Шёпотом

И в пролет не брошусь, и не выпью яда, и курок не смогу над виском нажать. Надо мною, кроме твоего взгляда, не властно лезвие ни одного ножа. «Лиличка!» Владимир Маяковский, 1916.

       — Внимательнее, — строгость голоса меркла на фоне мягкости тона. Глаза, по-матерински глядящие, говорили громче сухо поджимаемых губ.       — Да, профессор, — невпопад ответил Гарри, снова стараясь сосредоточиться на теме урока.       Превратить жабу в пепельницу — что может быть проще для студента старшего курса? Видимо, так посудила декан гриффиндора, раздавая задания на практическом занятии. До рождественских каникул осталось совсем ничего, а потому, по всей видимости решила преподаватель, можно дать студентам небольшую передышку перед усиленной подготовкой к Ж.А.Б.А. В любом случае — ожидать дисциплины и ответственности от подростков, мыслями уже находящихся близ нарядных елей и в гуще праздничных забав, не приходилось.       Гарри вздрогнул — неподалеку сработала праздничная хлопушка, еще совсем недавно являющаяся змеей. Группа студенток с барсучьего факультета заливисто рассмеялась.       — Отличный результат, — кивнула МакГонагалл. И тут же покачала головой: — Элли, тебе стоит стараться лучше, твоя ящерица не превратится в зеркало по собственной воле.       Среди галдящих и радостных однокурсников, словно внедрившийся в атмосферу праздника и веселья чужак, Гарри Поттер уныло глядел на уродливую жабу. Она лениво передвигалась по столу без спешки, надувалась с глухим стрекотом, безразлично оглядывалась вокруг уродливыми глазками. Стать хрустальной пепельницей ей не грозило — волшебник лишь тупо уставился на нее, не отвлекаясь от собственных мыслей.       Последние три дня для Гарри стали бы самыми тяжелыми с момента возвращения в школу, стали бы, если бы он позволил себе такую малость, как жалость к себе. Но, понял он тогда, жалости он не достоин.       Можно ли жалеть лесную тварь, попавшую в капкан? А если она об этом капкане знала? Если догадывалась, что целенаправленно идет на большой риск? Возможно, ей почудилось, будто капкан стал гуманней и проще, он утратил всю свою враждебность, стал человечнее. Но капкан оставался самим собой — жестоким, непреклонным и смертоносным, пусть теперь он и вселял к себе доверие глупых лесных зверей.       Глупый лесной зверь, прирученный обманчивой любезностью капкана, безразлично уставился в окно, игнорируя внимательный взгляд преподавателя.       — Гарри, ты плохо себя чувствуешь? На тебе лица нет, — сетовала участливо декан. — Отправляйся-ка к мадам Помфри.       Встал медленно, не силясь распрямить плеч, точно двухсотлетний старик, и пошаркал неподъемными подошвами туфель по направлению из класса. Очередной взрыв праздничной хлопушки, разноцветные пластинки конфетти замелькали неподалеку, высокий девичий смех. Будто смеются над ним.       Нет, жалости он не достоин, его удел — издевательства. Видимо, этим руководствовался циничный капкан, захлопнувшийся на самом сердце. Маленький и глупый зверь, будешь знать, как доверять холодным, пусть и таким притягательным, капканам.       К Помфри он, конечно, не идет — нечего сказать в свое оправдание. Микстуры от горечи предательства, зелья, снимающего боль от разбитого доверия, припарки против горячего разочарования еще не придумали. Да и если бы придумали, он не пошел бы — иначе быстро забудется собственная ошибка. Иначе чувства, что с таким большим трудом умещаются в измученном теле, найдут выход наружу. Снова взять себя в руки ему будет не под силу.       Вперёд по коридору, вверх по лестнице, поворот направо, сквозь мост меж башен, коридор, налево, вниз, вперёд, направо, коридор, придать себе уверенный вид, налево, вниз, проигнорировать привидевшийся черный шлейф, прямо, вверх, не дрожать от криков пролетающего мимо башни воронья, вперёд. В Комнату, в родную и безопасную, представшую в новом обличии, никаких больше директорских кабинетов, трещащих каминов, резных бокалов, цветных подушек, ароматных сигарет, лицемерных директоров.       