Викторианская эпоха в Париже

      Архидьякон Клод Фролло находился в затруднительном положении. Накануне сорвалось похищение цыганки, при воспоминании об этом по рукам забегали мурашки. Ведь он держал её в руках, чувствовал сопротивление этого молодого и гибкого тела! Правда, Клод чуть не оглох от истошных криков, но это можно было бы пережить. А потом случилось страшное: вмешалась городская стража. Архидьякон бежал в святой уверенности, что Квазимодо последует за ним, ведь в свете негасимой лампады у статуи Пречистой девы он должен был увидеть отступление своего опекуна! Но нет! Лишь добежав до улицы Тиршап, — удивительное дело, что ноги сами его привели в семейный лен! — Клод Фролло заметил отсутствие Квазимодо. Осторожно он вернулся на место неудавшегося покушения, но там уже никого не было, тогда архидьякон направился в собор Нотр-Дам. Но и тут злополучный горбун отсутствовал. Звуки праздника давно стихли, монахи, поддавшиеся всеобщему веселью, наверное спали, пьяные и довольные. Без Квазимодо двери в монастырь заперли кое-как.       Архидьякон поднялся на колокольню и сел, прислонившись к стене, прямо на холодный пол. Его руки вцепились в поседевшие волосы на висках. На какие ещё безумства его толкнёт грешная страсть?! Зачем нужно было затевать это похищение, которое обернулось бедой для несчастного горбуна? Вопросы разрывали его смятенный разум. Клод Фролло поднял глаза на невидимые в темноте дремлющие колокола, завтра младшим звонарям придётся справляться самостоятельно. Священник испустил короткий горестный крик, затем, прикусив руку, судорожно зарыдал. Он молил Богоматерь, Господа, всех святых помочь ему, избавить от недостойного чувства, которое последние месяцы проедало в его душе страшные раны!       — Всё, что угодно! — шептал он сквозь слёзы. — Я приму всё, что угодно, только спасите меня. Пусть я буду сражён болезнью, пусть умру, в конце концов, только умоляю, пусть эта мука не длится больше! Пусть она исчезнет, пусть всё станет как прежде! Любое решение, всё приму и всему подчинюсь!       Так он молился ту долгую ночь, не чувствуя холода и усталости, лишь горькое отчаяние владело им. Архидьякон настолько погрузился в переживания, что не заметил лёгкого ветерка, который овеял его разгорячённое лицо. Кажется, Клода услышали. На следующий день, преисполнившись решимости, архидьякон велел седлать мула, дабы отправиться вызволять Квазимодо. Ведь это дело не могло тянуть на что-то серьёзное. Девчонка цыганка-язычница, никто бы не стал отстаивать её интересов, самое большое, что могло грозить его воспитаннику — это штраф. Но, проезжая по Гревской площади, архидьякон увидел, что, увы, Квазимодо получил слишком суровое наказание. Пробираясь на муле сквозь толпу, запрудившую площадь, Клод Фролло не сразу узнал своего воспитанника, а, узнав, испытал потрясение. Только вот длилось оно секунды, за ним последовало малодушное бегство. Его гнали прочь стыд и страх разоблачения, чьи голоса заглушили сострадание и чувство справедливости. Поддавшись слабости, он покинул Гревскую площадь и не увидел того, что случилось там позже.       

