Бог бережет дураков и пьяниц

С момента освобождения Ленинграда прошел не один месяц. Саша восстанавливался, хоть со стороны было не особо и видно. Потихоньку, скрипя теперь бесконечно болящими костями, и с грустной улыбкой на лице. Казалось, что эти долгие ужасающие четыре года выжгли на сердце все, что могло хоть как-то отличаться от бесконечной, уже порядком надоевшей, печали. Сразу после снятия блокады Романова, вполне ожидаемо, поселили в Московской квартире. Саша из девятнадцатого века, только зайдя в помещение, обязательно бы отметил, что обставлена она мягко говоря из рук вон плохо. Мебель была выбрана почти что наугад, и кажется очень неумелым мастером. Никакого барокко, только исключительно советские: голубоватые обои; какого-то почти болотного цвета резной шкаф в углу комнаты; потрепанное жизнью рыжее кресло. Оно, кстати, и стало для Александра единственной настоящей любовью в этом архитектурном хаосе. «Кошмар любого здравомыслящего человека»: написал как-то в письме для Кости он. Для Саши, только начинавшего заново познаваться азы нормальной жизни, стало сложным, и то какие опасные в этой квартире были углы. Его то и дело заносило в бок, когда голова начинала снова кружится, поэтому на бедрах вечно красовались ярко-фиолетовые синяки. Такие, что возможно даже больше тех, что залегли под серыми глазами. В его Ленинградской квартире же с планировкой все было порядком легче. Вся деревянная мебель сожжена, вся металлическая продана, дорогие ковры за неимением альтернатив тоже отправились в жертву очагу. Так что на кровати и печке заканчивалось все обустройство квартиры. Вот именно поэтому Саша в квартире, то и не боялся удариться или не вписаться в поворот — сильно биться не о что. Да и в своем городе он уже вообще ничего не боялся — видел все и даже больше. С того момента как они покинули только вышедший из блокады город, от этого «все» Москва его всеми силами и начал оберегать. Теперь Саша Романов был всегда при нем. Через несколько недель он даже мысленно прозвал себя дорогим, в этой простенькой квартире, аксессуаром. «Хотя с моей массой, скорее очень даже дешевым» — металлическая ложка ударилась о дно тарелки, в которую был налит любезно приготовленный его сиделкой суп. Кусок в горло не лез с самого утра, хотя чего уж греха таить — не лез он уже с февраля. На улице все цвело и пахло, а у Саши цвели только синяки на ногах, да истеричные мысли в голове. Те как назойливые мухи роились, и одним своим существованием забирали итак заканчивающиеся силы. Еда, которая во времена блокады была роскошью, теперь стала его главным врагом. Потому что от нее тошнило неимоверно, до белых пятен в глазах, и желания деть куда-то подальше свой собственный желудок. Саша ел хотя бы из вежливости. По большому счету Москва не протестовал, но вряд ли был бы рад видеть полуживой труп, который звал себя Александром Романовым, в собственной квартире. Поэтому приходилось раз в день есть что-то, чтобы, насколько это возможно стойко, держаться на ногах. Иногда он заканчивал на легком завтраке, иногда на обеде, но не ужинал почти никогда. Чем позже ешь, тем больше подкатывает тошнота. Он чувствовал такую легкость в теле, о какой Екатерининские фрейлины могли только грезить, но для Саши она стала клеткой. Клеткой собственной раненой души. Он вообще мог начать сразу же наедать за все прошедшие годы, как это делали многие его горожане, но это было уже дело привычки. В итоге появились такие принципы жизни: Во-первых: еду выкидывать нельзя. Самое основное правило, несоблюдение которого сначала приводило Сашу в бешенство, а потом заставляло долго и протяжно плакать. Он не какой-то плакса, но вид еды, которая могла спасти тысячи его жителей, лежащей