Комната — один-в-один спальня Гарри на площади Гриммо, та самая Комната, что не предаёт и не обманывает, Комната, которая каждый раз подстраивается под нужды и желания Гарри. А желание было одно — спрятаться поглубже. И Комната — зашторенное окно, тесное пространство, узкая, но мягкая кровать, низкая тумбочка, деревянный шкаф, неприметная дверь в уборную — снова это желание воплотила.       Запереться, спрятаться в тишине и полумраке, перевести дух перед очередным, таким жутко изматывающим, выходом в люди. Если бы Гарри посещал магловского психолога, тот бы, вероятно, сделал бы вывод о том, что замыкание в себе и полное отторжение привычного окружения — своеобразный защитный механизм молодого человека, реакция на пережитый стресс, способ справиться с пережитым травмирующим эпизодом. Что-то такое он и сказал бы, верно. И еще посоветовал бы сменить окружение, найти новое увлечение, проявить себя в чем-то. Пережить неприятность, вволю пострадать, но взять себя в руки, и точно не раскисать подобно выброшенной на берег медузе. Прописал бы пилюль.       Но Гарри не посещал магловских психологов, а потому и лежал сейчас в тишине и полумраке, потому и не прекращал неосознанно себя терзать.       Он словно откатился назад во времени, словно вновь был заперт на Гриммо самым безжалостным и непреклонным стражником — самим собой. Лишь верный Кричер, оставленный в особняке, не донимал на этот раз слезливыми просьбами прийти в себя. Бедный Кричер, не заслуживает он такого непутевого хозяина.       Совершенно обессиленный, измученный душевными терзаниями, словно тяжелобольной человек, на протяжении последних дней он из последних сил влачил свое существование, в тайне мечтая заснуть и никогда не проснуться. Эта мысль приносила боль, но то была острая, но светлая боль избавления. Притягательная мысль о расправе над самим собой то и дело четко проявлялась сквозь марево сбивчивых мыслей. Пугала, отталкивала, но никогда не казалась столь притягательной. Не существовать — каково это?       Что будет, если Гарри Поттера не станет? Должно быть, газетные колонки долго не смолкнут о жизнерадостном, светлом и сильном Герое, которого постигла столь страшная судьба. Возможно, про него напишут и издадут очередную книгу, в которой подробно пережуют и растащат на подвиги его горькую жизнь. Станут носить траур? Установят памятник? Начнут отмечать в календарях день памяти Спасителя волшебного мира? Лить слезы? Возводить вокруг личности мальчика-который-все-же-умер культ?       Как хорошо, что пока никто не знает о том, что Гарри Поттер мёртв. Вы спросите: «Но как же мёртв? Вот же он, дышит и двигается, смотрит рассеянно по сторонам, зябко вздрагивает плечами. Мёртвые не посещают занятий в школе, не держат в руке ложку за обедом, не чистят зубы по утрам». Вам и в голову не придёт, что Гарри Поттер мёртв внутри. Без лишнего драматизма, исключая юношеский максимализм, склонность к преувеличениям и желание попасть в эпицентр внимания.       Мёртв той самой смертью, что отсекает любую необходимость чьего-либо внимания в целом. Пустой внутри, завядший, иссушенный, мёртвый.       Что сделало его таким? Неужели, подлые поступки злого директора нанесли ему такую непоправимую травму? Дело в черном палаче, искусно владеющим тщательно заточенной секирой? Или в глупце, добровольно склонившим голову над плахой? Гарри не знал ответа, да и не старался его найти. Мёртвым не за чем ответы.       Пребывая в состоянии столь истощенном, не пролил больше слез — сил на них не осталось. Лишь забылся очередным тяжелым сном без сновидений, тайно мечтая не проснуться — сам он никогда не отважится собственноручно занести над собою клинок.

