Держаться за руки, встречая рассвет. Держаться за руки во время расстрела.

Face My Fears — Isak Danielson Октябрь почти наступил, солнце с каждым днём угасает всё больше и больше, а холодный ветер лишь собирает своих друзей с разных мест и несётся большим вихрем в мёртвый город. Он словно чувствует, что здесь можно летать и играть где угодно, что он больше никого не заморозит, не растреплет ничьи волосы или не поднимет платье или юбку. Здесь на ветер больше никто не будет ругаться или злиться. Теперь здесь всем всё равно. Минхо, медленно разлепив глаза, тихонько вздыхает и поднимает взгляд на чужую спину, обрамлённую чёрной тканью футболки. Сегодня снова холодно, и снова не спасают выданное одеяло, носки и штаны. Шторы задёрнуты, нет привычного запаха кофе или звона будильника. «Не сон…» Устало думает Ли и, медленно поднимаясь с постели, осторожно перелезает через спящего Чана. Он должен радоваться, что сегодня смог поспать, что вообще смог лечь спать и проснуться, но… Не радостно всё равно, отчего-то. Всё такое тёмное, спящее, мёртвое, пасмурное ― именно оно поселяется в детском сердце и не даёт нормально не то что радоваться, а даже мыслить и понимать свои эмоции. Ему тоже не хорошо, но плохо ли? Неизвестно. Придя в ванную комнату, юноша устало опирается о раковину и исподлобья смотрит на себя в зеркало ― усталость, злость и пасмурность. Вроде на лице или руках ран нет, так почему же так больно? Почему это так давит на голову и распаляется на тело? Света в ванной комнате нет, и лишь скромные лучи просачиваются из-за шторы, находящейся позади на окне около входной двери. Продолжая прожигать себя взглядом, Минхо начинает наощупь искать зубную щётку, но, вспомнив, что с Чаном они так и не успели забежать в магазин, недовольно шикает и, взяв зубную пасту, снова наносит ту на палец. Минхо не собирался никого будить, желая разбавить скуку и провести время вместе, потому что… Ну не надо ему это. Они кажутся семьёй, только когда работают, помогают или едят вместе, а чтобы кого-то специально подрывать на разговор или стараться сблизиться… Глупость и ненужная трата времени и ресурсов. На самом деле, Минхо было очень неуютно в чужой квартире. Нет, даже не так: квартира сама по себе хорошая, он бы, возможно, даже жил бы в такой, но из-за царящей атмосферы она казалась какой-то клеткой, решётки которой с каждым днём проседали всё сильнее, сдавливая рыжеволосую голову и не давая даже вздохнуть или как-то шевельнуться. Он знал, что это не курорт, но всё же понимал ― здесь скучно. Ничего не посмотришь, никуда не сходишь, да даже своим любимым делом не займёшься, потому что, во-первых, здесь нет нужных принадлежностей, а во-вторых, квартира чужая. Пусть это было всего лишь убежище, но нельзя же так просто сидеть или лежать целыми днями, лишь выбираясь в город или готовя еду, но и, с другой стороны, вариантов для каких-то интересных дел было не особо много. Точнее ― их не было вообще. Придя на кухню, Ли просто опирается о стол, слегка присаживаясь на тот, и скучающим взглядом осматривает пространство, начиная обдумывать, что может занять его время сначала до чужого пробуждения, потом до очередной возни с картой, дальше ― до ужина, а там и сон не далеко. Открыв холодильник, он обнаруживает, что ребята, оказывается, взяли хлеб и джем с персиковым вкусом, ну, на упаковке было что-то, точно похожее на персики, а прочесть было трудно из-за то ли китайского, то ли японского языка. Есть ему не хотелось, кого-то кормить ― тоже, но чем-то заняться было нужно, отчего парень, просто достав продукты, выдвигает стул из-под стола и, усевшись на тот и взяв нож и тарелку, просто начинает наносить желтоватую суспензию на прохладные хлебные кусочки. Неизвестно, сколько времени прошло, но, как только четвёртый кусочек был умещён на плоскую тарелку красного цвета, Ли краем уха слышит негромкие шаги, отчего понимает, что кто-то из ребят проснулся. ― Доброе утро, ― слышит справа от себя и, медленно повернув голову и увидев сонного Чонина, кратко кивает тому. ― Ты себе? ― смотрит Ян на сложенные кусочки со сладостью. ― Нет, ― спокойно отвечает Ли, не отрывая взгляда от пятого, уже почти смазанного кусочка. ― А кому? ― Не знаю, ― Чонин вскидывает брови. ― Мне нужно чем-то заняться. ― Могу? ― Минхо, сдвинув брови к переносице, поворачивает голову на темноволосого и видит, что тот указывает на рядом стоящий стул. ― Не имею права запрещать. ― Ты не грел чайник? ― присев, тихонько вздыхает Чонин. ― Нет, шуметь будет. ― Не хочешь их разбудить? ― усмехаясь, Ян смотрит на Минхо. ― Нет, просто… ― не договаривает Ли и, останавливаясь в своём деле, просто устремляет взгляд на стол, начиная обдумывать, почему он действительно не поставил чайник. Кофе он любит, на ребят ему плевать, но почему тогда сказал о шуме?.. Ну пошумел бы чуть, ну разбудил бы, ну… Не смог. ― Я тоже это чувствую… ― снова усмехается Ян, слегка разводя ноги на стуле и ставя меж тех руки на свободный кусочек дерева. Минхо не отвечает и, лишь прикусывая губу, продолжает смазывать хлеб. ― Вы все до ужаса раздражаете меня. Я боюсь вас. Мне некомфортно с вами, ― Ли снова не отвечает, а Яну, судя по всему, плевать. ― Только вот в каких-то периодах я чувствую, что мне не хочется кого-то обидеть или отстраниться, хочется с кем-то посмеяться или поговорить. На самом деле, ― улыбнувшись, Чонин поднимает голову, рассматривая шторы и потолок, ― такое бывает очень редко, но бьёт оно так сильно… Я не люблю людей, а особенно незнакомых, но… ― Ты всегда плясал на сценах и скакал словно сайгак на разных соревнованиях, ― перебивает его Минхо. ― Не любишь людей? Да ты же был в самом эпицентре. ― Это не то… ― усмехается темноволосый. ― Все считали, что я устраиваю им шоу, потому что либо хочу их повеселить и мне это нравится, либо просто преподаватели заставили, но… Честно, я делал всё это только для себя, ведь на сцене мне не приходилось стоять с