Затухшее пламя

      Когда Цзян Чэн пришёл в сознание, за большим округлым окном было ещё темно. Он оглянулся, но тут же успокоился — внутреннее убранство клана Гусу Лань не осталось неузнанным. Взгляд зацепился за ширму с узором плывущих облаков и низкий столик из потемневшего дерева. Комната казалось полупустой, но на глазах Цзян Чэна выступили слезы облегчения. Это была Ханьши. Сердце забилось быстрее: значило ли это, что Лань Сичень сам принёс его сюда, означало ли, что он в порядке, что он простил его после того удара Тьмы?       Хотелось быстрее увидеть его, убедиться, ответить самому себе на тревожащие вопросы. Цзян Чэн вскочил с кровати, но ноги, будто бы уже разучившиеся ходить, подвели его. Он упал, чувствуя через белоснежные тонкие нижние одеяния холод пола и расцветающую в теле знакомую боль.       — Ваньинь? — раздался обеспокоенный голос, скрытый в глубине комнаты. Цзян Чэн неверяще поднял голову.       Вскоре он увидел Лань Сиченя. Он выглядел совсем здоровым, будто бы не был недавно ранен из-за Цзян Чэна, только чуть потерял в весе и побледнел. Цзян Чэн почувствовал, как в груди у него все сжалось от тоски и любви, и протянул руку к Лань Сиченю.       Лань Сичень отмер и стремительно подошёл к нему, легко поднял с ледяного пола и усадил к себе на колени, расположившись на кровати. Цзян Чэн твёрдо решил позволить себе принять эту ласку и улыбнулся, утыкаясь лицом в грудь. От сердца отлегло: Лань Сичень его простил. Или даже вообще и не думал держать зла.       Лицо Лань Сиченя выражало обеспокоенность и обречённость, распущенные гладкие волосы струились по плечам водопадом, и Цзян Чэн только что заметил изменения:       — Где твоя налобная лента?       Лань Сичень грустно улыбнулся и погладил его по спине:       — Ты просыпался уже три раза, всегда падал с постели и пугал меня, а потом спрашивал про ленту. Ты надолго со мной в этот раз, Ваньинь? Я очень боюсь, что ты снова впадешь в беспамятство.       Цзян Чэн похолодел. Значит, он уже проснулся в четвёртый раз, и вообще не помнил прошлые разы, а Лань Сиченю приходилось проходить этот цикл раз за разом, а потом терять всякую надежду, когда Цзян Чэн снова терял сознание, а после начиналось все сначало?       — Я с тобой в этот раз навсегда.       Глаза Лань Сиченя засияли, и он выглядел так прекрасно и тепло, что Цзян Чэну захотелось его поцеловать и утешить. Захотелось никогда не уходить и сдержать свое обещание.       Цзян Чэн потянулся к нему и стыдливо поцеловал в кончик носа:       — Так где твоя налобная лента? Ты отвечал мне в прошлые три раза?       — Конечно, — Лань Сичень выглядел счастливым. — Потрогай свои волосы.       Цзян Чэн поднял ослабевшую руку и нащупал косу, в которую была вплетена белая налобная лента с вышитыми узорами облаков. Цзян Чэн чувствовал эту вышивку пальцами и очень сильно смутился. Коса была гладкой и ровной, хотя должна была бы растрепаться во время сна.       — Ты что, заплетал меня каждый день? — пробормотал Цзян Чэн, сильно покраснев.       — Три раза в день, любовь моя, — Лань Сичень скользнул пальцами по его руке, тоже нащупывая вышитые облака на ленте. — Я хотел, чтобы ты чувствовал себя самым красивым на свете, когда наконец-то проснёшься.       — Я чувствую себя самым смущенным на свете.       — И оттого ты самый прекрасный и искренний, — Лань Сичень погладил его по щёке. — Я тебя так разбалую, что у тебя не останется выбора, кроме того, как считать себя самым великолепным.       — В Облачных Глубинах запрещено баловать других, — Цзян Чэн не был уверен, что есть такое правило, но все же это был орден Гусу Лань со своей известной любовью к запретам.       — В Облачных Глубинах запрещён Вэй Усянь, — Лань Сичень тихо рассмеялся. — Но ни ему, ни Ванцзи это правило никак не мешает.       Цзян Чэн замер, воспоминания о прошлой битве только сейчас завертелись ураганом в его голове. Сердце стукнуло в надежде. Вэй Усянь простил его? Ему же не почудились та песня и тёплые объятия?       — Как они?       — В полном порядке. Должно быть, валяются сейчас в постели, как и обычно.       — А как ты? — голос Цзян Чэна сорвался в волнении. — Как твоя рана?       — Не беспокойся обо мне. Я полностью излечился неделю назад. А вот ты заставил всех нас поволноваться.       — Сколько я был в беспамятстве?       — Почти три недели, — Лань Сичень грустно покачал головой. — Ванцзи сразу же принёс тебя в Ханьши, и как только я очнулся, тут же увидел твоё лицо, и мне стало легче. Ты хотя бы был живым. Но с каждым днем, с каждым твоим кратким пробуждением я терял надежду.       — Цзинь Лин должно быть очень испугался…       — Цзинь Лин здесь, он тоже ждал, пока ты наберешься сил и откроешь свои глаза. Как и я. Разбудим его на рассвете, а пока побудешь со мной ещё мгновение?       Цзян Чэн почувствовал прилив необычайной нежности и счастья; он обвил руками шею Лань Сиченя, наклонился к его уху и прошептал, потому что застыдился говорить такое вслух:       — Я побуду с тобой целую вечность после мгновения.       Лань Сичень улыбнулся ещё шире и коснулся губами уголка его рта — так мягко и невесомо, что Цзян Чэн мог бы убедить себя, что этого поцелуя не было, если бы захотел.       — Ванцзи мне все рассказал. Ваньинь, любимый, ты такой храбрый. Ты так хорошо справился, ты наконец-то смог переступить через прошлое.       — Я жалкий.       — Я люблю тебя.       Веки Цзян Чэна задрожали, а щеки вспыхнули алым. Всё казалось нереальным, странным, но но даже пусть это было бы наваждением, он не хотел его рассеивать.       — Ты совсем не злишься на меня из-за прошлого?       — Я виноват, что недостаточно любил тебя и позволил всему этому произойти, — тихо произнёс Лань Сичень. — Я обещаю любить тебя отныне намного больше, так, как ты этого заслуживаешь.       — Я оттолкнул тебя…       — Ваньинь, ты хочешь сейчас поговорить о произошедшем? — голос Лань Сиченя стал очень серьёзным. Он погладил его по плечами и обнял крепче, ожидая ответа.       Цзян Чэн покачал головой.       — Не сейчас. Но потом. Только чуть-чуть. И твоём поступке смертника. Потом. Сейчас я хочу притвориться, что всего этого не было, позволь мне…       Лань Сичень поцеловал его лоб; губы его были очень горячими, и Цзян Чэн захотел прикоснуться к ним кончиками пальцев.       — Как пожелаешь. Я тоже спрошу, откуда на твоём теле появилось ещё пара десятков шрамов. Потом. Они долго сидели в тишине; Цзян Чэн удобнее устроился на его коленях и поцеловал в шею, в щеку, в веко — куда смог дотянуться. Лань Сичень молча улыбался, принимая эти поцелуи, и нежно водил ладонями по его бёдрам и спине, слегка раскачивая на своих коленях.       — Я люблю тебя.       Цзян Чэну всегда было сложно произносить это вслух. Любовь к Лань Сиченю казалось такой правильной и светлой в его мыслях, но стоило только попытаться произнести слова вслух, попытаться признаться в этом, как он начинал задыхаться от странного давления в своей груди. Будто бы его сердце не выдерживало этих чувств, будто бы переставало биться в это мгновение признания, будто бы замирало от страха, ожидая ответа.       — Я так люблю тебя, — все же снова выдавил из себя Цзян Чэн, подняв голову. Ничего, подумал он, его сердце выдержит краткий миг ожидания ответа.       — Ваньинь, мой милый, — Лань Сичень взял его руку и поцеловал в середину шершавой от постоянных сражений с мечом ладони, — ты все ещё сомневаешься в моей любви к тебе?       Сердце снова забилось, затрепетало, запело.       — Нет, — быстро ответил Цзян Чэн и удивился тому, что он и правда так считает.       Лань Сичень поцеловал его; его губы влажно скользнули по нижней губе Цзян Чэна, а руки коснулись груди и смяли гладкую ткань нижних одежд. Воспоминания прошлого порвали плотину тысяч дней, когда Цзян Чэн заставлял себя не думать о нем, не сметь даже вспоминать тепло и запах Лань Сиченя. Душу потянуло сладостно-терпкой болью. Цзян Чэн мазнул кончиком языка по уголку рта, прикусил верхнюю губу и сам углубил поцелуй, сжимая пальцами затылок Лань Сиченя. Тот выдохнул в поцелуй и внезапно резко прикусил его язык. Цзян Чэн коротко вскрикнул:       — Ты чего?       — Хочешь поесть? У меня есть печенье, но утром принесут полезный отвар и рис.       — Какой ещё отвар и печенье? — Цзян Чэн зашипел, недовольно скривившись. — Поцелуй меня!       — Когда поешь и наберешься сил.       — Ты! — выпалил Цзян Чэн и приготовился к спору, когда его вдруг сняли с тёплых колен и усадили на кровать. Лань Сичень куда-то отошёл, видимо, за печеньем.       