Волчья ягода

Замок с лязгом упал на землю. Для того, чтобы сбить ненавистную дужку понадобилось по меньшей мере два раза поднимать валун в воздух. Весь мир рассыпался песком, чтобы под закрытыми веками явить темноту, но Том не поддавался телу. Он цеплянся за сознание, почти на яву ощущая край. Секунда помешательства, и сорвешься вниз, в неизвестность. Какая-то его отделившаяся часть, не чувствуя боли, шептала на ухо змеем-искусителем: «Посмотри, как ты жалок. И это твои ноги? Те, что предали тебя? Да, так и есть. А эти грязные трясущиеся руки, тоже ты? Жалкое зрелище. Вот умора будет, когда те двое упыря вернуться. Посмотрят сначала на открытую клетку, а потом на тебя, не способного встать, и рассмеются. И прощай волшебный мир, здравствуйте промытые мозги.» Временами ода ненависти к себе самому меняла хозяина голоса. Теперь, из темноты собственного разума грязью его полевала невесть откуда взявшаяся миссис Коул: «Мерзкий щенок! Только посмотрите, как вымазался! Вот и ходи теперь, как трубочист, пусть ребята посмеются. Куда ходил? Магии захотелось, а по зубам? Видите-ли, он волшебник. Не волшебник ты, а больной. Излечит тебя церковь с молитвами и святая вода. А если не поможет, то врачи. Тебе понравится в дурдоме, там каждый третий волшебник. После пары процедурок станешь послушным и ласковым. Ложку заново научим держать, а остальное само. И может тогда ты поймёшь, что твоё место здесь, а не в эфемерном волшебном мире. Здесь с нами, с голодом и обносками. И ты такой же, как мы, и тебе не деться никуда от нас, на веки вечные! " Старуха в голове надрывалась и надрывалась. Желудок не выдержал и больнючими спазмами вытолкнул вверх по пищеводу обжигающюю желчь. Он будто выплюнул кусок отравленного яблока, и сознание ненадолго прояснилось. Нельзя оставаться здесь. Он не отдаст этот день бандитам, не позволит отрезать себе крылья. Сегодня он обрёл уверенность в том, что ему есть место, и это место не приют. И никто не вправе лишить его этого. * * * С каждым пройденным магазином Джерри становился угрюмее и угрюмее. Нарисованный Том немножко размазался по краям. Хамовитые взрослые выхватывали рисунок из рук, чтобы рассмотреть чёрно-белого мальчика поближе, или проходили мимо, задаваясь вопросом: «Как грязь под ногами научилась говорить?» Эми молчала, понимая чужое удрученное состояние. После очередной барахолки, где о Томе никогда не слышали, она ободряюще хлопала по плечу. И в чужих глазах читалось утешение. Как бы без слов, телепатически, она говорила, мол, ничего. Найдётся твой Том рано или поздно, никуда не денется. И Джерри верил этой странной девочке. Поднимал голову и шёл дальше, даже когда на закате Лондон окрасился в багряные цвета. Тогда-то они вовремя перехватили женщину, уже закрывавшую дверь на ключ. — Извините, вы не видели этого мальчика? Владелица магазина торопливо обернулась на них и поправила сбившиеся на нос очки. — Не уж-то опять ребёночка потеряли? Беда, беда! — сердобольная дама схватилась за сердце и заохала. — Этот, мхм, ребёночек просто загулялся, — поспешил успокоить её Джерри, пока ту не хватил сердечный приступ. — Да, этот неблагодарный, бессердечный, жестокий ребёночек забыл о своих друзьях! Поймите, мэм, вам крупно повезло, если за сегодня ваши глаза не видели этого… Ой! Эми схватилась двумя руками за горящий от щелбана лоб. Джерри, для пущей убедительности, шикнул на неё, чтобы не запугивала и так пугливого возможного свидетеля. — Хм, — женщина склонилась над листком. Её голова клонилась то к одному плечу, то к другому, будто перед её носом не детские каракули, а произведение искусства. — Да, был такой. Какие прекрассные три слова, небрежно брошенные чужим человеком! В моменте необъятное и со следами усталости лицо сделалось милым и родным. Занемевшая рука с рисунком опустилась вдоль туловища, и Джерри сдержал душевный порыв обнять эту чудесную женщину. — Вы видели, куда он пошёл? , —запинающимся от волнения голосом спросил он. «Пожалуйста, скажи да!». — Я подметала крыльцо, — продолжила она, как ни в чем не бывало, — и тут этот мальчик налетел на меня, как вихрь. Чудом со ступеней не свалилась, а косточки у меня хрупкие. В прошлом году на гололёде поскальзнулась. Ходила месяц, а потом врач посмотрел и сказал — трещина! — Это всё замечательно, — вставила свои пять копеек Эми. — Но куда он так торопился вы знаете? — Да улепетывал вперёд по улице, мне то откуда знать. Он меня как пихнул, так я и в магазин зашла успокоиться, чаю попить. Мне грубияны безразличны, знаете ли. — Ладненько, хорошего вам дня! — пропела Эми, толкая Джерри в спину. — И больше молока пейте! Эми весело, в припрыжку поскакала вперёд. Джерри неловко распрощался с разговорчивой дамой, плаблагодарил за сотрудничество, и поспешил за ней следом. Дырявые ботинки звонко шлепали по мощенному камнем тротуару. Мимо, в метре от него пронёсся красный тролейбус, подстать