Шёпотом

      Первое пробуждение не повлекло за собой ни спонтанного самовоспламенения, ни испаренных занавесок. Северус Снейп открыл глаза спустя десять часов глубокого, спокойного сна и обнаружил себя все там же — в больничном крыле. Неподалеку гремела бутыльками Поппи, шуршала страницами Минерва, будто, в самом деле, у нее совсем нет других забот, в глубине помещения перешептывались Флитвик и Синистра. Как можно дольше отодвигая момент радостной встречи с коллегами, директор Хогвартса смаковал первые, такие сладкие, мгновения тишины и покоя. Неусыпная головная боль прекратила сдавливать череп в своих тисках, подушка, насквозь пропитанная чудодейственным духом больничного крыла, казалась мягче облака, Северус не стал противиться собственной воле — смежил веки и с удовольствием потянулся.       После пережитых дней и ночей вынужденного бодрствования, легкость в голове, отсутствие боли во всем теле и свежесть мыслей казались даром небесным. Кощунство — не насладиться такими обыденными вещами, как тепло перины, невесомость расслабленного ото сна тела, ускользающие из сознания добрые картинки сновидений, коих директор был совсем недавно совершенно лишен.       — Северус, уже проснулся? — телодвижения пациента не остались незамеченными бдительной медиведьмой, торжественный тон её привлёк к постели больного прочих посетителей палаты.       — Как ты себя чувствуешь? — не скрывая беспокойства в голосе, спросила Минерва.       Пройдя блиц-опрос о своем самочувствии, с важным видом, которому, к слову, категорически не подходит больничная пижама в голубую полоску, покивав профессорам, рапортующим о делах в стенах школы, плотно позавтракав под строгим надзором целительницы и показательно совершив пешую прогулку вдоль ряда кроватей, директор Северус Снейп приобрел статус «относительно здоров» и стал считаться выписанным из маленького государства эмалированных ночных горшков и стерильных бинтов. Наскоро переодевшись в принесенную домовиком мантию — та, в которой он угодил в эту западню, стала совершенно непригодной, сжимая в руке рецепт чудодейственного зелья, над формулой которого стоило еще поработать, с отчаянным желанием лично поквитаться с преступником за свое неудавшееся убийство, мужчина твердо шагнул навстречу новому дню.       Декабрь в этом году был сказочно снежным и волшебно солнечным. Замерзшие солнечные зайчики отскакивали от бесчувственных кинжалов-сосулек, ломились внутрь башен погреться сквозь расписанные морозными узорами окна и рассыпались искринками в сугробах и снежных шапках на макушках башен. Должно быть, Хогсмид сейчас — живое изображение городка, сплошь состоящего из пряничных домиков с открытки. Крыши, украшенные снежной глазурью. Воздух, наполненный звоном бубенцов и смехом. Пропахшие глинтвейном и сливочным пивом улочки. Будучи человеком довольно мрачным и мизантропичным, Северус Снейп избегал участия во всеобщем праздничном балагане, но любил украдкой понаблюдать за чужим счастьем, издалека насладиться атмосферой волшебства, находя в этом успокоение и радость для себя самого.       А потому, находясь в эмоциональном раздрае, но относительно добром здравии, директор принял решение убить трех зайцев сразу: докупить недостающие ингредиенты для чудотворного зелья сна, прикупить к Рождеству бутылку-другую чего-нибудь бодрящего у Розмерты и на пару мгновений ощутить себя в радостном эпицентре рождественской суеты.       Неспешная прогулка под согревающими чарами, хруст свежего снега под толстыми подошвами зимних ботинок, дорога до Хогсмида пролегала сквозь думы разной степени тяжести. Угроза стать жертвой подлого отравителя или же попасть под очередное проклятие снова возвышалась назойливым, но грозным памятником над неоднозначной личностью бывшего Пожирателя Смерти. Выбеленная в прессе, выстиранная, выжатая и выглаженная с трудом, репутация честного директора почитаемой школы не спасала от покушений на жизнь и здоровье. Множество писем с проклятиями, вопиллеров, публичных оскорблений, плевков со стороны скептически, мягко выражаясь, настроенных волшебников пришлось пережить в прошлом. Но дальше неприятных и мелких пакостей дело не заходило. Теперь же, дело принимало совершенно иной оборот.       