Шёпотом

      Гарри любовался сгустком чистой и радостной магии, слепящей глаза голубым сиянием, принявшей облик горделивого ворона. Пару раз после случившегося под статуей спящего дракона он вспоминал об этом удивительном факте — патронус изменил свой вид, перестал напоминать гриффиндорцу о тоске по родителям и противоречивом отношении к личности отца. Безусловно, он являлся сильным волшебником, любящим мужем и заботливым отцом, но простить ему школьные издевательства над студентами Гарри не мог. Он любил его, пусть до конца и не понимал, уважал его, но не забыл тех ужасающих картин, подсмотренных в омуте памяти Снейпа. За что они издевались над ним? За бедное детство? За трудный характер? За дружбу с Лили?       Если бы они тогда не были детьми, то Гарри с уверенностью мог бы заявить — они поступали с ним так из-за зависти. Снейп, не имеющий за душой ни кната, не славящийся знатным происхождением, выросший среди маглов и не имеющий орды друзей, добивался всего сам. Поднимался с самых низов благодаря своему упорству и силе характера. Жажда знаний? Прилежность в учебе? Дисциплина! Вот что сделало его умным и сильным волшебником. Разбалованным Мародерам такое ответственное отношение к собственной судьбе было невдомек — им было, на что опереться в случае чего. У Снейпа же была лишь Лили. Но Джеймс забрал и её.       Парящий под высокими сводами директорского лже-кабинета ворон чуть потускнел. Гарри прогнал от себя тяжелые мысли. Прошлого не возвратить, тот путь, тернистый и опасный, что профессор прошел к настоящему времени, сделал его таким, каким он являлся на сегодняшний день. Мудрый директор, сильный волшебник, талантливый зельевар, герой войны. Пусть и со сложным характером.       Ворон, ставший для Гарри чуднЫм другом во время тяжелого момента потери магии, поддерживающий своим молчаливым присутствием, прилетающий повидаться, словно желающий убедиться, что с ним все в порядке, стал новым символом надежды и счастья. Стал новым патронусом. Больше он не прилетал.       Гарри переживал за пернатого друга, то и дело высматривал в коридорах тёмное пятно, вслушивался в изобилующий звуками замок, но знакомого воинственного «Кар!» не находил. Не случилось ли с ним чего-нибудь? Не попал ли он в беду? На душе тяжелой тучей нависла тревога за пернатого друга, Гарри казалось, что потерю ворчливого, но верного друга он не вынесет — помимо директора, черный ворон был единственным желанным собеседником.       Дни после их последнего прощания стремительно летели, ноябрь укрыл замок тяжелым туманом, мелкие дожди сменились колючими снегопадами, конусные крыши башен укрывал первый снег. Декабрь планомерно вошел в свои права, и Гарри мог услышать звон рождественских бубенцов, запах какао и имбирного печенья, разглядеть в этом сизом тумане блеск ёлочных игрушек, настроение обитателей замка становилось мечтательным и притихшим. Таким же стал и он, Гарри. До Рождества оставалась всего неделя.       Юноша часто ловил себя на разглядывании темной фигуры за профессорским столом и размышлении об уплотнившемся расписании директора — тот совсем редко стал встречаться ему в коридорах, все чаще запирался в своем кабинете, наставляя горгулье никого не впускать. С этим разочаровывающим фактом Гарри столкнулся с особым огорчением.       Хотелось как можно чаще наведываться в директорскую башню, врать что-нибудь, придумывать несуществующие поводы для встреч, лишь бы устроиться в мягком кресле у камина или поработать в небольшой мастерской. Хотелось как можно чаще видеть директора. Общаться с ним о ерунде, смаковать очередную находку профессорского бара, курить ароматные сигареты или просто молчать, но быть рядом. Но занятой директор всё чаще запирал кабинет, или не объявлялся вовсе, если Гарри и посчастливилось попасть в директорскую мастерскую. Такой расклад наводил на юношу мрачную тоску, пусть он старался не развивать мысли о её причинах в своей голове.       