кем-то рядом, говорить, или… ― Но ты же говорил. В микрофон или в рупор. ― А с кем я говорил? ― улыбается Чонин, переводя взгляд на Минхо. ― С микрофоном или рупором. Мне было плевать, слушают меня или нет, я просто проводил время сам с собой и был счастлив. ― Но почему? ― твёрдо спрашивает рыжеволосый, откладывая вещицы на стол и устремляя взгляд на Чонина. ― Какую радость может приносить публичное выступление, хотя ты не любишь людей, и… Боже, звучит как бред. Все твои слова звучат, как бред. ― Тут действительно сложно объяснить… До того, как приехал в город, я жил в частном доме, где у меня была собственная комната, и там я любил часто слушать музыку или петь в караоке. Но только один. Я не знаю, как это объяснить, но почему-то мне нравится проводить так время только в одиночестве, словно я наполняю энергией и счастьем сам себя, подпитываясь громкими приятными звуками и слушая свой голос. Отчего-то легче всегда становилось, когда я мог прокричаться или забить свою голову чем-то громким по типу музыки. Но когда я приехал в общагу… ― Минхо, отведя взгляд, кратко кивает, уже понимая, к чему ведёт парень. ― Там же не было таких возможностей. Нельзя кричать, что-то громко слушать, или… В общем, я просто не мог снова наслаждаться этим шумом, выливая эмоции. ― А потом появились преподаватели со своими рупорами, микрофонами и музыкой, идущей из колонок… ― продолжая медленно кивать, Минхо выпячивает губы. ― Именно. Я просто снова начал наслаждаться своим одиночеством, криками и шумом, ― усмехаясь, Чонин поднимается с места и всё-таки решает налить воды и поставить этот чёртов чайник. ― Ты знал, что ты странный? ― устремляет взгляд на чужой профиль. ― А ты знал, что мне с вами плохо? ― шутливо отвечает Ян, стоя около раковины. ― Ты пытаешься доказать это мне или самому себе? ― Минхо не знает, зачем спросил это, а Чонин просто впадает в ступор, услышав то, чего так долго боялся признать. Он действительно ненавидит их или только внушает это себе? Ему некомфортно с людьми, но… Эти люди какие-то другие. Ему действительно плохо с ними, или юноша, прикрываясь своим состоянием, просто лжёт самому себе, чтобы не сближаться и не признавать чего-то? ― Ты будешь кофе? ― Ян игнорирует вопрос, а Минхо мысленно благодарит за это игнорирование, ведь понимает, что если спросил он, то и у Чонина есть полное право на такой же вопрос. А об этом Ли точно не собирается говорить. ― Да, ― «только не шуми» ― почти вырывается из рыжеволосого, но он вовремя затыкается, снова берясь за своё дело. ― Как думаешь… ― поставив чайник на уже горящую конфорку, Ян снова присаживается на стул, устремляя взгляд на маленькие язычки пламени. ― Долго нам тут быть?.. ― Пока не доберёмся до участка. ― А доберёмся ли? ― смотрит на Минхо и видит, как тот сглатывает. ― Понял… А ты хочешь? ― Прости? ― Выбраться. Ты хочешь? И Минхо не знает, что ответить… Он просто уставляется на улыбчивого Чонина и не понимает, какой ответ ему дать. Нужно же сказать «да» или «конечно», но… Вероятно, Минхо не может признаться даже самому себе в том, что его желание сбежать отсюда не такое сильное, каким должно быть. Ему здесь плохо? Без сомнений. Ему хочется жить в спокойном мире? Точно да. Но ещё он понимает, что со своим характером вряд ли сможет найти таких людей, которые будут жить или работать с ним добровольно. Звучит даже грустно, но все они живут здесь и общаются лишь по принуждению, но… Вероятно, кто-то даже рад этому принуждению. Например, кто-то такой, как Минхо. Он же понимает, что, выйдя отсюда, просто снова утонет в учёбе и в своих мыслях о будущем, снова начнёт много работать и просто вести примерную жизнь обычного человека, но только вот… Когда же будет жить его ребёнок? Когда он будет общаться с друзьями, когда будет делиться секретами, с кем-то общаться, для кого-то готовить или просто помогать? Когда он даст такой шанс маленькому Минхо? Шанс на дружбу и воспоминания. И Минхо не хочет признавать, но этот шанс есть именно здесь и сейчас. Это принуждение подарило ему хотя бы какое-то чувство того, что такое дружба и семья. Он просто молча продолжает мазать хлеб, а Чонин, дёргая уголком губ, уже понимает его ответ. Встав с места, Ян подходит к плите, а Ли поднимает на него голову и смотрит на чужую спину с неким вопросом и недовольством, потому что ещё никто и никогда не заставлял Минхо думать о чём-то подобном. Чонин простыми вопросами словно вырвал из него что-то сидящее внутри, а Минхо, видя чужую улыбку и слыша расслабленный голос, поддавался, но благо вовремя останавливался. На самом деле, было даже обидно, ведь Чонин, кроме рассказа о своём одиночестве и ненависти, больше ничего не говорил и ни на что не отвечал. Он словно пытался помочь другим осознать себя, но сам же это делать отказывался. ― Доброе утро… ― из-за своих размышлений ребята не услышали, как встал кто-то ещё, поэтому, когда Феликс просунул голову на кухню, парни слегка дёрнулись, резко оборачиваясь или устремляя взгляд на разлохмаченные блондинистые волосы. ― И тебе, ― отвечает Ян, снова поворачиваясь к Минхо и беря свою кружку с горячим напитком. ― Будешь? ― поднимая чашку вверх, смотрит через плечо на вошедшего Феликса. ― Буду, и… Вы решили приготовить завтрак? На весь город? ― Ли, вскинув брови и протерев сонные очи, смотрит на уже десятый кусочек с бутербродом. ― Хорошая могла получиться шутка… ― усмехается Ян. ― Но нет, ему просто было скучно. Феликс, сделав себе чашку кофе, выходит из кухни и, поняв, что присесть на диван пока что возможности нет, проходит обратно в свою комнату и умещается в кресле, откидывая голову на спинку и прикрывая глаза. На самом деле, спать с Хенджином было не так плачевно, как казалось изначально, ведь в моменты, когда Феликс ночевал у своих сестёр и братьев, те вечно лезли к нему обниматься или закидывали на того ноги, отчего Ли еле выдерживал те ночи, просто просыпаясь и не в силах больше уснуть. Этого