Другой волшебник, на чье здоровье покусился подлый преступник, сразу обратился бы в аврорат, посодействовал бы следствию и ожидал бы поимки злодея. Но не Северус Снейп. Придав дело огласке, он может распрощаться с эксклюзивной возможностью самостоятельно вычислить и расправиться со своим неудавшимся убийцей, а затронутая гордость нуждалась в этом отчаянно. Да и шансы упустить «ушедшего на дно» преступника куда ниже, если принять правила чужой игры и действовать самолично. Только вот, узнать бы наверняка, что за примерзкое проклятье свалилось на директорскую участь.       Студенты должны покинуть школу уже завтра, первое Рождество после войны каждый хотел отметить в теплом кругу семьи — радость воссоединения за праздничным столом, горькое молчание по тем, кто не сможет больше к этому столу присоединиться. Наступающее на пятки Рождество пело гимны о сплочении волшебного народа, пережившего, выстоявшего, поборовшего тяготы недавнего кровопролития. Лишь сироты оставались в школе на попечении профессоров, да и тех среди немногочисленных учеников можно сосчитать по пальцам.       Шагая мимо сияющих гирляндами витрин, уворачиваясь от фонтанов конфетти, всматриваясь в лица прохожих, директор молчаливо наблюдал за юными волшебниками. Они сновали по улочкам без дела, устраивали шумные снежные бои, деловито выбирали подарки родным, грелись внутри магазинчиков. Красные носы, шапки набекрень, узлы цветных шарфов. Такие непосредственные и откровенные в своем счастье улыбки, громкий смех и суетливая болтовня, все это совершенно точно, по мнению молчаливого наблюдателя, стоило всех жертв последних лет.       Нет, он не отличался горячей любовью бросаться грудью под огонь, не был замечен в проявлениях благородного героизма, да и жертвенностью не отличался. Но он точно знал имя человека, по всем параметрам соответствующего всем этим качествам. И сердце, черное и скупое на жалость, щемило от мысли о том, что этот самый Герой, всю недолгую, такую горькую, но собственную жизнь положивший ради чужого блага, чужих улыбок и чужого смеха, остаётся несчастным. Из-за него, острого и эгоистичного куска ржавого металлолома, искореженного, пережеванного жизнью, из-за Северуса Снейпа.       Мысли бились в увенчанной пушистыми снежинками голове, мрачные думы о проклятье, горестные о Поттере, они водили тревожные хороводы за гранитными стенами разума, бесновались, путали. Мог ли обиженный, униженный, растоптанный предательством мальчишка так подло отомстить своему обидчику? Мог ли отыскать в обширной библиотеке Блэков особенно гадкое в своём воплощении проклятие? Просчитать возможные риски, действовать аккуратно, но решительно?       Задумчивый взгляд поднялся от расчищенной от снега мостовой вверх. Нет.       Затаившись под тяжелыми лапами заснеженной голубой ели, он смотрел и точно видел — нет. Кто угодно, но не Гарри.       Ссутулившийся, неспешно передвигающий ноги, греющий руки в карманах Поттер двигался в сторону таверны. Погасший взгляд его выбил из легких мрачного наблюдателя весь воздух. Впервые за все время, прошедшее с момента обличения птичьей личности директора, Северус Снейп, обладая кристальной ясностью ума, осознал — он не имел права так кощунственно относиться к чувствам столь ранимого существа. Доверившегося, ныне разбитого. С усилием влачащего сейчас ноги к приветливому теплу таверны. Горестно оглядывающего шумную толпу уличных музыкантов, наплевавших на мороз.       Объясниться — та необходимость, что Северус Снейп остался должен этому затравленному предательством подростку. На прощение он и не рассчитывал, лишь бы только вернуть жизнь в эту сломленную оболочку, по инерции поправляющую на переносице очки.       Поттер скрылся за дубовой дверью, молчаливый наблюдатель остался один на один с воспоминаниями о сладко дремлющем в директорском кабинете, недоверчиво смакующем директорский огневиски, смеющемся, взбудораженном и бесконечно смущающемся собеседнике, одно время так органично занимающем место в соседнем кресле у камина, теперь же накрепко поселившегося в мыслях Северуса.       Молчаливый и угрюмый человек, прячущийся от собственных демонов, простоял под тяжелыми заснеженными лапами голубой ели до тех пор, пока не обнаружил свои промокшие ботинки в эпицентре проталины, совсем недавно являющейся пушистым сугробом. Странности, пророчимые Поппи, начались.

