see u next fall

🌱 Чанбин протягивает ему руку — так, словно всего секунду назад не выблевал собственное сердце, просит встать. Старшему незачем отказывать, а холодные ладони оказываются неожиданно равными, и ноги сами подгибаются, чтобы Бан соскользнул с кровати, нетвёрдо прижимаясь стопами к земле. Холод жжёт красные ноги, липкий линолеум царапает неясными выступами, но Чан не обращает внимания, подавая вторую ладонь. — Ты когда-нибудь танцевал вальс? — лишь тень игривости проскакивает на бледном лице, и уголок белых клыков мелькает меж губ. — Нет, — старший мотает головой для убедительности, и густая чёлка облаком падает на его лоб, вынуждая Бана поправить её, колючую от сухости спутавшихся нитей. — Тогда я буду вести, — отрезает брюнет, сжимая тонкое запястье, чтобы положить его на своё плечо, и глядя себе под ноги, чтобы объяснить. — Поставь сюда ногу. Да, выпрями. Теперь посмотри на меня. И Бан смотрит, не может сопротивляться, хотя боится, что сделает что-то не так. Некомфортно до ужаса. Волнение прокатывается по спине морозными мурашками, но Чанбин смотрит застывшим, успокаивающе спокойным взглядом. В мгле ночи изображение перед глазами тает, растворяется; ломается, проваливается глянцевая корочка чёрных очей, и те перестают сиять, мутнеют, поглощая каждое движение старшего. Чан чувствует, как лёд под ним трещит, словно плёнка ходуном ходит. Щёки горят так, что даже неудобно, а желанный ветерок не появляется от лёгких движений. — Сделай шаг вправо, — старший думает так усиленно, разжимает горячие пальцы на его плече — опирается только на себя, напрягаясь всем телом. — Не бойся. Бан вдыхает глубже, резким толчком подаваясь вправо, но Чанбин тормозит медленным покачиванием головы: — Расслабься. — У меня не получается, — всё тело деревенеет в ожидании неудачи, тошнота подходит к горлу, а беспричинная обида заставляет нахмуриться. Так неожиданно очевидно и по-детски. — Всё нормально. Голос Со не выражает эмоций, но его сильные руки перехватывают покрепче контроль над старшим: сжимает бок, поглаживает большим пальцем его ладонь, и мягко толкает сам, вслух считая движения. Второй шаг даётся легче всего на каплю, а третий оказывается самым удачным. Чанбин держит его руку, сминает талию, не ругает равнодушным взглядом — Бан дрожит почти ощутимо. С ним легко. Легче, чем с кем-либо. Со улыбается. Чан ощущает эту улыбку всем телом, теплом по коже и холодом под ней, чувствует ту непривычную лёгкость в тяжёлой тишине ночи. Давно стиснули их глотки руки полночи, заставляя общаться одними губами, ритмом вдохов, что быстро сбивается в круге ленивых движений. В комнате мало простора, и Бан даже рад, что то и дело натыкается на шкаф, на углы кровати, с беззвучным смешком прижимается к брюнету ближе, снова путаясь в его ногах. Чанбин не знает, что одноклассник по своей же воле запутался в нём самом, слился в тёплом порыве объятий. С Чанбином не весело. Он не шутит, Бан даже не знает, есть ли у него чувство юмора. Чанбин не жалеет его, не тешит жалкое самолюбие поддержкой и не складывает домиком темные брови, сочувствуя. Чанбин не отвечает на его чувства, он, кажется, вообще ничего не испытывает, и Чан останавливается резко, вклиниваясь твёрдым шагом между чанбиновых ног, чтобы встать на ноги крепче и выскользнуть из хватки. Сжать Со в руках, обнять тёмную футболку, нырнув ладонями под чужие руки, попросить чего-то мертвым молчанием. Чанбин не обманывает его надежд. Не даёт мечтать, удерживая на земле, и не пускает в личный ад, сжимая капюшон его толстовки. На часах не поздно и не рано, самая угольная минута, и родители Со спят, поэтому они разговаривают одними губами. Крис прижимается ими к чужой шее, когда брюнет обнимает его в ответ, накрывает плечи, пряча от всего мира. — Пусти, — просит Бан шёпотом, когда обе руки его слабнут, разжимаются синхронно, повисая вдоль нежного тела. Но брюнет не отпускает, не даёт уйти. Не в эту секунду. Чану срочно нужны бинты для сердца. Заранее. Чанбин заставляет поднять голову, сам заглядывает блондину в глаза, будто он нем, молвит одним взглядом, ждёт, когда Чан поймёт его. Не получается. Крис хочет его поцеловать до глупого отчаянно, от одной мысли дрожит, вертит её в голове, пока та не вспенится и не зальёт его глотку, не позволяя выдать ни слова, и та наконец достигает своего апогея, когда Чан зеркалит друга — стискивает зубы, чтобы не захлебнуться. Чанбин влюбился. Яркое предположение ослепляет, горит под веками зелёным огнём, заставляет Бана раскрыть в изумлении грустные глаза. Чанбин тянется к нему, бездумным взглядом бегая по худому лицу. Чан только сейчас чувствует, как стучит чужое сердце под слоем кожи, не успевает среагировать — так и замирает, слушая шум в ушах. Слабые руки сжимают футболку на спине. Пахнет палёным в горячих объятиях, мурашки холода бегут по шее, по бёдрам, Бан не чувствует ног. С Чанбином не одиноко. Чанбин курит те же сигареты, что и отец; блондин почти чувствует солёность его губ. И кажется, что диалог мёртвых душ оборвётся, только прикоснись губами, потому что оба не знают, что хотят друг другу доказать, но словами всё равно ничего не смогут выразить. Они не разговаривают не по тому случаю, что сказать нечего и общих интересов не хватает, а из потребности не потерять связывающую их нить загадочности, не надломить тонкий лёд взаимности резкими фразами, которых оба не умеют подбирать, и растворить в голове остатки тайн. Чанбин был создан для Чана, и Бан с удовольствием примет этот крест, ответив на каменные объятия. Чанбин не примет. Первые слёзы мочат щёки Чана, и тот находит лучшим сразу отпрянуть, чтобы вытереть их дрожащими пальцами и взволнованно поинтересоваться. Лёгкий тремор даёт знать об искреннем восторге, а поцелуя не случается. — Это самое паршивое чувство в моей жизни, — отрезает шёпотом брюнет, роняя голову на чужое плечо. У Со в глазах впервые откровение — остывшая боль и накопившееся разочарование. Бан не знает, нужно ли ему их растопить.