***

      — Список учеников, остающихся в школе на Рождество, — Минерва выложила на стол очередной пергамент. — Роланда снова попросила поговорить с тобой насчет закупки новых метел, старые «чистомёты» уже никуда не годятся. Профессор Плопс опять жалуется на сырость в подземельях, право слово, ну что за человек… — ведьма не сдержала лицо и скривилась. — Аргус снова просит больничный, его суставы становятся все хуже с наступлением холодов. Третий курс Пуффендуя бойкотирует профессора Бинса, они не согласны…       Минерва все говорила и говорила, не прерываясь и не тушуясь под тяжелым взглядом угрюмого и молчаливого директора. Она была единственной, кто выдерживал такой его взгляд. Кривясь от головной боли, но упрямо удерживая глаза открытыми, Северус комкал в пальцах приглашение на Рождество в поместье Малфоев, кивал или хмурился в нужных моментах, но всеми остатками своей гнилой души мечтал поскорее остаться в, пусть и гнетущем, но необходимом сейчас одиночестве.       — Эти дела потерпят без твоего внимания, но есть еще кое-что. Гарри снова беспокоит меня, — Снейп не совладал с эмоциями и поморщился. Мысли о Поттере приносили с собой тяжесть в том месте, что люди называют сердцем, частые упоминания об очкастой персоне вызывали горький привкус во рту. — Он снова сам не свой.       Декан Гриффиндора поджала губы и молча глядела на сжимающего пальцами виски директора. Головная боль, совсем недавно погашенная зельем, вернулась сторицей.       — Ты отлично держишься на посту директора, Северус, но не забывай об отдыхе. В последние дни ты весь словно сжатая пружина, дети снова стали тебя избегать в коридорах, — глядя ласково, она покачала головой. — Кстати, где тот артефакт, позволяющий тебе говорить, ты его больше не носишь?       С трудом покачав головой, директор почти умоляюще взглянул на Минерву, та понимающе кивнула и встала с места.       — Прошу, постарайся побольше отдыхать, — профессор МакГонагалл удалилась.       С хрипящим стоном Северус опустил голову на сложенные на столе руки. Теперь, когда необходимость держать лицо на время отпала, он мог позволить себе вернуться в исходное состояние разлагающегося трупа. Таковым он и являлся, если судить по отражению в зеркале.       Сегодняшний день дался профессору с большим трудом — руки его все сильнее дрожали, голова раскалывалась, ноги гудели. Три ночи без сна быстро губили привыкший к строгому распорядку дня организм. Аппетит пропал, разум с трудом извлекал связные мысли из смазанного месива дум, капилляры в воспаленных глазах полопались. Три ночи без сна принесли с собой боль не только физическую, но и душевную — они предоставляли обилие свободного времени на рефлексию.       Тяжело поднявшись, точно робот из магловских кинофильмов, двигаясь по воле механики, а не по прихоти собственных желаний, директор поднялся в лабораторию и занял место у котла. Строки в списке с ингредиентами плясали перед глазами, расползались дождевыми червями, шли волной. Негнущиеся пальцы хватались за все подряд, пока не нашли необходимые ингредиенты. Действовать, думать он станет потом.       Усыпляющее зелье Баджа, что может быть проще для умелого зельевара? Это зелье посильно первокурснику — оно входит в список простейших для изучения. Такое желанное сейчас, способное подарить изнуренному телу и воспаленному разуму необходимую малость — пару часов глубокого сна.       Вода в котле вскипала непозволительно долго, флоббер-черви никогда еще не казались настолько шустрыми, сушеная лаванда просыпалась мимо ступки. Три ночи без сна. Четыре световых дня бодрствования. Восемьдесят шесть часов активной жизни. Организм сдавал.       Непроизвольно вздрагивая от озноба, то и дело прикладывая усилия к тому, чтобы придать твердости ватным ногам, сконцентрировавшись на рецепте, не с первого раза, но добившись результата, Северус аккуратно переливает готовое зелье из котла в бутыль. Со стандартными пузырьками малого размера он сейчас не совладал бы при всем желании.       