***

      — Гарри, — в глазах Гермионы душащее искренностью переживание. — Может, все же лучше сменить обстановку?       — Правда, дружище, отдохнёшь в Норе, развеешься, — прочувствовавшийся Рон даже отложил вилку. — Мама будет очень рада тебя видеть, да и отец прикупил нам с Джинни новые мётлы, она как раз приедет на Рождество.       — Рон, — Гермиона тайком пнула жениха под столом, — разговоры о Джинни она считала больной темой для друга.       — Я не смогу, — улыбнулся черед силу, криво и неправдиво. Губы задрожали. — Не смогу.       Обстановка в Трех Мётлах располагала к теплым посиделкам, радостному смеху и уютному молчанию. Впервые Гарри чувствовал себя так некомфортно в этом месте. Если бы не патронус Гермионы — сияющая выдра, выдернувшая из очередного витка тоски прямо на мороз, он не пришел бы сюда накануне праздника. За соседним столиком кто-то пел рождественские песенки, юные волшебницы у входа звонко хихикали, поджидая кавалеров под венками из омелы, время от времени раздавался грохот — кто-то в зале с азартом играл в подрывного дурака. Лишь один столик в пабе был накрыт невидимым, но практически осязаемым куполом печали — их столик.       — Гарри, мне очень жаль, — Гермиона накрыла подрагивающие пальцы Гарри своей тонкой ладонью, он впервые за встречу поднял на нее глаза.       В печальной теплоте карих глаз отразился исхудавший юноша с темными кругами под покрасневшими глазами. Рон досадливо пожевал губы.       Самые близкие, самые родные люди, которым даже не пришлось объяснять причину своего жалкого вида, сами все поняли, всё приняли. Сердце затопила благодарность, глаза защипало. Как бы он без них?..       — Гарри, если этот твой хахаль сделал тебе больно… — угрожающе начал Рон, но стушевался под острым взглядом Гермионы. — В общем, скажи, если нужна будет помощь. Мы с Джорджем поставим его на место.       Гарри лишь кивнул, прогоняя из головы образы — двое Уизли подсыпают слабительного в утренний кофе директора Хогвартса.       — Пиши нам, обязательно пиши, — прощаясь, тревожное выражение лица Гермиона старалась спрятать за излишней заботой. Она по-матерински поправила на Гарри шапку и навела согревающие чары.       — Да, дружище, не забывай что в Норе тебе всегда рады, заходи, если появится желание.       — Спасибо, — Гарри не знал, что сказать, а потому глупо стоял рядом с взволнованными друзьями. — Не переживайте за меня, хорошенько отпразднуйте. Передайте всем мой привет.       Прощание вышло скомканным и неловким, трое молча постояли у входа в паб, две пары глаз не сводили взгляда, печального и угрюмого, с дорогого друга, лишенного всяческой радости. На том и разошлись. Гермиона долго глядела вслед сгорбленной фигуре, Рон задумчиво разглядывал кратер проталины в сугробе неподалеку. Гарри Поттер спешил снова оказаться в одиночестве.       Впрочем, ему не удалось.       Только он вошел в главные ворота, как рядом с тихим хлопком появился директорский домовик, понурый и мрачный, и протянул ему записку. Гарри, не скрывая зловещего наслаждения, бросил её в ближайшую чашу факела, бумага с тихим шипением сгорела. Пройдя мимо убитого горем домовика, он продолжил свой путь на восьмой этаж.       К чёрту. Мало ли он стерпел издевательств? Что, директор, захотелось поиздеваться?       После всей той болтовни, что выслушал ворон, после всех тех подсмотренных в выручай-комнате сцен, после того, как застал троих целующихся на Хеллоуин? Должно быть, Снейп здорово потешился, наблюдая за извращенцем Поттером, должно быть, вдоволь насмеялся, смакуя воспоминания о провокационных разговорах, заведенных в директорском кабинете. Только для чего был необходим весь этот маскарад? Скучно ему стало без шпионских интриг? Захотелось поиздеваться над ненавистным Поттером?       «А я ведь думал…»       Запнуться на середине мысли заставил все тот же чужой домовик. Теперь он, подкараулив студента на обзорной площадке между лестниц, протягивал новое послание и всячески преграждал дорогу. Директорский домовик был отчасти похож на своего хозяина: он не вопил, как иные представители этой волшебной расы, не спешил ранить себя, не бросался в ноги, он лишь безмолвно выполнял свою работу таким способом, чтобы гарантировано достичь поставленного результата. К настойчивому домовику у Гарри внезапно возникло чувство неприязни, почти равное неприязни, испытываемой к его хозяину.       Выдернув записку из цепкой лапки, разорвав ее и швырнув клочки пергамента за перилла, гриффиндорец продолжил свой путь. Стоило ускорить свой шаг, иначе директор изведет все пергаменты в своей башне на послания, что все равно будут уничтожены без чести стать прочитанными.       «А я ведь думал, что он был искренним».       Искренним, когда устало прикрывал глаза в кресле у камина, когда шептал на людях в самое ухо, когда прикуривал сигареты, смеялся и лукаво глядел из-за бокала.       «Черта с два, как же, искренним. Это же Снейп, скользкий и злобный Снейп. Старая-добрая заноза в заднице школы. Как можно было забыть о том, какой он подонок на самом деле?»       Уже сорвавшись на бег, перепрыгивая через ступени, пугая местных привидений, задевая плечами встречных студентов, Гарри силился сдержать влагу в глазах, не допустить обращения её в полноценные слезы. Недостоин этот человек стольких пролитых из-за него слез. Он и мыслей о себе не достоин, но почему-то накрепко застрял в голове.       Крутой подъем наверх, короткий коридор, Гарри выскочил за угол, радуясь отсутствию зевак, что время от времени сочиняют про съехавшего с катушек Героя небылицы. Варнава Вздрюченный не оставляет попыток научить троллей садиться в гранд плие, даже не смотря на их низкий интеллект и тяжелые дубины, которыми неблагодарные ученики лупят неудачливого балетмейстера. Практически бесшумно в стене проступили очертания заветной двери, обитой витым железом, подрагивающие пальцы схватились за ручку, как за спасительный канат хватаются пальцы утопающего.       — Нет…       Обжигающий шар холодной и липкой паники прокатился от горла к самим коленям, что почти подкосились под весом обрушившегося на плечи отчаяния. Замер в дверях лишь на миг, короткий, но достаточный, чтобы не удержать лицо и зажмуриться в мучении, огнем сгорая перед тёмной фигурой, инородной, слишком не вписывающейся в интерьер тесной и бедной комнатушки.       Директор Снейп застыл посреди скудного убранства выручай-комнаты, что теперь была окрещена предателем в уме одного из студентов. Не делал попыток приблизиться, не заговаривал, лишь смотрел своими невозможными глазами — в отражении только горечь и боль, и плевать, что в отражении Гарри видит лишь себя.       Прочь. Долой. Размахнувшись, он хлопает дверью, ноги уже несут его по коридору дальше. Сердце, такое уязвимое и раздражающе живое, с силой бьет о ребра и больно сжимается, голова кружится. Но он бежит. По ступеням, сквозь коридоры, залы, галереи, наверх. Подальше, подальше от черного силуэта с черными глазами, подальше от вынимающего душу стыда и обиды.       Спрятавшись в зале с трофеями, усевшись прямо на пол за стройным рядом разномастных кубков, прижимаясь спиной к обитой бархатом стене, вжимая голову в плечи — иначе макушкой можно зацепить свисающие сверху медали, а те не побрезгуют звоном выдать схоронившегося в пыли беглеца, Гарри перевел дух и сморгнул горячие и злые слезы. Чем он заслужил все это, о Мерлин? Зачем он пришел?       Надежды избежать встреч с директором в его же школе, по умолчанию, были провальными, но они были, и в этих надеждах Гарри прятался от правды: он не может ненавидеть Снейпа. Сколько бы злых ругательств не слетело с его губ, сколько бы горьких слезинок не скатилось по его щекам, бранящий директора в мыслях, но хранящий, трепетно и преданно, обломки некогда цветущего дерева внутри, Гарри Поттер ежедневно варился в котле собственных эмоций и переживаний.       