не сложно, приготовь что-нибудь, ― Чан дёргает уголками губ вверх и тоже поднимается с места. ― А я пока хочу собрать специальную сумку, с которой мы сможем выбираться в город.
― Сумку? ― Минхо дёргает бровью.
― Положу туда какие-то вещи, еду, воду и подручные принадлежности по типу ножа, верёвки и всего подобного. Чтобы, если что вдруг, могли защититься, или, если где-то придётся пересидеть, не остались голодными.
fade — ooes
Ребята, кивнув юноше в знак понимая, просто начинают подниматься со своих мест и, подождав, пока все переоденутся, приступают к указанным или просто выбранным делам.
Чонин с Хенджином, еле вместившись в ванную комнату, начинают стирать вещи, распределив обязанности: Хенджин должен ютиться около душевой и натирать каждую вещь хозяйственным мылом, а после отдавать Чонину, который в свою очередь будет полоскать те в тазике. И это непривычно. Всё это странно, некомфортно и даже смешно. Ведь не было же никогда такого. Они никогда не стирали руками свои, а тем более чужие вещи, никогда не ютились в маленькой комнатке, чтобы отстирать чужую грязь, и никогда не делили с кем-то обязанности, чтобы стало легче. Всегда справлялись со всем самостоятельно, пользуясь помощью лишь техники да гаджетов. Для них малознакомо понятие «работать вместе и сообща» — это не про них и не для них, но… Всё же каждый понимает, что без помощи другого он будет работать дольше и ему будет тяжелее. Каждый понимает, что он не умеет либо нормально натирать, либо полоскать, а вот кто-то может. Кто-то как раз и может помочь ему, чтобы стало легче и быстрее. Но всё равно это плохо. Ужасно, отвратительно и больно.
Потому что даже обычная стирка сможет сблизить их, потому что краткие касания, улыбки, какие-то шутки или кряхтения могут заставлять уголки губ дёргаться вверх, а сердце — чувствовать спокойствие. И именно это сближает: когда тебе хочется улыбаться и ты не чувствуешь опасности, когда тебе спокойно с человеком, ты знаешь, что он поможет даже в таком простом деле и ты можешь на него положиться. Именно это и сближает. А вот им же нельзя. Потому что скоро они выберутся и им нужно всё забыть. Да вот как теперь ты забудешь недовольные бурчания Хенджина, пока тот, не в силах нормально усесться, вечно кряхтит, мычит и шипит; когда он бросает какие-то шутки невпопад или случайно брызгает на себя водой, но сразу же старается закрыть спиной Чонина, чтобы на него не попало. Или как ты можешь забыть ледяные руки Чонина, который с осторожностью забирает вещи и с усилием натирает те и полощет в тазике, пока мычит от боли в спине, кряхтит от упирающейся ему в копчик стены или извиняется за разбрызганную воду. А ещё как можно забыть то, как Хенджин смеётся с твоих шуток? Над ними ведь никто и никогда ранее не смеялся, никто даже уголком губ не дёргал, а тут он улыбается во все тридцать два зуба и усмехается. Как ты такое забудешь?
Минхо, переодевшись в комнате блондина, остаётся сидеть прямо там, устроившись около тумбы и достав новый чистый лист. Их «карта» и вправду немного износилась за время сегодняшних похождений, отчего мальчик начал думать, как бы уберечь новое создание от подобного. Разложив перед собой старую карту, рыжеволосый, взяв линейку и карандаш, принимается чертить на новом листе дороги и помечать здания, исходя из рисунков прошлой карты и забирая из собственной памяти кусочки увиденного. Честно признаться, юноша посчитал своё занятие самым спокойным и лёгким, ведь сложного здесь ничего нет, поработать можно в спокойствии и тишине, да только вот… Чужой смех, доносящийся с одной из комнат, чьи-то шуршания во второй комнате и стучание посуды в третьей… Ну нельзя же так. Этим шумом, смехом и даже своим присутствием вы даёте ребёнку хотя бы маленькое понимание того, что такое семья или дружба.
Ведь ни мамы, ни бабушки, ни друзей у Минхо не было. Всё пространство занимал папа-полицейский, а сын и не был против проводить вечера за рассказами о разных преступлениях, а дни — за учёбой и тренировками. Он же считал, что такое времяпрепровождение даст ему больше пользы, а также увеличит шансы на лёгкое будущее и успех, ведь он работал, он старался, он не тратил время зря и не занимался чем ни попадя, только вот… Оказывается, такой отказ от всего подобного мог привести к тому, что даже обычное времяпрепровождение с незнакомыми людьми даёт ребёнку желание и небольшое счастье о том, что, мол, вот как выглядит семья, вот как выглядит дружеская компания, вот, каково это ― жить не только с папой или с самим собой. Пусть никто не был другом или семьёй, но они же шумели, они же мельтешили перед лицом, смеялись, помогали и старались, они же… Они разрушали детское сердце, заставляя то радоваться даже такой побитой и не самой правильной семье. Никто не был, но, честно признаться, Минхо хотел, чтобы были. Чтобы хотя бы на разок опустили его в детство и показали, какого это ― дружить, веселиться, помогать и слушать. И снова оно сближает. Снова это чёртово сближение начинает злить и заставляет отрекаться от него.