Качаясь, но стараясь попадать в дверные проемы, скидывая обувь на ходу, онемевшими пальцами сжимая бутылку с зельем — единственную надежду на спасение от истязающей головной боли, ломоты в деревянных суставах и гнилостной каши в голове, он брел по направлению к широкой кровати. Некоторое время ушло на переодевание, пусть скинутую с плеч мятую мантию нельзя было назвать полноценным актом переодевания, но сил облачаться в пижаму категорически недоставало. Три больших глотка залпом, повалиться на перину, смежить веки, уснуть, лишь бы уснуть.       Лихорадка била ослабевшее тело, непрекращающаяся на протяжении последних суток агония владела тяжелыми думами несчастного, хриплое дыхание его прерывалось. Сон не шел.       Никогда еще Северусу Снейпу не было так паршиво.       За прошедшие часы бодрствования он успел подумать о многом, бессонница, овладевшая директором Хогвартса будто в назидание, предоставила достаточно времени для самокопания. Яркие отблески гнева, плещущегося во влажной зелени глаз убитого горем, вывернутого наизнанку предательством гриффиндорца преследовали, стоило лишь закрыть глаза. Он этого не заслужил.       С того самого вечера Северус Снейп медленно, но верно погибал.       Сначала было лишь острое раздражение: Золотой Мальчик узнал правду о гнусном директорском секрете, развел драму, учинил скандал. Какая жалость, ведь и предположить невозможно было что он, — О, Мерлин, — подлый, изворотливый и бесчестный Северус Снейп, ненавистный профессор, шпион с внушительным стажем, оставался самим собой: колючим и подлым. Он не стал, словно по волшебству, добрым и понимающим, не выявлял своих намерений подружиться, совсем он не изменился. Проблема Поттера — сам доверился, кому не следует.       За раздражением пришло непрошеное самоедство: даже будучи ярким примером человека со сложным и тяжелым характером, директор понимал — он не имел права вот так врываться в частную жизнь студента. Все беды исходили от его неусыпного желания все контролировать, чрезмерной алчности до чужих секретов и слишком раздутого Эго, за которым он не заметил чужих чувств. Он причинил мальчишке непоправимый вред, предав его доверие.       Самоедство сменилось острой жалостью к обманутому Поттеру: ему и так не сладко приходится, он только оправился от почти-потери магии, только нашел в себе силы шагать вперёд, как почву у него из-под ног выбивает тот, от кого предательства уже не ждешь.       Глухая тоска следовала за жалостью: к собственному стыду, Северус признал, пусть и с большим трудом: общество мальчишки стало привычным, приятным и, — Мерлин всевеликий — желанным. Неподдельный интерес в его глазах во время бесед, забавная реакция на провокации, его горячность, его наивность, его непоколебимая жажда к жизни. Поттер интересовал Северуса Снейпа.       И это пугало его до икоты. Изводило, мучило, душило.       Неровными и слабыми толчками, будто неудачливый путник, барахтающийся в черном вязком торфе зловонного болота, Северус Снейп погружался в беспокойный, больной сон полный горьких слез обиды, чужих слез. Мысли о мальчишке не оставляли его даже в минуты забытья.       Проснулся же директор, напротив, резко, но так же болезненно. Чуткий, обострившийся слух улавливал невнятные копошения откуда-то сбоку. Пришлось приложить определенные усилия и вглядеться — резь в глазах, сухость в горле и тупая боль в затылке не способствовали быстроте реакций. Сам себе Северус казался замедленным, тугим, точно заевшая в кассете пленка, ватное тело неохотно подчинялось требованиям уставшего мозга.       