в мусорном ведре, заставлял его заново наяву проживать холодные Питерские ночи. Снова и снова, планомерно выжигая в его сердце все светлое, что итак очень потихоньку, оживало в нем. Поэтому еду он всегда съедал. Даже если она была уже не первой свежести или полежала на полу, даже если после этого он несколько дней лежал с отравлением. Не то чтобы ему давали это делать, но в первые пару раз именно так и было. Московский тогда дома отдыхал, была ведь наконец суббота, и уже в привычной выходной рутине, они молча обнимались, пока Миша варил им кашу на завтрак. Руки Саши лежали на его подтянутом животе, а сам он прижался всем телом к нему со спины. Голова мирно лежала на плече Москвы, и честно говоря, тот даже думал, что парень за ним скоро замурлыкает от нежности. Тишина, идиллия, удивительно спокойный для последних месяцев Саша. О наступающей на пятки беде не кричало ничего, совершенно. Но залюбовавшись видом сонного возлюбленного, Миша задел рукой кастрюлю, а та без предупреждения полетела прямо на пол. Шума было наделано море, испугались все, включая подпрыгнувшего на месте Сашу. Тот испуганным, почти затравленным взглядом смотрел на лежащую на полу гречку. Сам и не заметил, как в голове появилась мысль, что стоит срочно ее всю собрать, до единой крупицы, но Миша среагировал быстрее: тихо выругавшись, он достал мусорное ведро и начал собирать все, что осталось на полу туда. Саша видел все, как со стороны: вот он отбирает у ничего непонимающего Москвы мусор, вот глядит туда ужасно раздосадованным взглядом, вот начинает орать, чтобы показать всю степени своего негодования. — Ты чего творишь, идиот недоделанный? — Миша хоть комично рот и не открыл, но даже без этого было видно насколько он удивлен. — как у тебя руки вообще поднялись? — бранит Саша его без остановки, и вытаскивает обратно остатки от завтрака. — сколько тебе раз повторять — еду нельзя выкидывать! — он поднимает злой, практически взбешенный взгляд, и смотрит полными слез глазами на столицу. Стоит ему несколько раз моргнуть, и дорожки катятся по щекам, и падают на белоснежный пол. Саша плачет горько, и прежде, чем заходится в истерике опускается на пол. Он скукоживается, закрывает себя в комочек из собственных рук, и горько-горько плачет. По всем сломанным судьбам, которые бы могла спасти эта чертова крупа, окажись она чуть раньше. Миша опускается на пол рядом, кладет руку на плечо Саши. Тот дрожит под ладошкой, как лист осиновый, и часто дышит. — Саш, — он легонько трясет его, и видит как зареванные серые глаза резко смотрят на лицо Московского. В серых изумрудах лишь страх, и глубокая бесконечная печаль. Из легких блондина со свистом выходит воздух, когда он заключает Петербург в кокон из рук, и чувствует как тот заходится еще большей дрожью. Саша слаб, он потерян, и ужасно, почти как в детстве боится, но слишком сильно, уже столетиями выучено, доверяет Мише. Прижимается к широкой груди, пальцами цепляет воротник хлопковой домашней рубашки. Тянет на себя, и утыкается лицом куда-то в ключицу. Ткань промокает быстро, настолько, что Миша чувствует как она в том месте прилипает к телу. Неприятные ощущения отходят на второй план, ведь он подхватывает Сашу под ноги, и тянет к себе на колени. Он обвивает его, как плюш, и тихо-тихо плачет. Пытается что-то сказать, но заходится в кашле и начинает заикаться. — тише, Сашенька, я все понимаю. — он гладит его по каштановым волосам, накручивает прядь на палец, пока вторая рука лежит на выступающей лопатке. Саша в тот день чуть от стыда не сгорел, когда понял, что случилось. За идиота извинился, но Миша его оборвал назвав себя емко — «криворуким бараном», из-за чего парень еще долго-долго целовал его руки от самых кончиков