он боялся и от Хенджина, но сейчас, осознавая, что ничего такого не происходило, мысленно выдохнул, понимая, что хотя бы сейчас у него не появилось очередной проблемы. Практически всю ночь ребята проспали отвёрнутыми друг от друга или лёжа на спине или животе. Они не желали поворачиваться и смотреть на лицо другого сквозь сон. Естественно, никто этого не контролировал, но каждый раз словно чувствовал, когда один поворачивается или начинает хотя бы вертеться, отчего просто отворачивался к стене или к краю, не желая встречаться с чужими прикрытыми очами. Феликс всё ещё боится, а Хенджину всё ещё непривычна эта тишина, поэтому, вероятно, такое, скажем так, столкновение лбами просто выбило бы мальчишек из колеи. Тихонько попивая свой кофе, Ли, находясь ещё в полусонном состоянии, просто оглядывает свою комнату, словно видит ту впервые. Как только Хван начинает ворочаться, взгляд Феликса автоматически перемещается на шум, и он видит, что тот высунул одну ногу из-под одеяла. Но вот отвести взгляда юноша уже не смог, потому что на высунутом колене красовался ещё свежий, набухший и слегка красноватый шрам, от которого было просто невозможно оторваться. Феликсу было плевать, больно ли Хенджину до сих пор, но… Такие раны просто так не приходят. Их оставляет кто-то или что-то. Из чистого интереса Феликс, продолжая попивать из чашки, просто разглядывает чужую рану, начиная гадать, как та там оказалась и за что Хван её получил. Может, обычная случайность? А может, кто-то решил излить на него свою злость? Шрамы есть у всех, но ведь всегда интересно, как они там появились, и пусть нам расскажут историю про обычное падение с велосипеда — мы ведь всё равно останемся довольны, ведь утолили своё любопытство. Вот и Феликсу хотелось его утолить. ― Дыру не прожги, ― звучит тихо бурчание, и Ли медленно переводит взгляд выше, смотря на высунутые из-под одеяла нос и растрёпанные волосы. ― Прости… ― поджимая губы, блондин опускает взгляд на чашку. ― Я разбудил? ― Ты не шумел, но твой пристальный взгляд будет похуже любого будильника, ― снова недовольна бурча, Хван медленно поднимается с кровати и плетётся в ванную. ― Доброе, ― лишь бросает краткое на открывшего глаза Чана, которого замечает, проходя мимо дивана, а после скрывается за дверью. Вероятно, спросонья Чан даже и не понял, кто с ним поздоровался, но из привычки и вежливости всё же кивнул головой и тихонько угукнул, правда, уже после того, как дверь в ванную закрылась. Примерно через полчаса ребята, наконец, смогли нормально очнуться, отчего застелили свои кровати, убрали грязную посуду и вещи, сложили продукты в холодильник, а уже только после снова собрались в зале по просьбе Чана. ― Так… ― русоволосый оглядывает мальчиков, тихо вздыхая. ― Завтра мы идём в город с Хенджином, отчего предлагаю, точнее, даже прошу: пока я буду рассказывать ему, как и где действовать, чтобы не проводить инструктаж на самой улице, набросайте на какой-нибудь лист, что завтра нужно притащить домой. Минхо, ― смотрит на рыжеволосого, ― с картой же всё хорошо? ― Да. Я обклеил её скотчем и картоном, а также прорисовал всё ручкой. Запутаться сложно. Только если сами будете что-то чёркать… Короче, не чёркайте, а аккуратно подписывайте. Её, знаете ли, делать не так легко, как кажется. Чан, усмехнувшись, кивает юноше и переводит взгляд на Хенджина. ― Так, давай расскажу и покажу, что вообще есть в рюкзаке и зачем всё это нужно. Чан, спустившись на пол, тащит к себе рюкзак и ждёт, пока юноша подсядет и начнёт его слушать. Пока ребята сидели на полу около дивана и копались в сумке, обговаривая каждую вещь или изучая карту и запоминая места, остальные решили заняться указанным делом. Точнее, только Минхо. Чонин с Феликсом пытались навязаться для помощи, но, увидев лишь краткое махание рукой и услышав недовольные отказы парня, поняли, что к нему лучше не лезть. Сам так сам. Им же легче. Рыжеволосый, усевшись на диван, начинает накидывать список нужных вещей: __________________ Зубные щётки (!!!) Шампунь и гель Спички Мыло __________________ Чонин, не желая сидеть в чужом обществе, просто одалживает у Феликса одну из книг и, пройдя на кухню и вновь заварив себе кофе, начинает читать какой-то неизвестный роман, где действия героев разворачиваются слишком шаблонно, отчего мальчишка лишь недовольно хмыкает и усмехается, но всё равно не закрывает, ведь становилось интересно, как Розэ и Уэйт сойдутся в конце. А вот Феликсу делать было нечего: книги или журналы не хотелось, с кем-то общаться ― тем более, отчего блондин, просто молча сев на свою кровать, подпирает кулаками подбородок и начинает думать, как проведёт это скучное время. Медленно ведя взглядом по комнате и вспоминая сегодняшнее утро, юноша вспомнил, как Минхо наносил на хлеб какой-то джем, отчего встрепенулся. Но его внимание привлекла не сама сладость, а баночка, откуда её доставали, ведь Ли помнит, что, пройдя на кухню, всего на секунду бросил взгляд на стеклянную вещицу, но не обратил особого внимания на её название. И только сейчас он вспомнил, что заметил китайские иероглифы, написанные на той, отчего, вскочив с места, быстро пошёл к холодильнику и, вернувшись, уселся с этой баночкой обратно. Феликс же учил китайский, а теперь даже прочесть не мог, что написано на несчастной этикетке, отчего решил достать свою тетрадь и, повторив, попробовать прочесть. Учиться он, конечно, не любил, но сейчас просто не оставалось выбора, кроме того как повторять изученный в университете материал. ― Ты чего делаешь?.. ― Минхо, войдя в комнату к блондину, останавливается у входа и устремляет взгляд на кровать, где Феликс сидит в позе лотоса, рядом лежит полупустая баночка с джемом, а перед мальчишкой находится открытая тетрадь с какими-то надписями. ― Погоди, ― лишь бросает Ли и, сгорбившись, начинает вести пальцем по алфавиту, пытаясь вспомнить буквы. ― Это какой? ― Чего? ― сдвинув брови, блондин поднимает голову