Ловец снов он снял, теперь тот хранился в резной шкатулке, бережно завернутый в шелковый платок. Такую радикальную меру Гарри принял совсем истосковавшись, но вовсе не пожалел об этом решении. Чудесная возможность видеть сны снова вернулась к нему, доселе сдерживаемые тонкой шелковой нитью внутри ободка из прутиков, они получили карт-бланш на владение разумом спящего, еженощно посещали Гарри, отыгрывались на нем за все время расставания.       Они не обязательно носили непристойный характер, — пусть Гарри и не расстроился бы, будь они сплошь интимными, — чаще сны были лишь странными или приятными видениями, отвлеченными от ежедневной рутины, нечеткими и смазанными. Такими, какими им и суждено быть. Они стали его маленькой радостью в потоке каждодневных дел.       Усердная подготовка к предстоящим экзаменам, избыток домашних заданий, дополнительная литература по артефакторике, тяжелые мысли о позабытом желании возродить Род составляли повседневность, подавляли заскучавшего по безрассудству и маленьким приключениям гриффиндорца. Когда вереница монотонных дел совсем заедала — он прогуливался по школе по ночам, прятался под мантией, выискивал в темноте птичью фигуру или надеялся на встречу с директором, но всякий раз возвращался ни с чем и погружался в очередной яркий сон. Скука овладела Героем, она то и дело зудела в груди и подмывала заявиться к директору с бутылкой чего-нибудь спиртного. Держать себя в руках и не поддаться этому порыву стало практически невозможно.       Друзья все реже отвечали на письма. Рон был занят предстоящей сессией, а Гермиона разрывалась в круговерти министерских хлопот — составляла отчеты, вела бумаги и носилась с поручениями. Гарри волновался за подругу — такими темпами она забудет, как пользоваться волшебной палочкой. В последнем письме друзья приглашали в Нору на Рождество, выспрашивали об успехах в отношении загадочного мистера, поселившегося в голове друга, интересовались состоянием здоровья. Сейчас ему недоставало их присутствия наиболее остро.       Оторвав взгляд от своего патронуса, Гарри оглядел комнату и коснулся палочкой своих очков. Такое развлечение он придумал совсем недавно — разглядывание магических потоков в волшебных предметах очень увлекало его. Он уже научился определять заклинания лишь по цвету сияющих нитей, заключенных в зачарованном предмете, практически безошибочно угадывал назначение встречающихся ему артефактов лишь по вязи мерцающих каналов магии, по ритму циркуляции волшебства внутри них, разгадывал свойства волшебных предметов. Внимательность к окружению — очень важный навык для будущего подмастерья. Сей факт уже предрешен — после окончания учебы Гарри полностью отдаст все свое время и силы на изучение этого ремесла.       Выручай-комната сама по себе была пронизана волшебством, точно Гарри находился внутри большой зачарованной шкатулки. От этой мысли становилось весело и гриффиндорец с особым рвением изучал свое окружение. Интенсивность переплетенных, местами спутанных, связанных меж собою тросов из чистой магии, сияющих, переливающихся различными цветами, свидетельствовала о том, что Комната — полноценный артефакт. Он не привязан к владельцу, а потому открывается для всех желающих, он обладает свойствами ментальной магии, а потому всегда знает, что на уме у входящего.       Порой Гарри выбирался из комнаты и слепо бродил по замку в темноте, ориентируясь лишь по магическим следам. Портреты фонили магией, старые доспехи были ею пронизаны, на некоторых дверях можно было разглядеть довольно сильное волшебство. Даже встречные волшебники были слабо подсвечены изнутри — магия клубилась в них, бежала по телу, точно кровь, переливалась, кипела. Не изучил Гарри лишь директорский кабинет. Оттого и не усидел на месте — схватил мантию и отправился в путь.       Интерес к изучению магических потоков оказался отличным поводом заявиться в директорский кабинет, по мнению Гарри. Профессор всегда поощрял стремление к учебе, пусть и в свойственной ему манере — сухо кивал и смотрел чуть одобряюще. И Гарри, признал он с усилием, готов был зарыться в книги, никогда не «выключать» свои очки и записаться на все факультативы, лишь бы бездна черных глаз снова коснулась его лица чуть потеплевшим взглядом. За скупую улыбку на узких губах он готов был переплыть Черное озеро, но такое рвение вряд ли пришлось бы директору по вкусу.       