Чан, усевшись посреди комнаты в зале, откладывает два принесённых рюкзака и, раскрыв последний, просто начинает думать, чего бы такого положить, чтобы оно помогло. Можно взять какую-нибудь кофту, она определённо понадобится, ещё можно положить какое-то полотенце или платок: мало ли придётся утирать кровь или слёзы или, на крайний случай, пережимать рану. Взяв у Феликса ящик с инструментами, русоволосый принимается копаться в том, ища что-то подходящее. Ранее он говорил о верёвке, только, правда, имел в виду не верёвку для белья, а что-то более выносливое, но ничего, и такая сойдёт. Одолжив один нож с кухни, а с ящика взяв плоскогубцы и отвёртку, парень перематывает все предметы ещё одним платком и кладёт во внутренний карман рюкзака. При выходе на улицу они не идут готовить или что-то чинить, поэтому колюще-режущие будут использоваться исключительно для одного дела ― защищаться. Отвёртка хорошо войдёт в живот, нож перережет горло, а плоскогубцы неплохо вдарят по виску, так что вещи нужные, оставить точно стоит. Помимо ящика с инструментами Чан также взял несколько батончиков с разными вкусами и пару бутылочек воды, но вот только… Не ест же он батончики, да и воде предпочитает газировку, так зачем всё это? Почему просто не поступить эгоистично и не положить то, что любишь ты? Да потому что эти дети… Они дети. Маленькие, напуганные и совсем молодые. Да, Чан не стар, он такого же возраста. Да, Чан тоже ребёнок и так же напуган. И да, Чан не грёбаный спасатель чужих душ, но…
Но видя, как два никогда не общающихся ребёнка старательно трудятся над стиркой, в которой никогда не разбирались, как третий ребёнок чертит карту и облепливает ту, чтобы не порвалась, и как четвёртый готовит, чтобы всех накормить, ― в его груди начинает почему-то щемить. По сути, они и должны всё это делать, чтобы выжить. Тут нет выбора, тут просто нужно. Так к чему удивления и умиления? Чану неизвестно. Но почему-то хочется положить каждому разный батончик, хочется верить, что именно им помогут эти средства и именно их согреет эта кофта. Ведь когда-то брата и сестру Чана не смогли согреть ни кофта, ни батончики, отчего два пятилетних ребёнка замёрзли, не успев прибежать домой, попав под метель. Их искали, плакали, горевали, но эта погода… Две ляльки просто бежали домой после прогулки, время было позднее, а зима суровая. Днём не было даже снегопада, отчего они и убежали подальше от дома, да вот прибежать не успели, к сожалению. Буря поднялась, сбивала с ног, пускала снежные руки в лицо и под кофты и валила снегом сверху. А что могут две пятилетних крохи? Просто плакать и ползти через сугробы. К сожалению ― не доползли. Ветер снёс сестрёнку с ног, а братик побежал за ней, чтобы помочь, да вот вытаскивать, а потом тащить её за собой было слишком тяжело. Он просто устал и присел ненадолго отдохнуть, уложив сестру рядом. Пока лёгкие мальчика окутывали снежные метели, то уже бездыханное личико девочки целовала зима, осаживая на тёмных ресницах расписные снежинки. Возможно, именно поэтому Чан относится к этим детям с добротой и заботой, потому что хотя бы они должны выжить.
Кроме рамена и каких-то закусок, у ребят ничего толком и не было. Крупы они решили оставить на крайний случай, поэтому, как говорится, шиковать им не приходилось. Блондин молча стоит около стола и раскладывает содержимое пакетов по тарелкам, пока чайничек тихонько шумит за спиной, разогревая воду. Ему было всё ещё холодно. Не спасали кофты, штаны и носки. Руки до сих пор были покрыты фиолетовыми пятнами, а пальцы дрожали. Вероятно, холодно Феликсу было не только снаружи, потому что он чувствовал, как и дрожит что-то внутри. Как оно боится посторонних людей, как ему некомфортно и как злобно. Ведь не должно быть так. Он должен был спокойно спать, есть, ходить на учёбу и просто жить. Эти ребята, без сомнений, ни в чём не виноваты, но почему же с ними так душно? Почему они вроде, наоборот, помогают жить, да вот всё равно чувствуется что-то не то? Словно в любой момент они могут обидеть или задушить своими разговорами или взглядами.
Это чувство страха было таким же, как в детстве… Когда бабушка постоянно била его хворостиной, потому что он задерживался с друзьями на улице, и потому что вечно навязывала, какие его друзья плохие и опасные. И то, что она рассказывала, как в детстве бабушкины друзья изнасиловали её, потому что им было скучно, ― приносило невероятный страх. «И тебя изнасилуют, так и знай!» ― вечно твердила она, пока ругала мальчонку, стоя с хворостиной в руке. «И с тобой случится подобное, так и знай! Потому что нельзя сближаться с людьми, потому что они плохие, злые и опасные! Потому что нет в них добра и радости! Даже в детях! Дети ― самые страшные звери. Дети ― отродье! Поэтому не смей гулять допоздна и называть этих зверёнышей друзьями, потому что с тобой они сделают то же самое, что и со мной, так и знай!» Можно было предположить, что это всего лишь глупости старухи, которую обидели в детстве, и она пыталась выместить свою злость на других, но… Феликс ведь на протяжении трёх или четырёх лет ездил к ней в гости на всё лето и с каждым годом слышал всё больше указаний, чувствовал всё больше боли на своей спине, ягодицах и ногах и всё больше боялся маленьких детей, потому что они злые. Возможно, они совершенно и не были такими, но раз бабка сказала, то пусть они будут злыми. «Так и знай!» ― стоит звоном в голове светловолосого до сих пор, и до сих пор он боится прикосновений, сближений и друзей. Потому что бабушка буквально вбивала в него этот страх и злость, а Феликс поддавался, доверяя и не проверяя. И теперь, пусть мозг понимает, почему Феликс боится всех находящихся в квартире, только вот только сам мальчишка не принимает этого, раздумывая, что сделали эти парни, отчего ему так некомфортно с ними находиться. Проблема только в том, что дети ничего плохого и не сделали, тут лежит вина только на обозлённой старухе.