пальцев и до ладошек. — Самые лучшие руки, — тихо шепчет он опускаясь к костяшкам. — золотые, Миш. Во-вторых: дорогое есть нельзя, и точка. Это было тридцатое апреля, и о приближающемся Первомае кричали не только люди, но и природа. В столичных дворах давно ярким буйством красок цвели все возможные кустарники. Саша из дома практически не выходил, не было сил спускаться по лестнице, хоть его сиделка Мария Ивановна и сердечно его уговаривала. Женщину, Романовому вообще жаль было, она из бывшего врача, из-за прихотей Саши, превратилась в простую кухарку, потому что его слабость и вредность было невозможно контролировать, и он частенько позарез отказывался выполнять рекомендации. Так что оставалось только варить ему супы по давно разработанной для него диете, и тяжко вздыхать, глядя на то как мучился бедный. Миша это конечно видел, но из-за подготовки, и как следствия завала на работе, сделать ничего особо не мог. Только уповал на приближение праздников, когда он сможет просто побыть с Сашей наедине. А на эти два дня у него вообще были грандиозные планы, конечно же в качестве неожиданного подарка, не обсужденного с северной столицей заранее, что и стало ошибкой. Поздно вечером Миша открыл ключами дверь. В квартире было тихо, но когда он повесил пальто на вешалку, собираясь снимать лакированные туфли, из спальни послышались шаги. Саша ковылял неумело, заваливаясь на бок из-за больной спины, и на ходу надевал очки. Когда он увидел, что это Миша вернулся, то по обыкновению подошел к нему, протягивая руки для объятий. На любимых губах растянулась нежная улыбка: — Здравствуй, моя Северная заря, — Миша называл его так, только когда у него было ну очень хорошее настроение. Сегодня не донимали на работе? — пойдем пить чай? — Саша в ответ лишь кивнул, потирая сонные глаза. Видимо, его все-таки вырвали из сна. Чай, заваренный любезно позаботившейся о них Марьей, уже стоял на столе. Саша успел разлить его по кружкам, и достал из холодильника вчерашний торт, когда Миша вернулся переодевшийся. Он первым делом погладил Сашу по мягким волосам, и только потом продвинулся к стоящей на плите еде. — Ты готовил? — он с вопросом повернулся на Невского, но тот пожал плечами, и усмехнулся. — Мария, конечно, — серые глаза зыркнули на Мишу с подозрением, но тот уже потерял всякий интерес к разговору, и начал накладывать себе поздний ужин. — Недавно ушла? — он опустился на твердый стул, и снизу вверх глядел на Сашу. Его ресницы подрагивали, выдавая полную дезориентацию в пространстве. Тот вообще был очень милый после сна, всегда хмурился, будто не понимал, где вообще находится. Миша не сдержался, и щелкнул его в шутку по носу, в ответ Питер недовольно вздохнул, но ответил: — Угум, — дальше диалог не пошел, и ели они в полной гробовой тишине, прерываемой лишь мерным стуком вилок о тарелки. Было все равно спокойно, но Саша сидел явно напряженный, и это прослеживалось в каждом его движении. Миша все это уже успел выучить, и понял, что с ним жить нужно как с котом: загрустил — обнять; просит — погладить. — Саш, — он вопросительно потянул вторую букву, и положил его руку в свои ладошки, согревая вечно холодные пальцы. — что-то случилось? — Нет, — Саша поднял уставший взгляд, выдохнул, — голова сегодня болит сильнее обычного, — он показал пальцем на висок, и пожал плечами, — твои на стройке наверное что-то портят. — на самом деле Саша в таком состоянии стал более чувствителен к боли каждого Петербуржца и всего, что находится на его территории, потому что теперь развалы зданий вызывали в нем физическую боль. Миша за несколько секунд отодвинулся от стола, и подошел к Саше со спины, провожаемый заинтересованным взглядом. Он сначала положил ему руки на