Избегать, опасаясь снова быть замеченным, прятаться от острого взгляда, в надежде сберечь обломки собственной гордости и чести, получалось отлично, но, назло рационализму, совсем не получалось избавиться от мыслей об этом черном человеке, который так плохо с ним обошелся. Глупое сердце, замирающее, гулко скачущее, больно сжимающееся сердце, не позволяло памяти растерять крупицы воспоминаний, бережно хранимых: о совместных вечерах у камина, о нелепой поездке на Ночном Рыцаре, об эпическом спасении из-под статуи спящего дракона. Крохи воспоминаний приносили извращенное, больное тепло, Гарри не спешил его лишаться.       Тихие шаги, шуршание мантии неподалеку, гулкий звон случайно опрокинутого кубка.       — Уходите, — нахмурился, сверкнул глазами зло, точно готовящийся укусить обидчика дворовой пёс. И плевать, что голос дрогнул, а плечи непроизвольно ссутулились.       — Поттер.       Одно лишь слово, произнесенное на выдохе, отчаянно сиплое и категорично уставшее, обреченное и пробивающее в слушателе мучительную, липкую дрожь. В приглушенном свете зала, Гарри желал почувствовать себя очередным кубком первенства, золотой медалью, запылившейся наградой, о которой если и вспоминают, то по указке Филча, в наказание отправляющего студентов протирать трофеи от налета минувших лет. Потеряться в затертых табличках с именами и датами, скрыться под слоем пыли, спрятаться за вычурными лентами розеток.       Но черная матовость глаз сверлила взглядом не кривой ряд кубков, и не связку медалей. На корточки рядом опустился директор.       — Мне есть за что перед тобой извиниться.       — Уходите, — повторил, не желая слушать очередную лживую речь. Этого человека он раскусил. — Убирайтесь.       Смурной и серьезный директор, уже севший перед ним на пятки, явно не собирался послушно удалиться. Гарри попробовал предпринять попытку к бегству, но был схвачен за руку и усажен обратно. В мутной зелени глаз разгорался настоящий пожар. Но мысли, так отчаянно зудевшие внутри все эти дни, не торопились облекаться в слова.       Оба молчали. Снейп молчал угрюмо и серьезно, Гарри же молчал зло и обиженно. Бег времени, несущегося неистово за границей темной комнаты с пыльными кубками и потускневшими значками первенства, совершенно не ощущался в перекрестье взглядов, время остановилось для двоих. Снейп, кажется, задержал дыхание, Гарри же сопел надрывно. Но оба молчали.       Это не было похоже на борьбу или иное противостояние, они совершенно точно не играли в детские «гляделки», но они смотрели, жадно, давясь и захлебываясь, не двигались под действием двустороннего гипноза. И во взглядах — больше, чем бывает видно в чьих-либо глазах: острый вопрос, глухое смятение, болезненная уязвимость, сожаление. Грызли друг друга, истязали, но не могли отвернуться.       Кто закончил, прервал зрительный контакт — они не разобрались бы.       — Прости.       Шёпот, сухой и скрипучий, был оставлен без ответа. Гарри, конечно, не простит.       Дрожащие пальцы мимолетом скользнули по лацкану мантии. И были словлены руками белыми и узкими, согреты в плену, сжаты нежно.       — Брошь?..       — Я не смог найти её.       Кивнул, поджав губы. Не смог — так не смог, но Гарри точно помнил, что швырнул её в приступе злости куда-то в сторону камина. Снейп держал его за руку, ладони его были сухими и теплыми. Они не двигались, сидя на пыльном полу в зале с трофеями, не портили очарование момента. Гарри горько плакал, не отбирая руки, Северус провожал каждую слезинку, собирал их взглядом, и вонзал глубоко и больно — прямиком в свое черствое сердце, сегодня решившее вспомнить как по кому-то страдать.       — Не приходите больше. Не надо этого.       — Я совершил ошибку.       — Да, попался.       Недоверчивый, как раненый неосторожным прохожим щенок, опасливый и замкнутый, Гарри Поттер вытер щеки рукавом и сказал:       — Я не могу колдовать.       Неровное пламя свечей отразилось в испуганных зеленых глазах, когда полка с кубками обрушилась на головы прячущихся под ней людей — не выдержала эмоционального всплеска директора.