Отбой еще не наступил, но он крался по замку словно преступник, в нетерпении то и дело срывался на бег, но каждый раз осаждал себя. Одергивал себя точно шкодливого первокурсника. Тонкая, словно струна, надежда застать директора в кабинете натянулась от груди до пупка так, что Гарри мог расслышать тонкий и жалобный звон. Поттер мечтал о встрече, горел лихорадочным огнем, сжимал вспотевшие ладони в кулаки и надеялся, надеялся на благосклонное настроение профессора. Горгулья, по контуру «светившаяся» волшебством, услужливо пропустила студента, вращающаяся лестница пришла в движение. Затаив дыхание, Гарри постучал, тут же одергивая руки — они слишком заметно дрожали.       Не услышав ответа, он шумно проглотил нервный комок волнения, выдохнул и решительно проник в кабинет. Тот был пуст. Досадливо хмыкнув, но оказавшись внутри, Гарри раздраженно скинул с себя мантию невидимости, оставляя её небрежно валяться у ножек кресла, огляделся. Потусторонний мрак и полнейшая тишина исказили пространство, ни тепла от камина, ни запаха особых директорских сигарет. Испустив вздох трагичной жалости, юноша неуверенно переставлял ноги, проходя к центру комнаты, не зажигая свечей, встал у широкого рабочего стола и огляделся.       В попытке унять охватившее его чувство отчаянного одиночества, проклиная себя за глупые мысли, он осматривался в темноте, ориентируясь лишь на мерцающие ниточки волшебства вокруг. Покинутый, точно этот самый кабинет, злился сам на себя за странные сравнения, но чувствовал себя точно таким же оставленным, пустым, темным и безликим. Просторное помещение с широким столом, мягкими креслами, древними книгами и звенящими железками в углу казалось безликим и бессмысленным; пыльные ковры, тяжелые гардины, молчаливые полотна в разномастных багетах, изящные витражи на дверцах шкафов были скрыты в темноте и, будто бы, перестали существовать вовсе. И даже Гарри, замерший среди этого гипотетического убранства, сделался несуществующим, бесплотным, оставленным.       Но он здесь! Ведь сердце стучит так громко, ледяные руки подрагивают, а губы поджимаются от досады. Значит, есть и сердце, и руки, и губы, но для чего они есть, если в этой осязаемой темноте нет никого, с кем можно поговорить, кого можно коснуться, кого можно… любить?       Гарри замер пришибленный осознанием — портреты, кресла и бутылки в баре обретают значение лишь с присутствием директора в его кабинете, сейчас же они не имели смысла, как и сам Гарри, пораженный этим открытием, оглушенный собственным несуществованием.       «Таскаешься сюда будто безродный щенок. Хотел завести с ним дружбу? С ним?! Ему не до твоих капризов, идиот, он слишком занят и горд для того, чтобы развлекать тебя в свободное время» — наперекор томлению в груди тщетно вещал разум.       Тот самый разум, что мгновенно отключался и оставлял свои обязательства, стоило Гарри лишь увидеть скользящий по каменному полу черный шлейф, остроносый профиль, колдовскую темноту глаз. Пусть и видеть случалось лишь издалека — профессор стал неуловимым и далеким, точно заснеженная вершина непреклонной и крутой горы, а несчастный Гарри оставался у самого подножия.       Обходя рабочий стол по кругу, скользя кончиками пальцев по прохладной поверхности столешницы, он клял себя, но ничего не мог поделать с наваждением. Дерево в груди дрожало листьями, распускало цветы и сплетало корни — Гарри Поттер растил его, лелеял и горько над ним плакал. Хотелось влезть на самую вершину горы, достичь её головокружительных высот, сдирая ногти на руках и оставляя ссадины на ладонях, но прозорливый разум подсказывал: на вершине Гарри никто не дожидается, разумнее будет оставаться внизу, растить свое дерево и беречь себя от болезненного падения вниз, что обязательно случится, отважься он на восхождение.       