Как только ребята управились с делами: Хенджин и Чонин достирали вещи и повесили те на трубах или на дверях, Минхо дорисовал и доклеил карту, Чан дособирал сумку, а Феликс доготовил рамен — юноши снова присели на полу в зале и принялись кушать. Правда только есть не хотелось совсем, потому что было неуютно как в самой квартире, так и со всеми находящимися рядом. Вечер уже наступил, и солнце не пропускало хотя бы маленькие лучи через шторы, отчего всё было в темноте и на ощупь. Без света и тепла и само настроение казалось каким-то серым и унылым, так ещё и окружение…
Минхо, молча уплетая ужин, даже не осмеливался поднимать взгляда, потому что знал, что если поднимет, то начнёт чувствовать эту семью и дружбу сильнее, ведь он никогда не кушал за столом со стольким количеством человек, он никогда не принимал чужую пищу, и… Он никогда не дружил. Пусть они не друзья, но Минхо же видел, как в фильмах семья завтракает или обедает вместе, как друзья выбираются на пикник и кушают там вкусную еду, поэтому… Пусть они никто, но кушают сейчас они как друзья с пикником или семья из фильмов, поэтому ему и страшно, ведь он чувствует это тепло внутри себя и понимает, как ему сейчас хорошо. Не хочет принимать, отчего не поднимает взгляда, но всё равно ведь чувствует его, отчего даже пальцы подрагивают.
А вот Чан не скрывал своего взгляда и в открытую смотрел на каждого, подмечая, кто как кушает, что ест или не ест, как сидит и куда смотрит, потому что за своими младшими он не смог доглядеть. Не успел запомнить, какой рукой они писали, как сидели и сколько ели. И теперь он хочет сделать это сейчас. Нет, даже не так: делать этого не хочется, но отчего-то уголки губ всё равно кратко дёргаются, когда Чан всё же поднимает взгляд и смотрит на четверых ребят, сидящих по кругу и негромко стучащих палочками по тарелке.
Хенджин, играясь палочками в еде, не понимал, что ему чувствовать, потому что… Ему нельзя чувствовать то, чего он так желает. Сейчас, в данный момент, пока все сидят тихо, погружённые в свои мысли, Хенджину спокойно от того, что никто не цепляется к нему и не задаёт лишних вопросов. Ему не приходится улыбаться и шутить, как он делает это в универе, и не приходится скрывать своей усталости и злости, потому что всем, откровенно говоря, плевать. И нельзя радоваться тому, что случилось с их городом, людьми и зданиями, но… Ведь только сейчас к нему впервые никто не лезет, только сейчас, когда у всех куча своих мыслей в голове, его никто не замечает и не провоцирует. Нельзя радоваться мёртвому городу и его тихому сну, но именно он дал Хенджину то спокойствие, которого он так отчаянно желал.
А вот Чонину не было так спокойно, как остальным, потому что их слишком много. Он не привык ужинать, спать или работать с людьми, отчего и сейчас ничего в горло не лезет. Он просто сидит молча, уставившись в тарелку, и пытается совладать со своей паникой и небольшой злостью, потому что их слишком много. Они слишком громко дышат, стучат палочками, двигаются или даже слишком пристально смотрят. Ему сложно привыкнуть к подобному, отчего и лёгкости или даже какого-то тепла юноша не чувствует.
Феликс доел самым первым, отчего просто ушёл на кухню и принялся возиться там, переставляя всё с места на место, протирая и без того чистые поверхности мебели или просто стоя у подоконника и смотря в одну точку. Он пытался занять себя хоть чем-то, чтобы не позволять мыслям проникать в голову и говорить о том, что пусть с ребятами страшно, но они же не несут какой-то опасности. По крайней мере ― Феликс её не чувствует. Они должны быть страшными и злыми, но почему они просто молчат и спокойно кушают? Бабушка же говорила иначе, почему они нарушают слова бабушки? И теперь ему страшно даже не от самих ребят, а от мыслей, которые начинают бороться друг с другом, пытаясь доказать свою точку зрения.
отказываю небу — pyrokinesis
«Потрескивает, раскаляясь плита Пощелкивают клещи Зачем они ходят в соседней комнате Передвигая вещи?