на уже рядом сидящего Минхо. ― Что чего? Язык какой, спрашиваю, ― опуская взгляд, рыжеволосый начинает бегать карими очами по тетради. ― А, китайский, ― снова опуская голову, Феликс продолжает искать нужные буквы. ― Ты что, знаешь китайский? ― округляя глаза, Минхо уставляется на блондина. ― Я что, не должен знать китайский? ― с такой же манерой отвечает Феликс, усмехаясь. ― Мы с тобой в разных группах по иностранному. У вас французский, а у нас китайский. ― И ты прям понимаешь, что написано? ― Минхо, подсаживаясь ближе, заглядывает в чужую тетрадь. ― Вижу, что всё знакомое, но прочесть сложно. Давно не практиковался, ― бубнит блондин, продолжая бегать взглядом по алфавиту и сравнивать иероглифы с надписью на баночке. ― Тут вроде персики, ― прикасаясь пальцем к баночке, указывает Минхо. ― Тут… ― Ли перепроверяет всё в последний раз. ― Да. Персики, ― улыбаясь, он поднимает голову на рыжеволосого. ― То есть тебе нужно было ломать голову несколько минут, вместо того чтобы просто посмотреть на картинку? ― усмехаясь, Минхо вскидывает брови. ― Ну давай вместе сядем и будем пялиться на эти два несчастных персика, протягивая время до сна. Тут хотя бы чем-то себя занял. ― А покажи мне. ― Что? ― Феликс с удивлением смотрит на парня. ― Ну вот эти иероглифы. Мне это, по сути, неинтересно, но, как ты и говорил, хотя бы чем-нибудь себя займём. Несколько часов ребята потратили на различные занятия, протягивая время до ужина и не давая себе заскучать. Чан показывал карту Хенджину, рассказывая о каждом месте, где можно выходить, а где нельзя, а также в какое время лучше это делать. Хенджин, в свою очередь, спрашивал у Чана насчёт каждой вещицы, лежащей в рюкзаке, а староста с радостью на всё отвечал, часто улыбаясь и переспрашивая, понял ли тот. Чонин, уже невзирая на шаблонность отношений Розэ и Уэйта, взахлёб читал роман, даже не замечая, как переворачивает страницу за страницей. А Феликс с Минхо тихонько сидели в комнате и рассматривали тетрадь по китайскому языку, где юноша рассказывал о каждом правиле или исключении. Пусть Минхо этого не запомнит, но слушать и узнавать о другой культуре было невероятно интересно, а Феликсу плюс, что он смог повторить изученное. ― Ребят! ― все слышат голос Чана, отчего отрываются от своих занятий и проходят в зал. ― Может, поужинаем? ― Давайте сегодня я приготовлю, вчера Феликс был, ― Минхо бросает краткий взгляд на рядом стоящего блондина. ― Слушайте, у меня идея… ― неловко проговаривает Чонин, опираясь плечом о стену. ― У тебя? ― переспрашивает Хван, удивляясь тому, что темноволосый вообще что-то предложил, ведь обычно он что в общаге, что тут принимал решение отмалчиваться и заниматься своими делами. ― Да-да, спасибо. В общем, у вас есть планы на вечер? ― Я планировал сходить в парк аттракционов, ― серьёзно проговаривает Минхо. ― А я в кино, ― поддерживает его Хван. ― Ой-ой, шутники тут нашлись, ― саркастично улыбается Ян, слегка щурясь. ― Короче, я пока читал, увидел, что персонажи там играли в одну игру, может, и мы сыграем? Всё равно делать нечего, ― пожимает плечами юноша и отводит взгляд. ― А что за игра? ― заинтересованно спрашивает Чан. ― «Я никогда не…» ― Офигеть, в неё? ― Хван вскидывает брови. ― Нет, Хенджин, не порть безобидную игру своими пошлыми мыслями. Твои вечеринки не равны нашей ситуации, ― серьёзно смотрит на него Чонин, на что Хван, облизывая губы, лишь усмехается и поднимает руки перед собой. кометы — Даниил Ким Все, к счастью, согласились играть, но перед этим всё-таки решили поужинать. Пока Минхо готовил всё тот же рамен и закуски, Феликс и Чан вытирали со стола, а Чонин и Хенджин расхаживали по комнатам, убираясь там или протирая пыль. Как только ужин был подан, все покушали, после унесли тарелки, Чан помыл посуду, и уже через час ребята снова сидели на полу в зале, собираясь играть. ― Итак… Хенджин, может, ты начнёшь?.. У тебя опыта больше… ― неловко спрашивает Чонин. ― А ты ругался на мои тусовки, ― усмехается Хван. ― Ладно, Бог уж с этим. Так… Черноволосый, сидя в позе лотоса и опираясь локтем о колено, задумчиво сводит брови к переносице, стараясь придумать какой-то безобидный вопрос. Пусть он и строил из себя шутника, но ему всё равно было неловко сидеть вот так с ребятами и играть во что-то личное, скажем так. Ведь даже простые вопросы могут помочь узнать человека ближе, а такого им не надо. Не надо, но делать всё равно ничего не остаётся. ― Выставляйте руки, ― лишь проговаривает Хван и первым вытягивает ладонь вперёд, расправляя пальцы, где позже ребята следуют его примеру. ― Я никогда не… Не воровал в магазине. ― Хенджин… ― Ян приподнимает одну бровь. ― Ты сам сказал мне говорить первым, но не указал тематику вопросов, так что давайте, ― усмехается Хенджин и первым загибает палец, после чего видит, что только Феликс следует за ним. ― Какие правильные, ― хмыкает юноша. ― Минхо? ― Я никогда не… Не… Не уходил из дома без разрешения, ― загнув палец, он видит, как к нему присоединяются Феликс и Чан. Вероятно, всё же удавалось сбегать от бабушки. ― Ликс? ― Я… ― прикусывает губу блондин. ― Я никогда не прогуливал уроки, ― он поднимает взгляд на Хенджина, на что тот лишь саркастично отзеркаливает улыбку, загибает палец и, посмотрев на чужие руки, замечает, что Чонин и сам же Феликс повторяют за ним. ― Я никогда… ― начинает Ян. ― У меня никогда не было первой любви. ― Во-оу, он решил играть жёстче, ― усмехается Хван. ― Загибай давай, умник. А то только подковырку какую можешь сказать. ― А чего это я должен? Я сам по себе, так что ― промах, Ян Чонин, ― улыбается Хенджин, склоняясь к темноволосому. ― А вот ты, вижу, страдал по кому-то, ― опуская взгляд, констатирует юноша, видя, как Чонин загнул один палец, а после заметил ещё Чана и Минхо. ― Феликс? ― Это не моё, ― скромно отвечает Ли, на что Хенджин понимающе кивает. ― Так, ― продолжает Чан, ― я никогда не целовался, ― Бан не успевает опустить взгляд, а