Цзян Чэн насупился и раскинулся на кровати. Его тело долгое время могло выдержать без еды благодаря инеедии, с чего вдруг Лань Сичень решил его покормить, зная об этом? Неужели застеснялся?       — Я принёс тёплой воды и печенье, — Лань Сичень вернулся очень скоро, совершенно не выглядя расстроенным из-за прерванного поцелуя. Цзян Чэн смутился: неужели только он так сильно желал его?       Лань Сичень присел рядом и отдал Цзян Чэну небольшой кувшин с водой, придерживая его за дно. Потом разломал красивое пышное печенье в форме цветка и сам покормил его, давая по кусочку. Цзян Чэн хмурил брови, но в глубине души наслаждался этой тихой и умиротворяющей сценой.       — Я поел, — многозначительно произнес Цзян Чэн, прожевывая уже четвёртое печенье. Он вытер крошки с губ и решительно опустил ладонь на колено Лань Сиченя. — Мне, наверное, стоит сначала помыться…       — Я мыл тебя вчера, — быстро пробормотал Лань Сичень и совершенно очаровательно покраснел. — Я знал, что ты не любишь, когда твоё тело видят чужие люди, поэтому я решил сделать это сам, прости…       — М? Ты трогал моё тело? — Цзян Чэну отчего-то стало очень весело и радостно, захотелось немного подразниться.       — Я мыл тебя, — упрямо произнес Лань Сичень. — Послушай, Ваньинь, я знаю, чего ты сейчас хочешь, но… нет.       — Нет? — недоуменно переспросил Цзян Чэн. — Я в порядке, почти здоров, я так тосковал по тебе. Почему нет? Ты все-таки злишься на меня?       Лань Сичень отстранился и закрыл лицо ладонями:       — Нет, это все из-за меня. Я очень давно мечтал поцеловать тебя снова, но теперь чувствую тревогу. Я слишком много думаю о плохом, мой разум словно разорван, я не выходил из Ханьши неделями, и я… — Лань Сичень раздвинул пальцы, и Цзян Чэн заметил его тоскливый взгляд. — Мне стыдно признать, но сейчас у меня ничего не получится.       Пальцы Цзян Чэна дернулись, но он все же протянул свои руки и нежно обхватил запястья Сиченя, заставляя того убрать ладони от лица. Он придвинулся ближе и положил его голову себе на грудь.       Конечно, он понимал, чего стыдился Лань Сичень. Изредка он и сам заставлял себя выдавливать хоть какие-то счастливые эмоции и реакции, когда они оказывались обнажённые в одной постели. В разум слишком глубоко вгрызались уничтожающие мысли, и близость, вопреки всем домыслам, никак не помогала. Наоборот, на сердце становилось ещё тяжелее, а сомнения в том, что он какой-то неправильный, лишь подпитывались.       — Тебе нормально, что я обнимаю тебя? — решил все же спросить Цзян Чэн, чтобы не переступить черту. В голову Лань Сиченю он залезть не мог, и прочесть его чувства тоже. — Если не стоит, то лучше скажи.       Лань Сичень крепко ухватился за его плечи и прижался ближе. Он все ещё был сильно смущен.       — Ваньинь, какой же ты хороший, Ваньинь, — шептал Лань Сичень, касаясь кончиком носа слабо заплетенной косы Цзян Чэна. — Спасибо, что понял меня. Мне нравятся твои объятия и поцелуи, просто сейчас я пока не хочу заходить дальше… Я не заслужил тебя.       Наверное, все же стоило спросить Лань Сиченя о его переживаниях и чувствах подробнее, но они условились сделать это позже; пусть же будет больно потом, а сейчас пусть будет чуть-чуть хорошо. Цзян Чэн желал ценить это мгновение мимолетного, как касание крыльев бабочки, счастья до конца своих дней. Поэтому он ничего не спросил.       В преддверии рассвета Облачных Глубинах становилось холоднее. Цзян Чэн взял одеяло с кровати и закутался в него вместе с Лань Сиченем.       — Сичень, ты хочешь поспать? Ты выглядишь очень уставшим, даже перестал говорить.        — Мне не спится. Я не могу уснуть ночью.       — А как же режим Гусу Лань? — Цзян Чэн расчесывал пальцами его тёмные волосы. — Я не буду заставлять засыпать, но, может, закроешь ради меня глаза и попробуешь просто полежать и отдохнуть? На рассвете спрошу у Лань Ванцзи, есть ли в ваших расхваленых рецептах отвар от бессонницы.       — Не говори ему. Ванцзи и так сильно переживает.       — Не скажу, если закроешь глаза и полежишь. Иногда лучше это, чем вообще ничего.       