Справа от кровати, на узком подоконнике у приоткрытого окна маячило миниатюрное черное пятно. Филин? Неужели, директор совсем выжил из ума и лег спать с открытым окном, да еще и в декабре? Северус потер воспаленные глаза, присмотрелся внимательнее, но чудной фигуры как не бывало. Моргнул пару раз для калибровки, пригляделся, но и окно оказалось закрытым.       «Гал-лю-ци-на-ци-я» — объяснился пред собой и сам себе охотно поверил. Или сон. Но разве во сне испытывают хоть доли того мучения, что выносит Северус сейчас?       Попытка повторно уснуть провалилась. Непроглядная темень за высоким окном подсказала — на дворе глухая ночь, воображаемый календарь отсчитал четвертые сутки без сна.       Подняться. Продеть подрагивающие руки в рукава теплой мантии, укутаться покрепче, сунуть ноги в домашние туфли, ввалиться в лабораторию, обыскать полки с зельями, найти хоть что-то. Хоть что-то, кроме яда, по воле судьбы подвернувшегося под руку. Нет, переходить к столь крайним мерам он пока не намерен.       «Животворящий бальзам. Чёртов бальзам».       Бутыльки и фиалы, флаконы и пузырьки, бессчетное количество разномастных сосудов с выведенными на этикетках названиями, всё не то. Варил же чертов бальзам в промышленных количествах для больничного крыла, неужели себе совсем не оставил? Старый-добрый, используемый лишь по принуждению крайней нужды способ взбодриться — один к двум зелья на чашку кофе, эффект заменяет собой результат ночи здорового сна. Жутко вредно, но за неимением дополнительных часов в сутках эта крайность выручала бывшего шпиона. Но все попадающиеся под руку образцы зелий оказались лишь совершенно неподходящими по случаю, но искусно выполненными результатами длительных экспериментов.       Помфри. Это зелье она выдает студентам галлонами, для начальства сможет наскрести пару капель, вопрос решен, но как добраться до больничного крыла в таком состоянии? Северус Снейп, пусть и будучи бесконечно уставшим, но свои шансы встретиться лицом с одной из строптивых ступеней рассчитал с детальной точностью. Решив не рисковать целостностью лицевых костей черепа, передал с домовиком записку, наскоро накарябанный на клочке пергамента текст был лишен лирики и сжат до «Животворящий бальзам, как можно скорее. СС».       Одно неверное движение трясущихся рук, и заветные образцы зелий, что были старательно приготовлены, аккуратно разлиты по бутылькам, тщательно опломбированны воском, заботливо подписаны ровным почерком, разбиваются о каменный пол, смешиваются с шипением, острыми льдинами под подошвами хрустит битое стекло. Северус Снейп, опрокинувший полку с запасом зелий, в беспамятстве рухнул на пол.

***

      — …ты же знаешь его получше некоторых, Поппи, он не имеет привычки жаловаться, не то что Плопс. Ну же, не плачь, утром вызовем специалиста из Мунго.       Минерва, несмотря на произнесенную речь, совсем по-девичьи хлюпнула носом и сжала плечо школьного колдомедика, отворот на её халате давно промок от тихих слез Поппи. Пришедший в сознание директор удрученно наблюдал за дежурившими у его койки ведьмами, с безразличием, присущим для смирившегося со смертью тяжелобольного, он смотрел сквозь наскоро укутанных в халаты, украдкой вытирающих слезы и горюющих по нему. Смотрел даже сквозь больничные ширмы и каменные стены прямо в ближайшее будущее, мыслил четко, впервые за последние дни, привыкал к мысли — он погибнет.       — Проклятие, Северус, — сообщила Поппи, как только он снова пришел в себя утром. Она обнаружила его, надышавшегося парами пролитых зелий, изнеможенного, на полу в лаборатории, левитировала через всю школу в больничное крыло, остаток ночи провела у его постели, но не смогла разобраться со странностями в самочувствии директора.       