другие — загнуть пальцы, как его тут же перебивает Хенджин. ― Погоди-погоди, ну неинтересно же так, — проговаривает парень. — Лучше так: я никогда не целовался с человеком своего пола, ― поправляет Хенджин, смотря на старосту с хищной улыбкой, загибает палец и, опустив взгляд, видит, как загнули только Чонин и Минхо. ― У-у, серьёзно. ― Да молчи ты, вот везде свои пять копеек вставишь. Серьёзно, Хван, ты как баба на базаре, ― старается серьёзно говорить рыжеволосый, но всё равно кратко усмехается, на что Хенджин лишь шире улыбается. ― Итак, ― продолжает Хенджин, ― раз уж решили играть так… ― усмехается парень. ― Я никогда не занимался сексом, ― следом загибает палец, но видит, что, кроме Чана, за ним никто не последовал, отчего поднимает вопросительный взгляд. ― Вы… Так… Ладно, я уточню: учитываются оба пола, ― с небольшой усмешкой, но всё с тем же вопросом во взгляде юноша снова смотрит на руки и видит, как Минхо загнул палец. ― Даже спрашивать не буду, ― улыбается парень, облизывая губы. ― Чан? ― Меня никогда не били. Неважно кто, ― Бан не рискует поднять взгляда, но видит, как Хенджин загибает последний палец, а за ним следует Феликс. ― Меня… ― продолжает блондин. ― Меня никогда не пытались изнасиловать, ― он сам не понимает, зачем спросил такое, но, вероятно, уже ушедшая бабушка сидела позади мальчишки и на ухо шептала ему что-то подобное, желая вывести этих отвратительных детей на чистую воду. Но сам Феликс не загибает палец и видит, что, к счастью, его не загнул никто другой. ― А… ― тихо прокашливается Чонин. ― А отец или дядя считаются?.. ― так же тихо спрашивает мальчик, на что ребята, медленно подняв головы, округляют глаза и молча смотрят на него. ― Д-да… ― практически шепчет Минхо, сглатывая. ― А, хорошо, ― кивает Чонин и снова опускает взгляд на чужие руки. ― А ты… ― Минхо видит, что Ян не загнул свой палец, но эти слова его до ужаса напугали и одновременно заинтересовали. ― Ты не собираешься загнуть?.. ― осторожно спрашивает, поднимая взгляд на парня. ― Я? А, нет, я просто поинтересовался, мало ли чего у кого, ― легко отвечает Чонин, улыбаясь и пожимая плечами. ― Чонин! Блять, да иди ты нахер с такими вопросами! ― начинает чуть ли не кричать Минхо, недовольно смотря на темноволосого. ― Пиздец, дурак… ― выдыхает Ли, прикрывая глаза. ― Так, я, если что, все пальцы загнул, ― прерывая неловкую тишину, Хенджин поднимает кулак вверх, демонстрируя свои слова. ― Что в этом случае? ― Давай чуть подождём, нужен второй человек, ― отвечает Ян, а Хван лишь опускает взгляд и видит, что с четырьмя загнутыми остались лишь Феликс и Минхо. ― Я никогда не… ― продолжает рыжеволосый. ― Никогда не хотел умереть, ― неловко поджимая губы, Ли опускает взгляд и видит, что из всех ребят загнул палец только Феликс, но спрашивать ничего не стал. Не его это дело. А вот Чонин и Хенджин лишь переглянулись, словно одновременно вспоминая слова Феликса о спокойном сне и отдыхе. ― Так, второй человек нашёлся, ― уже в открытую Хван смотрит на Чонина, а тот начинает тушеваться, уводя взгляд и прикусывая нижнюю губу. ― Чонин? ― Ну… Короче, в той книге было такое правило: если два человека доходят до загнутых пальцев, то они… Боже, они обязаны поцеловаться, ― громко выдыхая, Чонин прикрывает глаза. ― Вероятно, автор книги специально сделал так, чтобы главные персонажи проиграли или выиграли, чтобы после сблизить их благодаря такому «наказанию». Чонин всё ещё не поднимает голову, а Хенджин медленно переводит взгляд на уже смотрящего Феликса. ― Я не собираюсь с тобой целоваться, ― в небольшом страхе проговаривает Ли, сдвигая брови к переносице и сжимая свои колени. А вот Хенджин в первые несколько секунд отчего-то решает отмолчаться. Ему ведь тоже нужно сказать, что делать этого он не хочет, но… Лишь на секунду метнув взгляд на чужие губы, черноволосый просто представляет, как прикасается к ним, и… Он сам не понимает, что чувствовать. Если бы ему об этом не сказали, он бы, вероятно, и в жизни бы не подумал о том, что ему захочется поцеловать кого-то из ребят, но ему ведь сказали. Так громко, чётко, и даже указали на того, с кем это нужно сделать. Но лишь проговорённое вслух заставило представить это и теперь просто не давало покоя. У Хенджина не было открытого желания целовать Феликса, но лишь одно представление посылало какие-то неизвестные чувства, в которых юноша сам не мог разобраться. Он этого хотел? Определённо нет. Он хочет этого конкретно от Феликса? Тоже нет. Тормошит ли этого его мозг, даже не объясняя причин? Точно да. Хван сам не понимал, что ему чувствовать, ведь даже если другим он скажет «нет», то себе, вероятно, так чётко и свободно не сможет этого проговорить, ведь та маленькая мысль, что кружит и бьётся о стенки черепной коробки, просто не позволяет взять эти три буквы и поставить вместе. Она летает и словно говорит: «А вдруг ― да? Хенджин, а что будет, если поцелуешь? Не интересно, как он целуется, Хенджин?» И Хван готов доказывать то, что ему не интересно и не хочется, но она отчего-то не улетает, да и, кажется, ей вообще плевать на все эти отговорки и отрицания. Она просто продолжает летать и подкидывать различные мысли. ― Ага, я тоже не собираюсь, ― не так чётко и громко, но Хенджин тоже отвечает парню, правда даже на того не смотря. Он лишь поднимается с места и перемещается на диван, садясь прямо позади Чана. Честно, теперь он был даже рад, что свою игру он закончил, потому что его голова начала болеть, а мысли просто мешаться, не давая расслабиться. Тихонько вздохнув, юноша просто притягивает колени к груди и, поставив на них подбородок, начинает осматривать ребят, всё ещё сидящих в кругу: Чонин сидел напротив, практически в середине самой комнаты, на коврике, Чан сидел около дивана, опираясь о тот спиной, и его затылок находился перед голенями Хвана, Минхо был справа от Чана, так же упираясь спиной в другую часть дивана, ведь тот был положением буквы «г», а рядом с Минхо… Феликс. Тот, с кем нужно было целоваться. Он даже не смотрел, ему не было так же неловко и неуютно. Возможно, он даже и не думал о предложении Чонина, за что Хенджину, честно признаться, стало даже немного обидно. Его эго задето. Не было ещё тех, кто не хотел бы целоваться с Хенджином, а тут он. Ему плевать, а Хенджину… Ему вроде тоже плевать, ведь целоваться они не должны, но всё равно обидно отчего-то. Хоть бы для виду показал бы своё смущение или страх. Но, честно признаться, Феликс действительно даже не думал об этом. Нет, точнее даже не так: Феликс начинал думать, но страшные слова бабушки били по его голове, словно кувалдой, отчего юноша в страхе просто отбросил эти мысли и не стал даже пытаться что-то представить или сказать себе чёткий ответ. Ведь Хенджин — тусовщик, он целовал многих, а также занимался с ними сексом, а вдруг Хенджин не остановится, а вдруг перейдёт границу и не захочет отходить, а вдруг Хенджин изнасилует? Феликсу такого не надо, а бабушке Феликса и подавно. «С тобой будет так же, так и знай!» ― Так, я продолжу, ― прерывает чужие мысли Чан, сам того не ведая. ― Я никогда не хотел узнать чей-то секрет, ― из оставшейся троицы загибает палец только Чонин. ― Что ж, ― усмехается Чан, ― походу, я скоро проиграю или выиграю, ― улыбается шире, смотря на четыре загнутых пальца Яна и Ли. ― Я… ― продолжает Чонин. ― Я не желаю молчать о своей самой большой боли или страхе, ― загибая палец, Ян видит, как за ним следуют Чан и Минхо, автоматически выходя из игры. Если бы Феликс с Хенджином играли, то они бы обязательно тоже загнули пальцы, но… Это же действительно забавно, не правда ли? Каждый мальчик молчит о своём секрете, но суть в том, что их секреты одинаковы, пусть по содержанию различаются. Они хранят в себе детские страхи и скрытое даже для самих себя нежелание расставаться с этими ребятами, и именно это даёт ту самую забаву, от которой на лице появляется горькая улыбка. Разбитые, напуганные, не знающие, что такое тепло или любовь, не имеющие понятия о дружбе, но всё равно, пусть и через страх и отрицание, наслаждающиеся этим времяпрепровождением… Эти дети забавны ровно настолько же, насколько разбиты и потеряны. ― Хенджин, ― Минхо, поджимая губы, поднимает голову на парня, ― а какие секреты для тебя слишком личны? Хенджин, сдвигая брови к переносице, медленно поворачивает голову на рыжеволосого и непонимающе смотрит на того, чувствуя, как внутри уже начинает что-то разгораться. Он давно не принимал таблетки, отчего сейчас любая мелочь, а тем более такая, как хотя бы косвенное влезание в его личную жизнь, могла просто сорвать последнюю нить выдержки. Но он понимает, что парень ничего плохого не сказал, поэтому, сжимая кулак, лежащий за его бедром, чтобы никто не видел, Хенджин сглатывает и максимально спокойно проговаривает: ― Прости? ― Секреты. Какой секрет ты никому не расскажешь? ― а вот Минхо, видимо, где-то потерял свою голову, отчего начал даже усмехаться, спрашивая такое. ― Просто… ― замолкает Ли, опуская взгляд и облизывая губы. ― Что просто, Минхо? ― уже процеживая сквозь зубы, говорит Хван, напрягая все мышцы в теле, сдерживаясь. Минхо выводит, а Хенджину держаться всё тяжелее. ― Когда ты переодевался, то я заметил одну вещь… У тебя шрам на спине. Не помню, большой ли, но… Просто мне интересно… ― Что тебе интересно? Интересно лезть в чужую жизнь и ковырять дыры в чужом прошлом? Что тебе интересно, Минхо? Своей жизнью недоволен, вот и лезешь в чужую? ― он уже сам не замечает, как начинает повышать тон в голосе, а смотреть всё с большей яростью и ненавистью. ― Эй, успокойся. Это простой вопрос, ― поднимая руки, усмехается Минхо. ― Засунь себе этот вопрос знаешь куда? Не лезь, блять, в чужую жизнь. С какого хера тебе вообще стало это интересно? Какого чёрта ты лезешь?! ― уже вставая с дивана, Хван злобно смотрит сверху вниз на ничего не понимающего Ли и сжимает кулаки, стискивая челюсти. ― Хенджин, ― встаёт с места Минхо, ― я спрашивал это не чтобы насолить или разозлить. Давай угомонись уже и не быкуй. Ничего плохого в вопросе не было, ― Минхо злости не чувствует, особенно такой, как у Хенджина, но вот подступающее недовольство явно ощущает. ― А ты мне не указывай. Лучше за собой смотри и не лезь, сука, в чужие дела, ― Хенджин делает шаг вперёд, тяжело дыша. ― Хван, угомонись, ― переходит на тон выше. ― Какого хрена ты завёлся? ― Если бы ты не открывал свой рот, где не нужно, я бы не заводился. Давай мы лучше у тебя спросим, почему постоянно смотришь на всех, словно на… На каких-то родных? Я понимаю, мы не братья или друзья, но твой взгляд… Почему он такой, Минхо? Почему выглядит так, словно тебе здесь хорошо и ты начинаешь ощущать какой-то комфорт? ― и Хенджин не останавливается. Вероятно, в обычный день, принимая таблетки, он бы понял, что и Минхо не хотел ничего плохого, и сам Хван не начал бы катить такую тяжёлую и слишком личную бочку, но… Он же уже не контролирует это. ― Давай-ка ты рот прикрой. У меня был вопрос ради интереса, а у тебя… ― В жопу себе сунь свой интерес! ― и Хенджин, сам того не осознавая, просто толкает юношу в плечи, начиная наступать. ― Так, а ну успокоились! ― Чан, подрываясь с места, резко перехватывает Хенджина, а Феликс подскакивает сзади к Минхо, отводя того в сторону. ― А вот это ты зря… ― усмехается рыжеволосый, облизывая губы. ― Нашего мальчика обидели в детстве, отчего ему тяжело вспоминать это? ― Ли не принимает таблеток, но и за языком, судя по всему, следить не может. ― Ну ты и сука! ― резко вырываясь от Чана, Хван заносит кулак и бьёт прямо по лицу Минхо, отчего тот слегка отшатывается, не в силах увернуться, потому что руки Феликса всё ещё держали его тело. ― Да какого хера?! ― начинает психовать Ли, резко толкая юношу в грудь, отчего тот словно звереет, бросаясь на Минхо. Повалив рыжеволосого на пол, Хенджин пару раз бьёт парня по лицу, а Минхо лишь одной рукой пытается