Бог бережет дураков и пьяниц

Эти отношения нельзя было назвать любовью. Да их вообще было сложно как-то обозвать, потому что они-то и виделись раз в два года, когда братья брали их с собой на очередные международные встречи. Леша вообще политикой интересовался, и очень даже рад был послушать всю эту болтовню лидеров, но стоило Ростову увидеть хотя бы отблеск волос Одессы, как безразлично становилось всё и все вокруг. А всему ближайшему люду, и особенно братьям, стоило закупиться успокоительными. Их по истине дикий тандем не волновали ни нормы морали, ни правила приличия. Они целовались: за портьерами в Кремле (любимый момент Леши); в театре, когда на соседнем балконе сидели Москва и Киев; на террасе отеля Жени. Все эти моменты вреза́лись в память настолько, что служили для обоих парней главными аргументами, когда они рассуждали о причинах для и продолжения борьбы с окружающими, и такого безрассудного риска. Хотелось снова и снова встречаться, потому что нужно было договорить все то, что не успел в прошлый раз, и обязательно наврать себе, что сегодня точно поставишь точку в отношениях, но все равно уйти обратно с точкой с запятой. Леша любил любить Женю, и этого было достаточно для того чтобы лазить по крышам, и бегать от охраны, только чтобы снова увидеть прелестные глаза. Лучшие в мире, самые красивые, самые яркие, очаровательные аквамарины. Такие моменты, и редкие телефонные разговоры с подставных сим-карт — все что было у них, но и этого было достаточно, чтобы просто тихо любить. И наверное так бы все и оставалось, если бы не недальновидность и одинаковое, как бы оба не старались это отрицать, мышление двух братьев. Когда Ростов снова набедокурил, и создал энное количество проблем для страны, Москва вместо того, чтобы громко и устало орать на него в который раз, просто решил отправить его подальше. Со стороны выглядело как ссылка, коей на самом деле и являлось. Братец использовал свой излюбленный метод избавления от неугодных, только вот разве что вместо Сибири отправил его черт знает куда, специально не говоря направления. Леша ехал день, два, три и честно говоря уже даже подумал, что его просто вывезут в тайгу и оставят гнить там. Очень незавидная судьба для города, и Женя точно расстроится, но Донской сделать ничего не мог. А в итоге привезли его в очень даже приличный пансионат, он бы даже сказал в роскошный. Картины это особо не делало, но теперь не выглядело как что-то, где его будут долго пытать. И все-таки Мише стоит проклясть тот день, когда он решил вывезти непутевого подростка именно туда. Нужно было вернуться назад, и остановить свой выбор на Сибири, потому что в ином случае он, сам того не зная, запускает часовую бомбу. Фактически встает по колено в бензин, и решает бесрассудно проверить новую красивую зажигалку, затягивая с собой и «нелюбимого» брата. Когда Лешу вели по коридорам его новой шикарной тюрьмы в стиле модерна, из-за угла вышел он. И примерно в тот момент Донской и потерял всякий интерес к высоким потолкам, и писаным стенам, потому что на него смотрел Женя. Он потерянно и как-то вопросительно помахал Леше, и быстро указал рукой на коридор за собой, а после вытянул два пальца вверх. Их старый трюк Леша расшифровал сразу: «через двадцать минут в коридоре за стеной». Леша понял, и наверное впервые за последние пять дней, улыбнулся. Теперь история их поцелуев пополнилась десятком новых мест, а иногда заходило вообще даже дальше целомудренных касаний губ. Всегда прерывали, конечно, за что Леша покрывал «нежными» словами всех возможных богов, но отрывался от Жени, глядя на то как тот приводил себя в порядок, и спешно уходил. Но теперь они хотя бы были рядом, и этого было достаточно чтобы считать себя счастливыми. Тяжестью на них лег родительский день, проходивший во время майских праздников, на котором братья и должны были встретиться, но к счастью Москва застрял в собственном городе, да так что не выехал и просто решил остаться работать. Леша состроил грустную гримасу по фейстайму, но внутренне ликовал. Бог бережет дураков и пьяниц, и они с Женей явно первые. Весь тот злополучный день Леша прятался в комнате под предлогом плохого самочувствия, и молился чтобы Киев об его присутствии никак не прознал. У того на русских была чуйка, но в этот раз пронесло, и даже не как фанеру над Парижем. А под вечер к нему заявился Дунайский, и выйти до утра тот уже не смог. Со старшим братом прощался спешно, и теперь одетый в просторную водолазку, закрывающую обзор на такие нежелательные для общества подробности его личной жизни. Их конец и одновременно начало произошло, тогда когда их все-таки поймали. С позором заставили топтаться на аудиенции у директора, а после позвонили их опекунам, в красках рассказывая все: от прогула урока за пошлыми деяниями, и до сигарет в комнате. В этот раз Москва уже нигде не застревал, и прилетел сюда не только стараниями своего водителя, но и на собственной пламенной ярости. Киев сделал тоже самое, правда вот внешне раздражения не показывал. Это абсолютно не помешало бедной Одессе сжаться от страха, стоило тому только один строгий взгляд кинуть на подопечного. Терять Жене было уже нечего. Из школы все равно исключат, так что «горит сарай — гори и хата» — сказал он себе, и пока никто не видел заключил руку Леши в свою. Тот вопросительно посмотрел на парня, пытаясь аккуратно вытащить ладонь обратно, но был резко остановлен тихим шиком. — Доверься мне, казачок, — одна единственная фраза и Леша выпрямился, отдавая весь контроль над ситуацией Дунайскому. Он наверное знает, что делает, так ведь? Женя прокашлялся, и когда все обратили внимание на него, то молча, с совершенно будничным лицом, с чувством впился в губы Ростова. Женя бы все отдал, лишь бы посмотреть на лица братьев в тот момент. Наверняка оба сначала опешили, а потом с плохо скрываемой яростью посмотрели друг на друга. Все что у них было это пачка сигарет на двоих, огромная нескончаемая страсть, и самое главное — они друг у друга. Имущество небогатое, но достаточно чтобы радоваться, даже такой сложной, жизни.