плечи, и легко размял, обозначая свои намерения. — Позволишь? — мягкий баритон прозвучал над ухом, предвещая практически шторм в груди северянина. Он закусил губу, и молча кивнул. Пальцы на плечах начали что-то колдовать, словно выплясывая одному богу известный танец. Напряженные мышцы стали расслабляться, и Саша откинулся головой ему на живот. Было очень приятно, когда его руки поднялись выше к голове, и начали мягко массировать виски. — сходим в ресторан? — Миша не хотел прерывать момент, поэтому говорил почти что шепотом. — Не хочу, Миш, — тот выгнул бровь, и одними глазами задал вопрос. — ты же знаешь как я к этому отношусь. Не буду, не хочу. — он еле сдержал стон, когда Московский попал по самой больной точке, но сдержался, ведь было бы странно, да и соседи наверняка услышат. — Как ребенок, — Миша опустился, и прошелся дорожкой поцелуев по скуле. — ладно, как пожелаешь. Возможность провести хороший вечер растворилась на глазах. Они оба почти сразу ушли спать, да и в ресторан не пошли, и даже больше — все выходные из дома не выходили. В-третьих: Никакой еды, приготовленной Сашей. Вообще. Даже выпечки. Саша как-то пытался начать снова готовить, ведь в качестве терапии ему это посоветовал врач. Но вместо нужного эффекта расслабления, он получил лишь тяжесть на душе, когда лишняя крошка снова падала на пол. При готовке это было неизбежно, тем более больша́я часть продуктов просто смывалась вместе с грязной посудой. Саша тогда мешал тесто руками, не контролируя их вечный тремор, и случайно уронил часть муки на пол, задев стакан, в котором она лежала. За посудой и мукой на пол упал и сам Невский, который еще долгое время сидел на осколках стакана, чувствуя как кровоточат колени, но не смея подняться. Он не понимал, что делать с этими безвозвратно испорченными продуктами. Здравый смысл говорил выкинуть, но голодный (на самом деле совершенно нет, но Саше в тот момент даже показалось, что живот заурчал) организм был категорически против. Что было дальше он помнит отрывками, видел только, что в комнату забежал Московский, который пораньше вернулся с работы, и сразу понес его в ванную спасать его кровавое месиво вместо коленок. Тот как-будто бы уже даже привычный к таким инцедентам стал, и никакой паники не показывал. В ванне Сашу усадили на край ванны, но все на, что он обращал внимание тогда — тошнотворный запах крови. — «Железо», — он испуганными глазами посмотрел вниз. — «как тогда» — перед глазами начали проноситься картинки из злосчастного дня, где Саша не успел добежать до бункера во время тревоги, и, что было неизбежно, попал под обстрел. Сам бы он там не погиб — не мог ведь, тяжелее было смотреть на смерти собственных жителей, и не иметь возможность что-то предпринять. Миша все это время, пока Саша возился в собственных воспоминаниях, сидел перед ним на корточках с банкой спирта в руках и пинцетом, и аккуратно доставал битые стекла из ран. Либо он делал это с ювелирной точностью, либо Саша уже в принципе не чувствовал боли, но он даже не морщился. Когда все последствия неприятности были устранены, а на память остались лишь бинты на месте ран, Москва поднялся на ноги. Мозолистая родная рука легла на щеку, и в успокаивающем жесте погладила. — Сашенька, все кончилось, — он заглянул ему в глаза, и на душе у Ленинграда стало чуть-чуть легче. — веришь мне? — Верю, — осипший голос прозвучал как-то чужеродно, среди такой согревающей душу атмосферы, но Миша не заострил на этом внимание, лишь протянул руки к нему, и заключил в свои объятия. — Пойдем спать? — он улыбнулся ласково, словно общался с ребенком. — может тебя донести? — Нет, — отчеканил Саша, и сдерживая слезы боли встал, но принял руку Миши как опору. — уж сам дойду.