Я уже не сомневаюсь: Они пришли, чтобы остаться Мне уже почему-то не хочется петь Думать и размножаться
Я мог бы стать Буддой или Де Садом А то и чем-то похлеще Но они все ходят в соседней комнате Передвигая вещи»
© Мумий Тролль
Пока блондин мыл посуду, к нему периодически подходили ребята, ставя тарелки в раковину, и молча уходили обратно. Кто-то украдкой улыбался, выражая тем самым свою благодарность за чужой труд, кто-то просто бросал взгляд на белую копну волос и небольшую дрожь в теле, а кто-то и вовсе, не смотря и не улыбаясь, просто уходил. Феликс никогда не жил с кем-то другим, не считая семьи, в которой насчитывалось три человека, но в своей квартире ― никогда и ни за что. Ему важны личное пространство, одиночество и тишина. Ему важно то, что в своём пространстве он может делать что и как захочет, не бояться кого-то разбудить или, наоборот, проснуться от постороннего шума, а также не ругаться из-за разбросанных вещей или чрезмерного внимания. Ему было хорошо одному, было хорошо в тишине, и было хорошо, зная, что его личность никого не интересует, но вот теперь, натирая уже пятую тарелку, слыша за спиной краткие диалоги, шаги или вздохи, он не понимает, что ему чувствовать. Радость? Грусть? Наполненность? Усталость? Что ему чувствовать, зная, что за спиной находится четыре незнакомца, которые не собираются отсюда уходить? Они вроде ничего плохого и не делают, но могут же! Они могут сделать плохо, как-то зашуметь, потревожить, нарушить пространство или границы. Феликс просто знает это, отчего постоянно ждёт подвоха. Он уже готовится к тому, чтобы разочароваться в людях, но вот это ожидание уж больно долгое. Давайте, испортите, разрушьте, разочаруйте, ведь мальчишка ждёт, он готовится и уже примерно понимает, что будет чувствовать после вашего провала, так чего же вы ждёте? Бейте. А они не бьют. Почему они не бьют? Почему ведут себя так спокойно, помогают, работают сообща, обнимают, когда страшно, или прижимаются к тебе, когда страшно им? Почему с ними становится так хорошо и спокойно? Так же не должно быть, ведь они должны пугать. Они должны разочаровывать и бить, а не жалеть и улыбаться. Феликс готовится к провалу, а они не дают этого. Зачем так поступать? Зачем томить этим ожиданием? ― Феликс, ты закончил? ― слышит за спиной голос Чана и тихонько вздыхает, выключая воду. ― Да. ― Присядь, пожалуйста, ― юноша поворачивается на русоволосого и устало смотрит на чужие приподнятые уголки губ. Как только блондин проходит обратно в зал, то, присев на пол, поднимает голову на сидящего на диване старосту и слегка вскидывает брови. ― Ребят, мы тут с Минхо обсудили… ― бросает краткий взгляд на рыжеволосого. ― Вчера мы определились с тем, кто и где будет спать, как попадать домой, и в принципе узнали о квартире Феликса, но… ― Сегодня нужно решить с обязанностями, ― прерывает его Ли, прикусывая нижнюю губу изнутри. ― Мы в квартире у чужого человека, приехали сюда не на курорт, поэтому нам стоит распределить, кто, чем и когда будет заниматься. Что думаете насчёт этого? ― поднимает голову и осматривает троих ребят, на что получает лишь слабые кивания головой. ― Да, думаю, это рациональное и правильное решение, ― слегка выпячивая губы, задумчиво произносит Хенджин. ― Поэтому… Феликс, есть ещё тетрадь, откуда лист не жалко вырвать? ― Сейчас ото всюду не жалко, ― усмехаясь, блондин поднимается с места и, найдя в рюкзаке тетрадь по экономике, выдирает оттуда страницу и протягивает Минхо. ― Будто эти листы пригодятся мне в будущем… ― Спасибо. Так, смотрите, ― усаживаясь на пол, Ли кладёт лист на линолеум и берёт ручку, ― нам нужно распределить… ― вздыхает, облизывая губы. ― Чёрт, с чего же начать… ― С мытья посуды? ― беззаботно спрашивает Чонин, смотря на лист. ― Ну пусть хотя бы это. Мы не знаем, сколько будем находиться здесь, поэтому давайте составим график хотя бы на неделю. ― А какой сегодня вообще день? ― вопрос Хенджина выбивает всех из колеи, потому что… Они же действительно даже не знают, какой сегодня день, закончился ли прошлый месяц и начался ли следующий, или сколько вообще времени. «Ещё светло, скоро будет темнеть, уже вечер или ночь», ― единственное, что проскакивает в словах ребят за последние дни, и лишь днём благодаря свету они могут видеть время на настенных часах, в которых, вероятно, скоро сядет батарейка, потому что Феликс помнит, что менял ту очень давно. Теряться во времени иногда даже приятно. Иногда ― летом, когда учёбы нет, дела закончились и на уме лишь прогулки с друзьями и сон. Вот это «иногда» действительно хорошо. А вот когда тебя пытаются убить и тебе приходится выживать, даже не зная, как это делать, ― такое «иногда» звучит не очень позитивно. Это не по-летнему как-то. ― У кого ещё работает телефон? ― Чан осматривает ребят, даже не думая доставать свой, потому что, проверяя его пару часов назад, понял, что батарейка сдохла. ― Я, ― поднимая руку, Ян сразу поворачивает голову на прихожую и, завидев свой смартфон, оставленный там ещё перед стиркой, плетётся к вещице. ― Среда. Двадцать шестое сентября. ― Скоро октябрь… ― шепчет Чан, переводя взгляд на Минхо. ― Так, ладно. Значит, составим не на неделю, а до конца этой. Феликс, ― рыжеволосый поднимает голову на напротив сидящего, ― не