укрыться от ударов, пока второй сжимает чужой бок, желая причинить хотя бы какую-то боль. Но от этого прикосновения Хенджин же не чувствует боли, в нем растёт ещё большая ярость и злость, ведь трогают его там, где хлестал кнутом или бил палками отец. Ведь трогают его везде, где, опять же, лупил пьяный отец, рождая в сыне злость и ненависть. Разжигая ещё не созревшие проблемы с агрессией и выводя их наружу. ― Блять, да успокойтесь! Хенджин! ― Феликс и Чан резко подлетают к парню и, схватив того за руки и спину, оттаскивают назад, а Чонин подбегает к Минхо, начиная перехватывать его руки. ― Да отпустите меня, блять! Не трогайте! ― ему ведь больно. Шрамы давно зажили, но ему так больно и страшно. Это не отец, но его всё равно трогают там, где нельзя, там, где трогал он. Ему нужно просто успокоиться и сделать так, чтобы его не касались, но проблема в том, что успокоиться сейчас крайне тяжело из-за льющейся через края ярости, ведь он хочет убить Минхо, отчего и его не отпускают. Сейчас Хенджин просто в безвыходном положении, где действия и решения просто бегут по кругу. ― Феликс, этого в душ, блять! Чонин, этого в комнату! Растащите их! ― рычит Чан, и под крики черноволосого они с Ли тащат парня в ванную комнату. ― Сиди, блять, тут! Если сделаешь что-то с Феликсом, я тебя убью, ― процеживает Бан, как только засовывает Хенджина в душевую кабинку и, взяв шланг, включает холодную воду. ― Феликс… ― Иди. Я попробую. Если что ― позову. Чан, кивнув, убегает из комнаты, а Феликс, держа шланг в руках, просто поворачивается на черноволосого и видит его яростный взгляд. ― Тебя никто не трогает, так что сейчас нет смысла меня убивать, ― старается говорить спокойно, но чувствует, как внутри всё трусится. Ведь страшно, ведь бабушка права. ― Если хоть подойдёшь… ― Не подойду. Жить ещё хочется, как-никак, но освежиться тебе не помешает, ― юноша просто направляет насадку шланга в сторону Хвана и видит, как тот начинает подгибать колени и закрываться руками. ― Всё, хватит! Я понял! Прекрати! Но Феликс не останавливается. Этой злостью буквально воняет на всю душевую, отчего он понимает, что это лишь чужая ложь. Если сейчас Хенджин не успокоится, то в городе станет на один труп больше. ― Феликс, блять! ― спустя несколько минут Ли слышит ещё один крик, но в котором уже нет такой ярости. Злость ― определённо, но она не убийственна, отчего блондин понимает, что сейчас действительно можно остановиться. ― Лучше? ― выключая кран, Ли слегка недовольно смотрит на черноволосого. ― Да идите вы, помощники сраные. У одного язык без костей, а у других методы садистские, ― выдыхая, Хван поднимает голову и недовольно всплёскивает руками, сбивая с тех воду. ― Если бы мы тебя сейчас не успокоили, то садистом стал бы ты, так что не возмущайся. ― Феликс… ― процеживает Хенджин, поднимая на того недовольный взгляд и чувствуя, что этот диалог снова выводит его из себя. ― Всё, молчу. Вылезай давай, и пошли спать. Хватит с вас игр на сегодня. Молча выйдя из ванной, Ли видит, как на уже расстеленном диване лежит Минхо, отвернувшись к стене. Прикусив губу, он слышит, как со стороны кухни идут непонятные шумы, отчего тихонько проходит туда. ― Ну как он? ― завидев Чана с Чонином, Феликс, сложив руки на груди, опирается о стену. ― Да он-то нормально… ― вздыхает Чонин, складывая в холодильник продукты, которые забыли убрать ещё при готовке. ― Губа разбита и на скуле ссадина, а так да, нормально, ― опуская голову, Чан поджимает губы. ― Вы… ― Я спать, ― словно специально Хенджин, проходя мимо дивана, говорит громче обычного, а после проходит в комнату и хлопает дверью. ― Боже… ― тихо вздыхает Феликс, прикрывая глаза и потирая пальцами переносицу. ― Всем… ― Чонин присаживается рядом с Чаном и оглядывает ребят. ― Всем ведь интересно, почему это случилось, верно? ― чуть ли не шепчет Ян и видит неловкие опускания взгляда или головы. ― Да… Всем… Будем ли мы говорить об этом? ― А нам нужно? ― Чан поднимает голову и смотрит на темноволосого. ― А нам не нужно… ― пусть интерес горел во всех, но это не их близкие люди, чтобы обсуждать их проблемы или же просто сплетничать. Таким образом они могут сблизиться как между собой, так и с ними, ведь обсуждение… Каким бы плохим оно не было, но оно всё равно сближает тех, кто обсуждает, с теми, кого обсуждают. ― Ладно, пойду я. Чонин? ― Феликс, не успев выйти из кухни, поворачивает голову в сторону парня. ― Посижу ещё, пока что не хочу туда возвращаться. Злостью и психами воняет, ― скорчившись, отвечает Ян, а Феликс лишь кивает. Paralyzed — NF Ему, на самом деле, на эту вонь абсолютно всё равно, ведь, можно сказать, он уже привык к ней. Бабушка после своей смерти чуть ли не всё время ходит за ним по пятам, а когда подходит слишком близко, чтобы шепнуть чего-нибудь противного, то от неё разит той самой злостью, болью и страхом до помутнения в сознании, так что психи какого-то ребёнка ему точно ничего плохого не сделают. Сходив в душ, через минут семь или десять Феликс возвращается в комнату и снова на ощупь ложится на кровать, только вот, желая переползти через Хенджина, не находит чужое тело и понимает, что Хван спит у стены. ― Вот же чёрт… ― шепчет блондин, ложась на край. ― Моё же место… ― продолжает недовольно бурчать, отворачиваясь от парня. ― Если так хочешь, можем поменяться, ― монотонно отвечает Хван, говоря в стену, отчего Феликс слегка дёргается, ведь считал, что тот уже давно спит. ― Да лежи уже, толку от этих мест. ― Даже не спросишь? ― А надо? ― Мне нет, а тебе? ― Мне уж тем более, ― лжёт блондин. Потому что ранее, стоя под тёплыми каплями воды, Феликс, вспоминая произошедшее, начал обдумывать слова Минхо о шраме Хенджина на спине, а потом до него дошло, что ещё один он видел сегодня утром на колене юноши. Если обычное разбитое колено просто поселило в нём небольшой вопрос, то слова о шраме на спине и злость Хвана после обычного вопроса разбудили в блондине