Директорское кресло перед ним можно было различить лишь на ощупь — столь густая и тяжелая темнота клубилась перед глазами. Пальцы заскользили по резной спинке, а разум, бранящий безнадежное сердце, разом смолк. Коснувшись палочкой дужки очков, Гарри остался без малейшего ориентира, стал таким же гипотетическим как и ковры, кресла, багеты и снежные верхушки гор, спрятался от жестокого слова разума.       Прямая спинка, обитая тканью, жесткое сиденье, резные подлокотники. Стыдливо жуя губы, он наощупь касался шершавого дерева, проводил пальцами по затертой ткани спинки, задерживал дыхание в нерешительности. Кружащий голову порыв — и он оказался сидящим в директорском кресле, словно вор, опасаясь разоблачения, зажмурился, но выдохнул с облегчением. Смущенный и опьяненный выходкой, он откинулся на спинку, схватился за подлокотники и ярко представил, как на этом месте сидит директор. Пишет письма убористым и частящим почерком, скрипя по пергаменту пером; хмурит суровые брови, вчитываясь в нудный текст важных документов; в красноречивом молчании кивает или грозно глядит на посетителей кабинета; пьет кофе или чай, в задумчивости глядя в окно; или, может, со скучающим видом крутит палочку в расслабленных пальцах и утомленно прикрывает глаза.       Гарри испытал странную и дурманящую радость — в последнее время он остро страдал от нехватки общения с директором, сейчас же, сидя в профессорском кресле, точно воришка, он впитывал в себя фантом директорского присутствия в этой гипотетической комнате. Где же он сам, тот, настоящий директор?       Руки удобно устроились на рабочем столе, щекой он лег на ладони, удивляясь собственному жалостливому вздоху. Он, Гарри Поттер, чувствовал себя последней размазней и плутом, забравшимся в чьё-то личное пространство и пускающим сопли от тоски.       Разглядывая пустую темноту перед собой, Гарри размышлял. Сотый раз он мысленно проходился по своим ощущениям «от» и «до», но ничего нового для себя не открывал — чувству, что он бережно растит в груди и таит как страшную тайну, давно уже придумали название. Гарри Поттер был до умопомрачения влюблен.       И если вы спросите его, он не сможет толком ответить, обосновать своё увлечение, привести доводы; он лишь мечтательно улыбнется, но тут же постарается скрыть сей обличающий жест. Он влюблен капитально и безоговорочно. Опьянен той самой слепой и чистой любовью. Оглушен пугающим, но радостным чувством, от которого становится невероятно хорошо, но и с тем — больно в груди. Гарри Поттер в очередной раз влип.       Теперь ему стало кристально ясно, почему у него не сложилось с Чжоу или Джинни, теперь он понял, что испытывал лишь волнение и робость перед интересующимися им девушками, но не влюбленность, нет. Тогда он багровел лицом, несмело глядел в глаза напротив, был напряжен и неловок. А теперь он плескался в чувстве свежем и чистом, точно кристальный ручей, бегущий с самой вершины непокорной и грозной горы, и был счастлив этому факту. Совершенно окрыляющее чувство побуждало кричать во все горло, улыбаться открыто, смеяться громко, широко разводить руки, желая объять ими весь мир. Но и оно же, повелевая им, заставляло растечься унылой лужицей, точно как и сейчас, тосковать и жалеть себя за такую глупую промашку — он влюблен в самого неподходящего человека.       В очередной раз вызвав патронус, Гарри глядел на порхающего под потолком ворона, слепящего яркостью искренних чувств, разгоняющего плотную темноту по углам. В надежде дождаться возвращения директора, юноша переместился к камину, занял одно из двух пустеющих кресел и расслабился, скинув туфли и поджав под себя ноги. Решено: если до Рождества он повстречает своего вороньего друга — признается ему в чувствах к директору. О том, какое прекрасное дерево растет в его груди, хотелось петь, восхвалять его и бесконечно рассказывать терпеливому слушателю. Надежный и полюбившийся Гарри птичий друг казался подходящей персоной для юношеских любовных излияний. Только бы его увидеть вновь.       