против, если сегодня будет твой день? Ты просто уже начал, скажем так… ― неловко поджимая губы, Минхо сжимает ручку крепче, понимая, что вроде и поступает нагло, заставляя хозяина квартиры убираться, но и, с другой стороны, осознавая, что сейчас они в одной лодке, где работать должны все. Вот вроде и понимается, да стыдно всё равно. ― Хорошо. Только условие: не лезьте ко мне, пожалуйста, когда я её мою. Не люблю это. ― Да, без проблем, ― отвечает Ли, а остальные лишь кивают. ― Когда там будет мой день, ― встревает Чонин, ― ко мне тоже, пожалуйста. ― Да с тобой уже дело понятное, ― усмехается Хван, а Минхо лишь приподнимает уголок губ, кивая. ― Значит… ― Ли начинает составлять список на листике. ______________________ «Мытьё посуды»: Среда ― Феликс Четверг ― Чан Пятница ― Чонин Суббота ― Минхо Воскресенье ― Хенджин ______________________ ― Всех устраивает? ― двигая бумажку в центр, рыжеволосый обводит всех взглядом. ― Да, ― звучит поочередно, где-то тише, где-то выше, а где-то и вовсе просто кивком головы. ― Дальше… ― поджимая губы, поднимает взгляд на ковёр, начиная обдумывать. ― Стирка. Так как Чан научил тех, кто не умел, а остальные с этим знакомы, то за стирку могут отвечать все, так? ― снова молчание и снова кивания. ― Отлично. Будем через день. _______________________ Четверг ― Феликс и Чан Суббота ― Хенджин и Чонин Понедельник ― Минхо _______________________ ― Один вытянешь? ― слегка вскидывает брови Хенджин. ― Если доживём до понедельника, то тут уже либо сам, ничего сложного нет, либо, если кто-то предложит помощь, отказываться не стану. Посмотрим. ― Уборка? ― спрашивает Чан. ― А может, легче не мусорить? ― усмехается Минхо. ― Ну это да, но всё же… ― Давайте в этом случае поступать по мере чужой усталости или готовности. Вот кто захочет, пусть убирает. ― А если не захочет? ― усмехается Ян. ― Тогда будем голосованием решать. ― Вау, демократия, ― улыбается Хван. ― Как-то странно получается… Там демократия не особо помогла… ― кивает на окно, косвенно указывая на улицу и трупы. ― А тут мы решили про неё вспомнить. ― Тут все адекватные, ― Минхо улыбается, но всё равно старается сохранять серьёзность. ― Я бы не зарекался, ― Хенджин тянет уголки губ выше. ― Так, всё, посмеялись и хватит. Дальше готовка. Кто вообще дружит с кухней и продуктами? ― видит, что руки поднимают только Феликс и Чан. ― Вот мы и решили с уборкой, ― усмехается. ― Я, Феликс и Чан будем готовить, а вы, две тёмных лошадки, будете заниматься уборкой. Я считаю ― справедливо. ― Пусть убираться не люблю, но да, всё логично, ― отвечает Хван, на что Ян лишь кивает головой. ― Ладно, дальше… ― сдвигает брови к переносице, прикусывая губу. ― А дальше-то что? ― прерывает его Бан. ― Чем тут ещё заниматься? ― осматривает квартиру в поисках дел, которыми можно заниматься поочередно. ― Давайте так: с тем, что не вписали, будем разбираться по ситуации или по тому же голосованию. Думаю, самое важное мы решили, ― ребята кивают, устремляя взгляд на старосту. ― Сейчас давайте решим с тем, кто, когда и зачем будет выбираться в город. ― Теперь ты, ― Минхо двигает лист к Чану и кладёт рядом ручку. ― Думаю, все понимают, что вечно мы тут сидеть не будем. Да и не досидим же, прихлопнут раньше. Уверен, все уже поняли, что основная цель наших вылазок в город не собирание еды и нужных вещей, ― ребята кивают. ― Нам нужно выбраться, и единственный выход и помощь ― полицейский участок. Минхо знает, где он находится, поэтому нам как-то нужно добраться до него, чтобы оттуда вызвать помощь. ― Где он находится? ― Феликс переводит взгляд на Минхо. ― Совсем недалеко, в центре, рядом с торговым центром. Названия не помню, но там всегда на баннерах какие-то животные висят. ― Там зоопарк и цирк рядом, вот они и висят, ― монотонно проговаривает Чонин, не поднимая головы. ― Я понял, где это, ― кивает блондин. ― Примерную дорогу дотуда знаю. ― Это, конечно, важно, но… ― продолжает Чан. ― В общем, в город мы будем выбираться через день, постепенно пробираясь до участка. Будем брать с собой карту, рисовать на той места, в которых можно спрятаться, и улицы, по которым лучше всего идти. Это всё пиздец рисково, но иначе никак. И все понимают, что юноша прав. Им нужно всего лишь добраться до участка и вызвать помощь, да вот каждый день двигаться дальше, а потом возвращаться домой ― большая опасность, ведь могут заметить. Но и с другой стороны ― что им остаётся? Сидеть дома и ждать чуда? Смешно. Нет, возможно, власти со временем заметят, что с их городком какая-то проблема, но когда это будет и будет ли вообще? Их квартиру уже пытались открыть, а это значит, что она не секретное место. Всегда будет шанс, что сюда придут ещё раз, но только теперь неизвестно, остановит ли их закрытая дверь. Они в любом случае могут умереть ― сидя дома или выходя в город ― так, может, всё-таки стоит рискнуть и попытаться помочь хотя бы остальным? ― Давайте и на это список сделаем, ― Бан поднимает голову и, не услышав протестующих слов, кивает самому себе, начиная записывать: ____________________________ Пятница ― Чан и Хенджин Воскресенье ― Феликс и Хенджин ____________________________ ― Дальше писать не буду. Давайте хотя бы до этого доживём. жить после — тринадцать карат Чан откладывает ручку