настоящий интерес, ведь… А вдруг кому-то тоже больно, как Феликсу? Вдруг не его одного мучали в детстве? А вдруг кому-то даже больнее? А как ему делали больно? А за что? А ему тоже причиняли боль из-за своей больной головы, или это ребёнок сам виноват? Вдруг Хенджин не зло? Вдруг его просто сделали злом? Или… ― Ты слишком громко думаешь, ― уже нервозно проговаривает черноволосый. ― Я уснуть не могу из-за энергетики, которая буквально бьёт меня по позвонкам и голове. ― Ты злой? ― просто вырывается у Феликса, но исправиться он почему-то не спешит. ― Чего? ― Ну… Ты злой? ― А ты странный? ― Феликс не отвечает. ― Видишь, наши вопросы звучат как утверждения, поэтому мы открыто можем понять, о чём сейчас думает человек, ― почти усмехается Хван. ― И да, Феликс, я злой. Зло во плоти. Такое покорёженное и избитое временем, так что не подходи ко мне, чтобы не подхватить эту злость и не стать таким же. ― Ты сам решил быть злым? ― и уже неизвестно, кто говорил с Хенджином в этот момент: Феликс или его бабушка, желая спросить у своих прошлых обидчиков, почему те злые дети стали такими и почему сделали подобное с ней. ― Не всё суждено решать только нам, Феликс. Иногда приходится подчиняться. ― А если бы у тебя был выбор? ― всё так же не поворачиваясь, спрашивает блондин. ― Выбор… Быть злым или нет? ― усмехается Хенджин. ― Думаю, для меня так даже безопаснее. Так меня никто не тронет, или я смогу постоять за себя. ― А если убьёшь кого? ― Значит, сами виноваты. Не стоило им лезть. ― А ты… ― Почему? ― Что? ― уже поворачивая голову, Ли смотрит через плечо на чужую спину. ― Почему тебе всё так интересно? ― интересно его бабушке, Хенджин. Не мучай мальчишку. ― Мне… ― и ведь он не знает, потому что ему не интересно. ― Просто я впервые встречаю настолько закрытого и не желающего спасения человека… Мне… Мне просто интересно: если бы у вас был выбор, вы бы избавились от этой черты? Чтобы… Чтобы, например, с кем-то подружиться или кого-то полюбить, ― уже поворачиваясь, Ли смотрит на чужую широкую спину. ― А если бы у тебя была возможность спать нормально, чтобы чувствовать себя счастливым и здоровым и впоследствии тоже с кем-то подружиться или кого-то полюбить, пошёл бы ты на это, Феликс? ― блондин медленно опускает взгляд. Он вроде мог сказать «да» без раздумий, но что-то всё же заставило его задуматься об этих словах. ― Вот именно, Феликс… Ты не знаешь, будет ли тебе хорошо, если ты начнёшь спать. Не знаешь, будут ли у тебя друзья или любовь, потому что ты счастлив и здоров. Ты ничего не знаешь, и из-за этого незнания очень страшно чем-то рисковать и жертвовать. Когда ты болен, то, как бы грустно это ни звучало, ты прописываешь себе жизнь, учитывая эту болезнь и её особенности, и знаешь, как поступать в том или ином случае, или почему случаются различные вещи, но… А как жить, если жизнь изменят? Строить её заново? Ну, хорошо. Только вот в чём забава, Феликс, ― Хенджин поворачивается к парню, смотря на его светлую макушку, ― если, будучи больным, ты знаешь, как пойдёт твоя жизнь и что она точно не изменится, а если даже изменится в худшую сторону, то ты будешь готов, ведь, во-первых, наполовину ты уже избит, а во-вторых, тебе просто нужно принять это как ещё одну болезнь, с чем справляться ты уже научился, то будучи здоровым… Облизывает губы, прикусывая нижнюю. ― Ведь здоровые люди всегда надеются на всё самое лучшее, и как только в их жизни происходит что-то плохое, то это ломает их и заставляет волноваться. Как бы смешно это ни звучало, больные люди адаптированнее и сильнее здоровых. Мы, скажем так, проходим круги ада, уже свободно называя его домом, потому что привыкли постоянно получать пинки под зад и оплеухи, а эти здоровые слабые детишки… Они же привыкли жить в сказках и цветах, привыкли целовать разбитые колени и надеяться на чужую помощь. Так что, Феликс, уверен: пусть мы и понимаем, что наши болезни отвратительны и в буквальном смысле убийственны, но мы хотя бы готовы к этому и не бьёмся в переживаниях и страхах, а просто принимаем это, не драматизируя. ― Убийственны? ― Ли поднимает голову и, пусть видит лишь очертания, но словно по догадке смотрит в чужие глаза. ― Ты умрёшь если не от стресса и вечной износки организма, то от стремительно падающего веса, хотя, по сути, тут всё связано, а вот я… Да я же отбитый, ― усмехается Хван. ― Хотя бы один прокол в мою сторону от другого человека, и я же не сдержусь. А если там не будет никого другого, то я просто не смогу остановиться. Я просто убью, или потом убьют меня, или посадят в тюрьму и убьют уже там, ведь все тюремщики какие? Злые, желающие насолить или подначить, а какой я? Я ведусь на всё это и не сдерживаюсь. Вот так в один день меня просто либо истерзают заточками, либо добьют охранники. Феликс не решается что-то ответить, потому что… Он вроде понимал, что может умереть, но, к сожалению, порой одного понимания недостаточно для того, чтобы осознать и признать всё в полной мере. Чаще всего это приходит тогда, когда нам это говорит другой человек, ведь… Если он думает так же, как и я, то моя проблема действительно существенна и плоха? Она действительно вообще существует? Мне всё не казалось? Я не придумал? И когда ты слышишь чужие слова, отзеркаленные от твоих мыслей, то вот тогда и приходит полное осознание и понимание происходящего, тогда и… Тогда и Феликс может действительно умереть. И самое забавное, что мальчишку убьют не те злые люди, о которых вечно твердила бабушка, а, чёрт возьми, он сам. Сам убьёт себя, даже не жалея. Хенджин не получил какого-либо ответа, но, как только почувствовал, что в воздухе снова завоняло этой напряжностью, понял, что мальчишка всё услышал и начал раздумывать, отчего снова отвернулся и прикрыл глаза, чувствуя чужой взгляд, бегущий по каждому позвонку. Теперь он даже не понимал, чего ему бояться сильнее: монстра, выдирающего эти позвонки, или ребёнка, просто скользящего по ним глазами.