Мягко укачиваемый теплом и нежностью, исходящих от растущего в груди дерева; согреваемый светлой и чистой радостью, что шептала колыбельные — точь-в-точь ветер играет в сияющей листве; улыбающийся приятным мыслям юноша, сам того не ведая, погружался в сон. Привычная мягкость кресла дарила успокоение и надежду, влюбленный грезил об аромате самодельных директорских сигарет, витающем по комнате, о разожженном камине, хрустящем сухими ветками, о черном силуэте напротив, задумчиво потягивающем пряный алкоголь из резного бокала. Нежась не в скопе маленьких подушек, а в собственных чувствах, все глубже проваливался в сладкую дрему, открывал объятья для волнующих образов, трепетал под желанным взглядом черных глаз.       Хлопнула оконная рама.       Знакомое ворчание растормошило сонный мрак директорского кабинета, серебряный бок луны застенчиво заглянул в комнату. На подоконнике, отряхивая перья, завозился ворон.       Ясная радость прошила от корней волос до самых пяток. Радость и облегчение. Он в порядке, он снова прилетел. Белое пятно у глаза мерцает под лучами лунного света, синевой отливают лоснящиеся на боках перья. И Гарри, не сдержав счастливого вздоха, любовался, любовался широким размахом крыла, не мог наглядеться на горделивую осанку и мощный клюв. Данное самому себе обещание торопилось сбыться — юноша поспешил подняться с кресла и заключить в объятия доселе пропавшего друга, ощутить под пальцами шелк оперения, поделиться самым сокровенным — рассказать о чудесном дереве, что произрастает в самом сердце.       Ворон изящно вспорхнул с насиженного места, Гарри подорвался с кресла. Слишком поспешный рывок вперед, и у открытого окна встретились двое. Застывший ледяной глыбой директор школы волшебства и магии — Северус Снейп, и обескураженный, растрепанный после сна гриффиндорец — Гарри Поттер.       Потяжелевшее вмиг сердце рухнуло куда-то вниз, вдребезги разбилось о каменный пол и разлетелось острыми сколами. Во все глаза, совершенно сбитый с толку студент вглядывался в бесстрастное и холодное лицо перед собой. Тьма во взгляде напротив поднялась неприступной стеной, ощетинилась сотней ножей с серебряными лезвиями, надавила. Гарри — резкий излом бровей, закушенная до боли губа, трясущиеся руки — попятился.       — Вы? — так, что еле-слышно, так сипло и задушено из сдавленного горечью горла. — Вы!       Понимание обрушилось ледяным дождем — он, глупый и наивный Гарри Поттер, совершил большую ошибку.       Человек напротив не выглядел застигнутым врасплох: замер с неестественно прямой спиной, сложил руки на груди и вздернул подбородок. Северус Снейп стал острым, совершенно прямым и абсолютно холодным — клинок в умелых руках душегуба, топор непреклонного палача, меч, направляемый праведной ненавистью. Любопытная луна, молчаливо наблюдающая с чернильного небосклона, засвидетельствовала преступление. Тяжелое преступление против веры Гарри Поттера в человечность Северуса Снейпа.       —Как можно?.. — шепот, которого сам бы не расслышал, жалкий и горестный. — За что?!       Крик разрезал, полоснул по осязаемому мраку комнаты, ярость, стремительно взявшая верх над тонувшим в отчаянии и горе разумом, толкнула вперед: нервные пальцы сдернули с чужой мантии булавку, артефакт полетел куда-то в сторону, с тупым стуком. Что-то со звоном оборвалось в голове, на месте отсутствующего сердца гулял сквозняк. Человек, олицетворяющий собой все самое подлое и гнусное, являющийся воплощением предательства и коварства, не пошевелился, не повел и бровью. Неужели, директор, Вы вновь обличили свою темную сторону?       — Ненавижу.       Одно слово, и глаза предательски, по мнению самого Гарри, заволокло злыми слезами, трясущиеся руки сами сжались в кулаки. Голос подвел дрожью:       — Ненавижу!       Гарри Поттер, давясь тугим комком, состоящим сплошь из разочарования и горечи, вставшим поперек горла, бросился прочь. В дверной проем, по спиральной лестнице, по коридору — лишь бы подальше от обманчивого уюта директорского кабинета, и обманчиво-располагающего образа человека в черном.       В тяжелой темноте директорской башни остался человек, сотканный из черноты. Резкая стрелка лунного света робко ползла по ковру в направлении к острому носку щегольской туфли. Приборы в углу звенели и клацали. Северус Снейп, молчаливый и угрюмый, поднялся в личные покои. Желтые глаза блеснули за распахнутым окном.