и лист и устало откидывает голову на край дивана, вздыхая. Что им сейчас делать ― неизвестно. Уже стемнело, все поели, посуда помыта, вещи постираны, так что им делать? Ребятам всё ещё неловко находиться друг с другом, но они понимают, что и без дела вот так сидеть не смогут. ― У меня это… ― тишину прерывает Феликс, неловко поджимая губы. ― Уно есть. Если хотите, дам. ― Дам? А ты? ― Хенджин вскидывает брови. ― Да я как-то… ― он всё ещё ждёт подвоха, так что играть с вами нет нужды. ― Давай тащи своё Уно. Будешь с нами играть. Все же умеют? ― Чан и Минхо кивают. — Чонин? ― Это прям в компании надо играть?.. ― Нет, иди в другую комнату, мы тебе отсюда кричать будем. А, точно, кричать же нельзя, ну шёпот наш слушай, ― усмехается Хван. ― Да ладно тебе, откажешься? Серьёзно? ― Только не притирайтесь ко мне. ― Вот же чёрт, а так хотелось, ― улыбается Минхо, на что получает ещё пару улыбок в ответ. Как только Феликс приносит карты, ребята, сев в круг, начинают раздавать их на каждого. Поначалу игра шла, мягко говоря, плохо. Они стеснялись сказать лишнее слово или шутку, соединиться в маленькие команды или просто крикнуть вовремя, потому что… Неловко это всё как-то. Да и вся ситуация была до невероятного неловкой. С чего они вообще взяли, что им нужно играть? Когда они решили для самих себя, что готовы это делать? Да и вообще ― игры? Им нужно сидеть в разных комнатах и отдыхать, там, на улице, какой-то кавардак, здесь, в доме, не лучше, а они поиграть решили? Да кто они вообще друг другу такие, чтобы сидеть и играть в совместную игру, словно дети?! Вот именно, они ― дети. Которым страшно, одиноко, неловко или неуютно. Им нужно хотя бы как-то расслабить свой мозг и ненадолго уйти от этих проблем, которые, между прочим, не только на улице, но и в самой квартире. Пусть они не сближаются, но убрать эту неловкость им нужно. Они дети, которым всё ещё нужны игры, шутки и смех, а не выживание и вся эта взрослая жизнь. Пусть играют, пусть сближаются, пусть делают хотя бы что-то, чтобы спасти свою душу. Каждый верит, что сближение им ни к чему, но, вероятно, именно оно им и нужно, чтобы дотянуть эти дни. Вероятно, именно чужое тепло сможет отогнать страшных монстров, сидящих у каждого за спиной и облизывающихся, смотря на чужие выступающие позвонки, рёбра или колени. Пусть одних монстров победит чёртова игра в карты, а вторых отгонит участок папы-полицейского. ― Уно! ― кричит Хенджин, за что получает недовольный взгляд Минхо, ведь тот не успел крикнуть, и толчок сбоку от Феликса, ведь и кричать в принципе нельзя. ― Он выигрывает уже третий раз! Феликс, что у тебя за карты такие? ― прищуривая взгляд, с небольшим недовольством спрашивает Минхо. ― «Специально купленные для Хван Хенджина», ― юноша гордо задирает подбородок и улыбается, смотря на рыжеволосого. ― А для Ли Минхо таких не было, что ли?.. ― недовольно бурчит в ответ, продолжая играть с оставшимися ребятами. Как только Хенджин, закончив со своей партией, отползает в сторону, начиная наблюдать за игрой ребят, то его взгляд невольно поднимается с самих карт на круг незнакомцев, и… Они улыбаются. Они задумчиво смотрят. Они пререкаются, смеются, пытаются быстрее положить свою карту или недовольно бурчат, набирая в охапку больше положенного. Юноша никогда не думал, что чьё-то, пусть и небольшое, счастье, чьё-то, пусть и небольшое, выпадение из реального мира будет приносить счастье ему. Сейчас Хенджину не приходится улыбаться, чтобы кто-то не спрашивал об угрюмом выражении лица, сейчас ему не приходится слушать недовольства отца или ходить в больницу, чтобы получить очередной разочарованный взгляд своего врача и новую партию таблеток. Ему… Ему вообще сейчас ничего не нужно делать из того, что доставляло дискомфорт и боль. Сейчас с ними, такими незнакомыми и разбитыми, ему легче, чем с родными и весёлыми людьми. Возможно, дело было не в эмоциях и желании сделать кому-то лучше, а в самих людях. Если с человеком тебе хорошо, то уже и неважно, в каком он состоянии и что тебе даёт. Ты ведь не хочешь отворачиваться и улыбаться, чтобы он не цеплялся. Он ведь не прицепится: ему же всё равно, или он просто очень догадливый и тактичный. Оказывается, наша жизнь зависит не от эмоций, которые мы желаем видеть или показывать. Оказывается, наше настроение становится лучше не от чужого счастья. Оказывается, всё становится лучше только из-за человека. И тут тебе уже неважно ― хороший он, плохой, злой или добрый. Он человек, от которого просто идёт что-то такое, от чего тебе становится легко. Мы все, когда ищем своего человека, думаем о том, какие эмоции хотим от него видеть, чтобы нам было легче, только вот в чём загвоздка: если мы находим своего человека, то уже как-то и неважно, что он нам даёт. Он просто есть, он просто злится, шутит, плачет или смеётся ― и нам становится хорошо. Мы вроде искали эмоцию для развлечения и безопасности, а нашли какого-то человека, которого полюбили, даже не понимая за что. Он вроде не даёт ничего положительного, а тебе всё равно хорошо и тепло. Вот так и получается: ты находишь себя не в эмоциях и спокойствии, а находишь себя в другом человеке, от которого становится эмоционально и спокойно. Хенджин сидит молча, согнув колени и сложив на те предплечья, и