Минерва, окруженная книгами, не могла найти название темного ритуала по симптомам. Флитвик в жуткую рань ушел в Мунго и до сих пор не возвращался — новая вспышка драконьей оспы не отпускала колдомедиков к сопротивляющемуся диспансеризации строптивцу. Хагрид приволок мешок каменных кексов собственного приготовления. Роланда принесла свежую периодику, большую часть которой составляли спортивные журналы со свежими квиддичными сводками. Даже Трелони заходила, она поглядела печально из-за толстых стекол очков, но пророчить трагичную участь не стала.       Директор Хогвартса терял силы. Он не вставал с кровати и почти не открывал глаз. Да и смотреть было не на что. Видеть, как посетители палаты заранее льют слезы по еще не почившему начальству? Увольте. Положительных прогнозов никто не делал — всем хватало совести не врать в глаза больного.       Лишь мысли о Поттере — несправедливо обманутом и сломленном — останавливали руку с палочкой, занесенной для авады в собственный лоб. Хотелось извиниться.       Несчетное количество раз Северус находился в непосредственной близости к собственной кончине, но никогда прежде он не цеплялся за жизнь, как не цепляется и сейчас, но уходить вот так — ему казалось неправильным. Были ли муки совести, что он испытывает все время, придаваясь размышлениям на больничной койке, результатом осознания скорой смерти, или же чертово проклятие сыграло злую шутку с внутренним мироощущением директора? Бесконечные часы времени, пропахшего аптечными зельями, он проводил, философствуя, подводя итоги, размышляя об эпилоге собственной истории.       Но лишь до тех пор, пока…       — Северус! Долго ты еще собираешься прохлаждаться? Уж не в шахматы с Альбусом ли ты собрался играть раньше времени? — Поппи бодро ворвалась в помещение и впустила за собой солнечный свет. Она почти ликовала. — Гиппократ не смог оставить Мунго, но передал это!       В руке она держала флакон с зельем. Которое оно по счету?       — Знаю, ты довольно тяжело переносишь наводящие сон зелья, ни животворящий эликсир, ни усыпляющее зелье, ни укрепляющий раствор, даже напиток живой смерти не помог тебе крепко заснуть, но это — просто наше спасение.       Медиведьма почти пританцовывала от нетерпения. Обессиленному пациенту стало тошно смотреть на воспарившую духом колдунью. Никак она не смирится. Проклятие, что лишило Северуса сна, что сводит разум его с ума, что истощило его тело, совершенно гадкое и неподдающееся лечению, невозможно обмануть ни сонными чарами, ни усыпляющими зельями.       — Это экспериментальный вариант, но я уверена, что ты доведешь его до ума, как только встанешь на ноги, — угольная бровь медленно поползла вверх, эта пантомима — единственное на что был способен директор в нынешнем состоянии. — Гиппократ оставил мне рецепт и предупредил о возможных побочных эффектах.       Ведьма стушевалась под немигающим взглядом и затараторила на одном дыхании:       — Приняв его, ты сможешь заснуть, но возможно, только теоретически, может быть, ты перестанешь контролировать свои чувства в моменты крайней эмоциональной возбужденности. Но Северус, согласись, такому хладнокровному и сдержанному человеку, как ты, ни по чем такой пустяк. Вот в Мунго, например, испытуемый каждый раз при чтении утренней прессы случайно испарял занавески на окнах и произвольно самовоспламенялся, получая на завтрак очередную порцию нелюбимой овсянки. Но ведь ты гораздо дисциплинированнее духом! Да и к тому же, побочные эффекты могут разниться, либо же у тебя получится совсем их избежать.       Волшебница замолчала, в волнении она комкала край накрахмаленного передника. Северус раздумывал: бесславная и, наверняка, мучительная смерть, либо же жизнь в роли неконтролируемого психа.       — Мы все скучаем по тебе, Северус, — жалостливым тоном добила умирающего беспощадная медиведьма.       Сухие и бледные губы сомкнулись на стеклянном горлышке, густое зелье скользнуло вниз по пищеводу. Директор Снейп, неизлечимо проклятый, тяжелобольной, смирившийся со скорой гибелью, легко и сладко уснул.