Затухшее пламя

      — У вас очень нестабильная Ци, Глава Ордена Цзян.       Цзян Чэн исподлобья взглянул на старенького седого лекаря, которого утром притащил Цзинь Лин. Цзян Чэн притворился, что только проснулся, потому что не хотел, чтобы Цзинь Лин узнал, что он не мог сомкнуть глаз целую ночь.        — Но он же не умрёт? — Цзинь Лин пытался казаться спокойным, но губы его дрожали.       — Глупости.       Старичок прокашлялся:       — Колебания Ци приводят к тяжёлым последствиям. Вы даже можете впасть в беспамятство. Уже сейчас ваше золотое ядро не в порядке, мередианы сжимаются и останавливают поток энергии. Если не стабилизировать Ци в ближайшее время, то возникнут проблемы.       Цзян Чэн знал. Уже пару месяцев у него были сильные головные боли, когда виски разрывало до искр в глазах, в груди кололо, а зрение иногда затуманивалось. Добивался частый кашель, бессонница и тревога, которая острым лезвием меча ощущалась в груди. Было больно дышать.       Было больно жить.       — Что с ядром?       Голос Цзян Чэна был небрежным, но внутри все скребло и выворачивалось. Он не мог спросить: «Что с моим золотым ядром»? Потому что ядро не принадлежало ему. Ничего из этой жизни не было его.       Вэй Усянь ушёл, оставив ему только свое золотое ядро. Ушёл, чтобы больше никогда не вернуться. Цзян Чэну было бы легче, если бы Вэй Усянь развернулся и потребовал ядро обратно.       Цзян Чэн вырвал бы его из груди собственными руками. Только бы он обернулся и пришёл.       — Ядро словно погрязло в тьму, — осторожно начал лекарь. — Будто бы ваше тело его отвергает. Из-за этого оно разрушается.       Цзян Чэн закрыл глаза. Неужели он такой никчёмный, что даже не может сохранить в себе эту ужасную жертву Вэй Усяня?       — Что будет, если оно разрушится полностью?       Глаза старика забегали:       — Я не знаю ни об одном случае, когда тело разрушало ядро. Но сейчас оно отравляет все ваше тело, я не осмелюсь предположить…       — Ясно, — отрезал Цзян Чэн. — А если его убрать?       Глаза лекаря расширились от удивления.       — Дядя! — выкрикнул Цзинь Лин, — Что ты такое собрался делать?       — Уберите его. Вырежьте, вырвите, сожгите — неважно. Всё равно я его не уберег.       Лекарь тяжело вздохнул и встал на колени:       — Глава Ордена Цзян! Да кто же осмелится сделать такое? Ядро связано с вами, оно питало ваши мередианы. Ваше тело отравляет ядро, а ядро отравляет тело, но в то же время борется и пытается справиться с циркуляцией Ци! Если его убрать, вы точно умрёте, ни одно тело не выдержит этого, и ни один лекарь за это не возьмётся.       Взгляд Цзян Чэна стал холодным. Один лекарь бы точно взялся и смог, вот только её сожгли заживо много-много лет назад.       — Я все понял. Вы свободны.       — Дядя! Стойте! — Цзинь Лин вскочил и вцепился в рукав старенького лекаря. — Вы же лучший во всем Цзянху! Как можно с этим справиться?       Лекарь опустил взгляд:       — Я не понимаю, почему тело отвергает ядро, оно же с детства было в нем. Могу лишь предположить, что болезнь души начало его отравлять.       Цзинь Лин резко опустил рукав. Взгляд его стал затуманненым, отстранённым. Лекарь попятился.       — Спасибо, — пробормотал Цзинь Лин. — Оплату возьмите у стражника за дверью, я его предупредил.       Лекарь поклонился и поспешно вышел.       Комната погрузилась в тянующееся вязкое молчание. Цзян Чэн боялся смотреть на племянника, отворачиваясь от его взгляда, но Цзинь Лин уставился на него пристально, тяжело и с обидой.       — Вот как, — пробормотал он тихо, но Цзян Чэн услышал.       — Всё в порядке. Не слушай старика.       — Дядя, что у тебя на душе?       Цзян Чэн опешил. Сколько лет он не слышал такого простого вопроса? Правда ли не слышал? Или просто не умел слушать, заваливая едким шквалом все вопросы — и надменную лживость и чистую искренность?       — Цзинь Лин…       Цзян Чэн наконец-то нашёл в себе силы посмотреть в лицо единственному человеку, который остался с ним, который любил его, терпел его характер и всегда был рядом. Щеки Цзинь Лина раскраснелись — то ли от ярости, то ли от обиды, то ли от ещё неизвестно от чего. Цзян Чэн от чего-то во взгляде племянника почувствовал себя виноватым. Ничтожным. Не заслуживающим его.       — Это все ещё Вэй Усянь, дядя? Ты все ещё тоскуешь и чувствуешь себя виноватым из-за ядра? Все ещё не можешь простить себе годы ненависти к нему? Почему он может быть счастливым, а ты нет, дядя?       Слова расцвели болью в груди. Цзян Чэн задохнулся от ярости:       — Замолчи! Да что ты знаешь?!       — Ты вырастил меня! Я знаю многое, я научился тебя понимать! Это все из-за Ланя, он вчера расстроил тебя, нужно было запретить ему приезжать на собрание кланов!       — Глава Ордена Лань, — Цзян Чэн стиснул зубы, — здесь не при чем. С чего ты вдруг накинулся на него?       — Я могу все понять по взгляду, который он каждый раз бросает на тебя! Разве не он часто гостил на Пристани Лотоса, когда я был совсем маленьким? Что случилось, раз он перестал приходить? Он тоже сделал тебе больно, дядя?       — Это наше с ним дело.       Цзинь Лин поджал губы, беспомощно взмахнув рукавами своей расшитой золотом накидки.       — А как же я? Как же я, дядя? Неужели тебе совсем меня не хватает? Ты всегда тоскуешь по людям из прошлого, причиняя себе боль, но я же здесь! Я жду, тоскую, люблю тебя, а тебе наплевать на свою жизнь! Почему ты просто не можешь быть счастливым и со мной!       Цзинь Лин разрыдался, закрывая лицо ладошками, как в дестве, когда боялся злился, убегал и хотел спрятаться. Чтобы потом быть найденым Цзян Чэном, чтобы получить укоряющий, но обеспокоенный взгляд, лёгкий щелчок по носу и мягкое поглаживание по растрепанным волосам.       Его дядя всегда был полон противоречий, но всегда терпеливо искал его.       — Ох, Цзинь Лин, — Цзян Чэн торопливо подошёл к нему с сердцем, сжатым в тисках тоскою и раскаиванием. — Цзинь Лин, разве ты не знаешь, что я умру за тебя?       — Не надо умирать, — прошипел Цзинь Лин и вжался лицом в его грудь. — Живи ради меня.       Дрожащими руками Цзян Чэн обнял мальчика и прижался подбородком к его макушке. Боль была неимоверной: как Цзинь Лин мог подумать, что для него он так мало значит? Почему? Цзян Чэна разрывали мысли о прошлом, но он сам готов был разорваться ради Цзинь Лина.       — Я не умру, — обещание разорвало тишину. — Клянусь, Цзинь Лин. Я жил все это время, потому что у меня был ты. Твоё существование — моя единственная радость.       Цзинь Лин крепче обнял его — такая близость была редкой, и он всей душой жаждал её сколько себя помнил.       — Но почему ты тогда так несчастен, дядя?       С окна потянуло холодом.       — Просто… — ответил Цзян Чэн. — Кажется, я ни дня в своей жизни не чувствовал счастья.       Из туманного лабиринта боли было невозможно вырваться, какой бы яркий свет вдалике не манил к себе.

***

      Утро выдалось холодным по меркам Ланьлиня, но Лань Сичень, привыкший к холодной влажности Облачных глубин, этого почти не замечал. Мысли плыли, словно чайные листочки в его пиале, заворачивась круговоротом от небольшой встряски. Чай уже давно остыл, был передержан и горчил.       Сколько уже он сидел здесь, в одиночестве, распивая одну пиалу чая за другой? Солнце давно встало, но оно не грело, лишь било в глаза слишком ярким светом.       Лань Сичень услышал тихий стук в дверь. Сперва два слабых и коротких, потом один посильнее.       — Ванцзи, входи.       Лань Ванцзи вошёл в комнату, бросив выразительный взгляд на недопитый чай.       — Сюнчжан.       — Доброе утро, Ванцзи, — Лань Сичень выдавил улыбку.       — Мгм. Сюнчжан беспокоится.       — Всё в порядке, Ванцзи.       — Сюнчжан всегда пьёт этот чай, когда беспокоится. Передержанным. Лань Сичень вздохнул. Глупо было думать, что Лань Ванцзи не заметит, что Лань Ванцзи не знает его так же хорошо, как сам Лань Сичень знает брата.       — Чай напоминает мне о доме.       — Мгм. Сюнчжан всегда его пьёт, когда расстроен. Из-за Цзян Ваньиня.       Сердце его застучало: громко, неровно и больно.       — Я сам виноват.       — Нет. Мне он не нравится. Причиняет всем боль.       — Ты же знаешь, что я сам влез куда не следует. Подумал, что имею право учить его как жить и что делать.       — Сюнчжан был прав. Цзян Ваньинь зашёл слишком далеко, вылавливая тёмных заклинателей.       Лань Сичень не хотел ворошить прошлое, он хотел выдернуть его, как сорную траву, сжечь и развеять прах по холодному ветру. Но сорняк пустил корни уже слишком далеко, взгрызаясь во внутренности. Даже пошевелить его было больно.       — Его оклеветали.       — Сюнжчану стоит перед ним извиниться.       Он пытался, пытался, разбивая душу в кровавые ошметки, мучаясь от чувства вины, которая тянула его вниз во мглу.       — Он не хочет меня видеть, — Лань Сичень сильнее сжал пиалу в раненой ладони. — Ванцзи, у меня нет сил говорить об этом. Тебя же привело сюда какое-то дело?       Лань Ванцзи замер на мгновение, раздумывая о словах брата, а после беспристрастно продолжил.       — Мгм. Письмо из Облачных Глубин. На границе Цайи появился демон. Люди в панике. Адепты не смогли с ними справиться.       Лань Сичень побледнел. Только что Ванзци расспрашивал его о Ваньине и переживаниях, хотя ему стоило немедленно доложить о кошмаре, происходящем на территории его ордена.       — Есть какая-то информация о демоне? Есть жертвы?       — Демон сильный, энергия обиды огромная, жертвы тоже есть. — Лань Ванцзи опустил взгляд. Лань Сичень понял, что тот обеспокоен. — Вэй Ин сказал, что с ним будут проблемы.       Лань Сичень торопливо схватил свой меч, прислоненный к стене. В висках стучало болью вины и разочарования в себе. Как он мог настолько поддаться своим проблемам, забыв о людях, которых должен был защищать?       Он был так слаб. Так ненавидел себя.       — Я сообщу Главе Цзинь, что мне срочно нужно в свой орден.       — Мы с Вэй Ином тоже пойдём.       — Нет, — Лань Сичень постарался сделать тон голоса намного мягче, потому что заметил в глазах брата мглу беспокойства. — Вы и так много сделали для Ордена, пока я не мог справиться со своими проблемами и был бесполезен. Ванцзи, я хочу сам с этим разобраться. Позволь мне.       — Демон опасен. Ты можешь пострадать, — Ванцзи был упрям с детства. Часто хмурился и стоял на своём, как бы его не разубеждали. Лань Сичень искренне любил каждую черту своего брата.       — Ванцзи, останьтесь с Вэй Ином на собрании. Вы только недавно вернулись с опасной ночной охоты, а я в то время был бесполезным. Брат, я обещаю тебе — я буду осторожным.       Лань Ванцзи нахмурился.       — Отправь сигнал сразу же, если возникнут сложности. Мы поможем.       — Конечно, — Лань Сичень улыбнулся, на этот раз искренне. Поправил меч и лобную ленту и на мгновение почувствовал себя прежним. Живым. Способным на многое.       — Ванцзи.       — Мгм?       — Я люблю тебя.       Взгляд Лань Ванцзи потеплел. Его уголки губ приподнялись в одной из тех редких улыбок, которыми Лань Сичень всегда восхищался и радовался.       — Я тоже люблю Сюнчжаня. Береги себя.       Лань Сичень быстро шёл по коридору, по памяти пытаясь найти приёмную главы Цзинь. Сердце пело, но тоскливо и прерывчато. Чувствуя, что конец близок. Что близко забвение.       Скоро все закончится.       Умереть в сражении — достойная смерть. Никто не осудит его, никто не узнает.       Почему-то к тоске примешалось какое-то радостное чувство. Будто бы Лань Сичень парил, рассекая крыльями тьму. Будто бы теперь ему было все по силам.       — Глава Лань, вам не кажется, что стоит сказать моему дяде, что вы отправляетесь на такое опасное сражение? — Цзинь Лин сегодня не пытался казаться взрослым, он разочарованно смотрел на него. Нервничал.       Крылья Лань Сиченя словно обрезали, и он снова начал падать в бездну.       — Глава Цзян не захочет об этом знать. Ему все равно.       — С чего вы взяли? Мой дядя не такой!       Лань Сичень замер. Падать больше не хотелось, он уже не мог этого выносить. Он хотел уйти и предаться забвению навсегда.       — Я скажу об этом Цзян Ваньиню, когда вернусь.       Лань Сичень решительно вышел, игнорируя оклики Цзинь Линя.       Крылья отчего-то больше не вырастали.