с лёгкой улыбкой наблюдает за игрой ребят. Пусть он не замечает, но Чан часто сглатывает подступающий плач и слёзы, благо мокрые глаза не видны в темноте. Но если они всё-таки заметят, то у юноши будет отмазка, что всё это из-за свечей, расположенных позади них. Вроде свечи дают не только свет, но и тепло, но Чан чувствует, что тепло у него где-то внутри, потому что сейчас ребята прямо как его брат и сестра, с которыми он играл когда-то давно, в детстве. Правда, игр даже и не помнит, но эти вечные драки за место или смех из-за чужих оплошностей он запомнит навсегда. И вот они сейчас такие же: придирчивые, смешные и маленькие. Плакать не из-за чего, а в груди горит настолько, что, кажется, ещё чуть-чуть — и дыру прожжёт. Возможно, Хенджин не замечает, но с каждой игрой Минхо всё чаще улыбается, ведь вот она ― семья, дружба и счастье. Они смеются, они играют вместе, они… Они рядом. Они не позволяют почувствовать себя одиноким и не откидывают его. Минхо, вероятно, и сам не знал, но так широко он не улыбался ещё никогда. Но, скорее всего, это просто из-за шуток Чонина, а не из-за того, что ему очень хорошо. Чонин, несмотря на свою нелюбовь к обществу, периодически не чувствует чужого случайного прикосновения или чрезмерного внимания к себе. Ему всё ещё неловко от такого скопления людей, но почему-то именно в этом скоплении ему хочется шутить чаще и больше, хотя он вроде даже и шуток никаких не знает. А вот Феликс… Ну, он же ждёт подвоха, он ждёт чьей-то злости, обидной шутки или хотя бы чего-то, что совпадёт с его ожиданиями, но… Они лишь смеются? Зачем они смеются и играют? Ведь Феликс тоже начинает невольно улыбаться и играть активнее, ведь Феликс начинает с кем-то перекидываться взглядами и нападать на противника, ведь Феликс… Ведь он чувствует то же тепло, которое поглощает остальные четыре сердца. И монстр, сидящий за спиной Феликса и выглядывающий одним-единственным красным глазом из-за его плеча, очень негодует. Ведь Феликс был последним, кто пытался сохранять холод и страх, но чьи-то глупые шутки просто растворили его и заставили блондина улыбнуться. Монстр и бабушка Феликса очень негодуют, ведь он подвергает себя опасности или обрастает теплом и счастьем, ведь Феликса теперь труднее напугать своими словами или намного труднее подобраться к его блондинистой голове, открыть пасть и откусить её, сразу же проглатывая. Жевать не надо, иначе в монстре поселятся чужие мысли и мечты, чужие эмоции и надежды, а монстру этого не надо. Ему лишь бы полакомиться сначала чужим страхом, потом головой, а дальше уже можно и косточки обгладывать. Неизвестно, сколько времени прошло с начала игры, ведь ребята потерялись в нём, не желая выбираться и находиться. Они были в эмоциях, отдыхе и детстве. Они забыли о внешнем мире, о монстрах и желании выживать. И жизнь им подарили не обычные карточки с картинками, а чужой тихий смех или улыбка, краткое постукивание по плечу или касание пальцев, а также чувство уюта и спокойствия. Именно ребята были этими несчастными карточками с картинками, которые смогли создать для себя и подарить другим кучу эмоций. Забавно, что именно тогда, когда ребята почувствовали себя неживой вещью, они начали жить. ― Я заканчиваю… ― вздыхает Минхо, отбрасывая небольшой толщины колоду на пол, где все карты разлетаются в стороны и смешиваются с остальными. Чан и Феликс, всё ещё играющие, хотят возразить, но, только подняв головы на юношу, понимают, что тот уже без сил. Что все уже, оказывается, без сил, пусть и не чувствуют этого. ― Сколько времени? ― устало спрашивает Чонин, тихонько вздыхая и укладывая голову на край дивана. ― Хенджин, ― рыжеволосый смотрит на Хвана, ― ты у нас самый длинноногий, так что бери свечку и лезь на диван. Хотел бы Хенджин сказать какую-то колкую шутку в ответ, да вот сил совсем не было. Поэтому парень, лишь приподняв уголок губ, со вздохом поднимается с места, берёт свечу, стоящую на столе, и осторожно ступает на диван, чтобы подобраться поближе к настенным часам. ― Подержите меня кто-нибудь, иначе щас рухну и сгорим тут все к чертям, ― Чан, быстро поднявшись с места, осторожно подходит к юноше сзади и хватается за его талию, слегка сдавливая ту. ― Почти полночь. ― Молю, давайте ляжем спать, ― начинает хныкать Чонин. ― Сегодня нам выдался шанс нормально поспать, да и… ― да и от вашего общества я устал, договорил бы парень, да вот отчего-то не стал. ― Нужно в душ, ― бубнит себе под нос Феликс, не поднимая головы. ― Прям нужно? ― переспрашивает Минхо с молящими глазами. ― Я не пущу вас на свои кровати грязными. ― А… ― И мне плевать, что вы купались днём или даже вечером. Пыли и грязи собрать успели, так что вперёд, ― всё же пересилив себя, Феликс поднимает голову и смотрит на рыжеволосого. ― Я первый! ― Чонин вскакивает с места и бежит в ванную комнату, сразу же запираясь там. А у ребят не было ни сил, ни желания даже усмехнуться. Они просто мысленно кивают самим себе и Яну в знак понимания и поднимаются с места. Хенджин, не уходя, начинает собирать карты, просовывая колоду в коробку на ощупь, ведь света недостаточно, коробка узкая и переливается тенями, а взгляд уже замылен из-за усталости. Чан проходит на кухню, чтобы набрать два стакана воды, ― он не знает, пьёт