уходящему за горизонт солнышку. От всего этого сделалось по-особенному тоскливо. Том сейчас не известно где, но мысль, что друг стоит где-нибудь на другом конце города и тоже смотрит на закат утешала. Окрик Эми вывел из раздумий, заставил прибавить ходу. Так они и пронеслись мимо паба, оставляя странное здание без новых гостей в ожидании ночи. * * * Ах, Том продал бы целый мир, чтоб увидеть хотябы один солнечный лучик, но то несбыточные мечты. Куда важнее сейчас разобраться с дрянной цепью и вырваться на волю. Так и обстояли его дела, пока отчаяние топило понемногу, как вода заполняет трюм потонувшего коробля. Его кандалы никак не реагировали на силу ни физическую, ни магическую. От любого воздействия от ненавистных звений взметались столпы голубых искр, обжигающих лицо и волосы. Совсем скоро Том сообразил, что его похитители потрудились и зачаровали оковы. Дерьмо. Адреналин в крови, расширенные зрачки, хриплые вдохи-выдохи. И уже открытая решётка, с валяющимся замком на земляном полу в назидание. Уставший мозг радовал своего хозяина слуховыми галлюцинациями. Сейчас Тому почудилось, будто в далеке брякнула об стену дверь. Потом шажок, ещё и ещё. Некто неумолимо приближался к камере, специально тихо, чтобы не заметили. Но Том заметил и забился в самый дальний угол, непонятно, принимая свою участь или набираясь сил к сопротивлению. Шаги сменились лёгким шуршанием, звучавшим со всех сторон. Оно слилось в единое шебуршание, какое бывает, когда пёс рыхлет землю, учуяв землеройку или крота на охоте. — Б-Барни? — неуверенно спросил Том пустоту. В один миг всё стихло, даже надоедливое капанье воды. Потому что за стеной с ним заговорили. — Том, это ты? О, черт, приятель, как я рад тебя слышать. — Голос казался странным, глухим. Будто Барни находился глубоко под землёй. — Ты как? Том растерялся. Труп спрашивал об его самочувствии. — Я устал. Я не могу избавиться от… — словам мешал непонятный ком в горле. — Цепь слишком крепкая, да? Вот уж предусмотрительные черти! Том затих, обхватил руками колени и спрятал лицо. Теперь всё стало ясно, как день. Он помешался, сошёл с ума. — Знаешь, малыш. Давным давно я был на охоте с отцом. Тогда он не вёл себя, как говнюк и был приятным мужиком, с которым хорошо бывало поболтать. Так вот, мы ставили капканы. Страшная вещь, скажу тебе. Любой, угодивший в эту смертельную ловушку погибает рано или поздно от кровопотери и боли. Я был мальчиком, как ты. У меня даже был блокнотик, где крестиком отец помечал каждое расположение этой смертоносной штуки. — Барни, совсем как живой, высморкался. Наверное, в месте, где он сейчас находится, очень сыро. — И в этот день мы собирали урожай. Пару перебитых напополам зайца, маленький олешек. Настоящие дары природы, особенно по меркам тех голодных лет. Я уже шёл к следующей ловушке, представляя, чем она-то меня порадует. Но оказалось… Ничем. Капкан сработал, но был пуст. Так я думал, пока не пригляделся. Из металических зубьев торчал окрававленный обрубок. И ведущие в кусты кровавые следики. — Эм, спасибо. Очень жизнеутверждающе. — Вырви свою свободу, мальчик. Как сделала эта лисица, или хрен знает, что это вообще было. Барни больше не отзывался. На периферии опять стук разбивающихся капель. Том дёрнулся. Полностью повис на цепи. Металл рвал нежную кожу, кровь стекала по запястью, пачкая длинный рукав пиджака. Но это его только раззадорило. Шаг за шагом, когда вывернутая рука тянет за собой в темницу, а он стремится вперёд, не оглядываясь. Не было ни боли, ни сомнений. Рывок, а потом влажный раскатистый хруст, слишком громкий для привыкшего к тишине мальчика. Мокрый металлический браслет легко соскользнул с ладони и упал на земь. Все чувства притупились и Том не замечал вони крови. Глаза заволокло красной пеленой. Ему не хотелось глядеть на изувеченную руку. Он укутал её в старую костюмную ткань и прижал к груди. Как в бреду, он медленно переступил порог. А потом провал. Он и сам не помнил, как оказался внутри соседней камеры, ведомый неведомой силой. Что-то щёлкнуло, как затвор фотоаппарата. Отрывистые образы рождались перед глазами один за другим. Первое — распластаное тело Барни на грубо сколоченных деревянных нарах, второе — его открытые веки, безжизненный взгляд. Табун плодовых мошек над телом. Одна села на бледную небритую щеку, другая ползала по беззащитно открытому глазному яблоку. Том подобрался ближе. Мертвец не вызывал жалости или слез. Тот выглядел умиротворенным, даже спящим. Но оттого ещё более неправильным. Здоровой рукой он закрыл его веки, и ушёл. Снова щелчек, и кругом оживлённая улица. Трущобы, разлитые на земле нечистоты, оценивающие взгляды, нацеленые на спину. Примеряющиеся, сколько от него можно оттяпать. Щелчек, и окружение кирпичных стен, груда тряпья под ногами, дерущиеся за мясные ошмётки дворовые коты. Том осел на земь. «Прикрою глаза на минуту, переведу дыхание… «.