Цзян Чэн лёг на кровать и потянул Лань Сиченя за собой. Тот откинулся на подушки и просунул руку под шею Цзян Чэна, а вторую положил на живот. Монотонно выводя круги по ткани и чувствуя под ней твёрдые мышцы, Лань Сичень почувствовал себя немного лучше. Стало спокойнее.       Никто из них не заснул. Они лежали, закрыв глаза, чтобы хоть как-то дать себе отдохнуть, а когда плохие мысли затапливали разум, они тянулись к друг другу ещё ближе, прижимаясь телами ещё крепче. Они оба заметили, что бездумное поглаживание чуть шершавой ткани одеяла отвлекает, что нежные короткие поцелуи успокаивают, и не приносят тревогу, в отличие от глубоких, что если сосредоточиться на чужом дыхании, можно ненадолго забыться.       До рассвета ещё оставалось время, и можно было поговорить, но они оба не знали о чем. Ошибки прошлого возвышались стеной между ними, и, даже с обещанием обсудить все потом, все равно невозможно было пока двигаться дальше. Казалось, что любой разговор приведёт их в тупик, к ошибкам, которые застыли в десятилетиях. Можно было спросить о планах на будущее, но они оба знали, что у их у них нет, что единственное, чего они точно смогут дождаться — это рассвета, когда проснутся и придут остальные. И тогда уже многое прояснится, добавится тревог, и волшебное молчание между ними придётся прекратить и начать разговаривать.       Цзинь Лин, вопреки ожиданиям, пришёл самым первым. Ещё зевая и сонно моргая, он постучал в двери Ханьши, и Цзян Чэн отозвался: «входи».       Цзинь Лин не вошел, он влетел в комнату и бросился к постели, сбив ширму на пути.       — Дядя! — Цзинь Лин прыгнул на кровать, и Лань Сиченю пришлось молча подвинуться, потому что иначе бы он упал. — Дядя, ты очнулся!       — Ох, прекрати скакать, А-Лин, — Цзян Чэн столкнул со своего ноющего плеча руку Цзинь Лина. — Ты меня так точно покалечишь.       В глазах Цзинь Лина не успели блеснуть слезы, как он снова нахмурился:       — До чего ты себя довёл, дядя?! У тебя было искажение Ци! Мы думали, что ты уже не вернёшься!       Первая стрела вонзилась в Цзян Чэна, разбивая хрупкий купол спокойствия, который он выстроил вокруг себя с Сиченем. Было так странно вернуться в реальность.       — Со мной все в порядке, — Цзян Чэн приподнялся на локте. — Чувствую себя намного лучше.       Лань Сичень молчал в стороне, не считая себя имеющим право вмешиваться. Он лишь мягко провел пальцами по бедру Цзян Чэна, скрытым под одеялом, и слегка надавил на кожу. Цзян Чэн понял, что он тоже скорбел по этому разрушенному куполу.       — Да, Цзинь Лин, с твоим дядей все в порядке, он всего лишь выхаркал половину своей крови.       Это был Вэй Усянь. Вэй Усянь, который никогда не просыпался в такую рань, стоял у прохода в комнату и угрюмо глядел на них. Цзян Чэн почувствовал себя крайне неловко. Он заерзал и сдержался от желания спрятаться под одеяло и уткнуться в бок Лань Сиченя.       — Будь, пожалуйста, помягче с ним, — попросил Лань Сичень, обнимая Цзян Чэна за плечи. — Мы просто должны радоваться, что он очнулся.       Вэй Усянь фыркнул. Цзян Чэн понял, что редко видел его таким серьёзным и раздосадованным, даже в худшие времена.       — Порадуемся позже. Цзинь Лин успел рассказать нам с Лань Чжанем кое-что интересное. Цзэу-цзюнь, думаю, вам тоже будет полезно это услышать.       Цзинь Лин потупил взгляд и уцепился за дядю, словно боясь его потерять сейчас, после того, как рассказал все Вэй Усяню и попросил помощи.       — Цзян Чэн, а ты совсем не изменился. Когда ты собирался рассказать хотя бы кому-то о том, что твоё Золотое Ядро начало искажаться и уничтожать твоё тело?       Повисла тишина. Вэй Усянь все ещё смотрел на него с прищуром, и Цзян Чэн перестал дышать.       — Ваньинь, — Лань Сичень осознал происходящее быстрее него. Он схватил его за плечи:       — Ваньинь, что произошло?       — Я знаю, что ты не доверял никому из нас и не доверяешь теперь, но ты даже не попытался ничего сделать со своей проблемой, — Вэй Усянь казался спокойным, и оттого очень угрожающим.       Цзинь Лин вырвал его из рук Лань Сиченя и крепко обнял, зажмурившись:       — Дядя, они правы! Прости, но я так боялся, что ты умрёшь!       Цзян Чэн не знал, что им ответить.       Стрелы на этот раз пролетели сквозь обломки иллюзорного купола и вонзились прямиком в его плоть.