ли Минхо по ночам, но на всякий случай решает это сделать. Феликс плетётся в свою комнату и принимается расстилать теперь их с Хенджином кровать, а также стелить кресло для Чонина. То не раскладывалось, отчего блондин пытался сделать его более уютным и удобным, закидывая подушками и одеялом. А Минхо, двинув Хвана в сторону, начинает подготавливать диван для них с Чаном, снимая с того покрывало, расстилая выданную простынь и укладывая подушки с одеялом. Примерно через двадцать минут все ребята приняли душ, кто смог ― почистил зубы, и улеглись по своим местам. Чонин, прыгнув в кресло, просто сворачивается в позу эмбриона, накрывается одеялом с головой и отворачивается к стене, чтобы не видеть других людей даже с закрытыми глазами. Ему было неудобно лежать, хотелось вытянуться и развалиться, но дикая усталость давила настолько, что на все эти «неудобно» было уже глубоко плевать. Минхо и Чан, выпроводив Феликса с Хенджином в их комнату и прикрыв за теми дверь, решили ложиться не сразу. Оставив гореть одну свечу, Минхо усаживается к стене, Чан с краю, и ребята начинают рассматривать новую нарисованную карту и обсуждать, какие места чем запомнились и как быстрее и безопаснее пробраться к участку. Как только Хенджина с Феликсом буквально выпроваживают в комнату и прикрывают за их спинами дверь, то ребята, стараясь не шуметь, начинают ориентироваться на ощупь, куда им вообще ложиться. Феликс по памяти находит край кровати и быстренько забирается на ту, двигаясь к стене и сразу же отворачиваясь, а Хенджин, последовав его примеру, также нащупывает мебель и ложится на край, оставаясь на спине и устремляя взгляд в потолок. На самом деле, спать пусть и хотелось, но это чувство… Такое странное, неуютное и даже слегка страшное ― не позволяло сомкнуть очей. Хенджин, молча прожигая точку в потолке, которую даже не видел из-за темноты, просто пытался привыкнуть к этим нововведениям. Он, ранее живя в общаге, частенько слушал чужой шум за стенами или выше себя, но шум, доносящийся сейчас из другой комнаты… Он был другим. Хван слышит шёпот Чана и Минхо, слышит краткие шуршания бумагой, и… Именно это не даёт уснуть. Он привык спать либо в дичайшем общажном шуме, либо под пьяные гуляния отца с друзьями. Он никогда не спал в тишине или спокойствии, но что удивляло его ещё больше ― впервые кто-то именно старался не шуметь. Пусть плохо получалось, но они пытались. Шептали, медленно переворачивали страницы, тихо ходили. Они старались не мешать другим, и для Хенджина это чуждо. Медленно повернув голову налево, он видит скрученный клубочек, накрытый одеялом, и дёргает уголком губ вверх. Он жил с Чонином в одной комнате, но их отношения были иными: они редко общались, раздельно кушали, дружили с разными людьми, а также засыпали в разное время, а сейчас… Хенджин видит, что тому страшно, дискомфортно и неудобно, но он всё равно не жалуется, а лишь старается привыкнуть и ужиться. По сути, никаких жалоб и не должно поступать, ведь исправить этого никто не в силах, но… Он же знает Чонина, пусть не так хорошо, но знает, что тот всегда выказывал свои недовольства, когда Хван приводил друзей или когда он слишком громко шумел или часто мельтешил перед глазами. Хенджин помнит, что Чонин не был особо дружелюбен и терпелив, но теперь, видя, как этот ребёнок старается бороться даже не с остальными, а с самим собой… От этого становится одновременно и страшно и тепло. Снова повернув голову и устремив взгляд на потолок, справа от себя Хван слышит тихое сопение и периодическое ворочание. Он же никогда не спал с кем-то в одной кровати. Не спал именно не после секса или в период пьяного состояния, а вот так, просто, по собственному желанию и на трезвую голову. Но от этого не легче, ведь Хенджин знает свои проблемы с агрессией, знает, что мог быть с кем-то рядом только под алкоголем или травкой, потому что в обычное время он не терпел чьих-то прикосновений или слишком близкого нахождения. Это его злило. Выводило из себя. Просто сжирало. Человек не так шевельнётся, а ему уже хочется ударить или грубо пихнуть. Именно поэтому только в алкогольном опьянении он всё выдерживал, потому что просто не чувствовал, а в сексе мог выпускать хотя бы часть своей агрессии, которая появилась из-за ежедневных пьянок и руганий отца, длящихся более пяти лет. Хенджин ходил к психологу, пил таблетки, старался лечиться, чтобы были силы существовать в этом мире не только под градусом, но… Сейчас ведь нет никакого психолога, сейчас нет алкоголя, травки или таблеток, а также сейчас под боком спит Феликс. Он ворочается, сопит, двигает руками или ногами, а Хенджину тяжело. Сейчас нужно держаться, сейчас нельзя действовать необдуманно, сейчас ничего нельзя. Набрав в лёгкие побольше воздуха, Хван тихонько выдыхает и, отвернувшись от блондина, просто прикрывает глаза, стараясь не касаться другого спиной или ногой, потому что боится просто не проконтролировать срыв и причинить другому боль. И тут даже дело не в том, что Феликс хозяин квартиры, что в городе не осталось людей, кроме них, и всё подобное, Хенджин просто понимает, что Феликс и так медленно умирает самостоятельно, высыхая снаружи и изнутри, а Хван своим ударом оставит ему не простой синяк или рану, он его просто убьёт.