***

      Несчастного Квазимодо подвергли порке, а, поскольку Жеан Фролло остался сокрушаться о дурных сновидениях в таверне вместе с Робеном Пуспеном, никто не подзуживал толпу издеваться над горбуном. Хотя добрый народ Парижа и без забияк-школяров справлялся с выражением неприязни горбуну. Едва закончилась порка и помощники палача смазали раны Квазимодо мазью, как собравшиеся принялись осыпать его насмешками и проклятьями. Ведь так легко было дразнить его, когда он надёжно привязан к колесу и не может постоять за себя! Квазимодо утратил надежду, когда увидел, что его единственный друг и господин — Клод Фролло поспешно скрылся из вида. Горбун был сражён этим предательством, хотя всё равно любовь к этому человеку имела над ним неоспоримую власть. У Квазимодо со вчерашнего вечера не было и маковой росинки во рту, а теперь, после того, как священник не признал его, он почувствовал всеобъемлющую, одуряющую жажду.       — Пить, — хриплым голосом попросил горбун, чем вызвал приступ немилосердного смеха в толпе.       — Я бы тебя напоил золотым вином, — загоготал какой-то бродяга, его шутку подхватили со всех сторон.        Виктория, которая в задумчивости без цели брела по грязным улочкам, вышла на площадь, заполненную народом.       — Что за заварушка? — спросила она сама у себя, но находящаяся рядом старуха восприняла её слова как приглашение к диалогу.       — Да горбуна пороли, а теперь эта харя воды хочет, — прошамкала старушенция с добродушной улыбкой.       — Горбуна, говоришь? — Вики старалась припомнить, что об этом говорил Ди, в голове всплыл саркастический подросток, который с высокомерным видом… — Горбун?!       — Да, милочка! — старуха напрягла мутные глазки и удивлённо замерла, да уж, хороша девица размером со стрелка и с непокрытой головой. Бабка решила отодвинуться от греха подальше.       Виктория уже активно протискивалась вперёд к помосту, на котором сидел привязанный Квазимодо. «Вот это образина!» — с сочувствием подумала Вики. Действительно, более уродливого человека сложно было представить, его горбы, бородавка и общая несуразность придавали ему вид одновременно зловещий и жалкий. Сбоку Виктория заметила девушку в пёстром наряде, которая, отцепив от пояса флягу, уже направилась к лестнице, ведущей к помосту. «Да это же, мать её, Эсмеральда!» — сообразила Вики, после чего она, оттолкнув напиравших со всех сторон людей, направилась к девушке. Ди говорил, что Квазимодо влюбился в неё после того, как она из сострадания дала ему воды. Влюблённость горбуна в планы решительной женщины не входила.       — Прости, подруга, — Виктория вырвала из рук изумлённой Эсмеральды фляжку и, пока та стояла с открытым ртом, резво поднялась к Квазимодо.       Горбун с благодарностью принял из её рук воду, хлебал он, конечно, безобразно, тонкая струйка воды просочилась сквозь неплотный забор кривых зубов. Так, если воду ему дала не юная красотка, а почтенная мать двоих сыновей-подростков, то можно было не опасаться влюблённости. Из единственного голубого глаза Квазимодо, между тем, скатилась одинокая мужская слеза. Виктория заметила, что девушка со своей козой направилась прочь. Квазимодо чуть не поперхнулся, когда она принялась активнее вливать в него воду.       — Ну что, попил, сердешный? — спросила она, не глядя на него, затем отшвырнула прочь флягу и закричала. — Эсмеральда!       Это могучий, воистину богатырский крик перекрыл даже гомон толпы, Пьера Тортерю с одобрением посмотрел на странную женщину. Эсмеральда со страхом застыла, люди вокруг неё расступились. Виктория лихо спрыгнула с помоста и помчалась к девушке.       — Так, подруга, — улыбнулась Вики. — Сегодня твой счастливый день!       — Разве? — девушка непонимающе заморгала.       — Правда-правда, я скажу, кто твоя матушка!       Люди затаили дыхание, даже глухой Квазимодо, казалось, прислушивался. Но тут со стороны Роландовой башни раздался истошный крик: «Маленькая цыганская ведьма! Поедательница детей!»       — Кто это? — поморщилась Вики, уж больно противным был голос.       — Да это вретишница, сестра Гудула, — пришли на помощь горожане.       — О, значит, мамка сама объявилась! — воскликнула Виктория.       И не успела Эсмеральда вскрикнуть, как рыжеволосая великанша, закинув её на плечо, а козочку зажав подмышкой, кинулась на голос. Люди в страхе расступались, цыганка и её коза вопили от ужаса, какой-то тощий блондин бежал за ними следом. Горожане, угадав, что их ожидает нечто необычное, последовали за троими в беге, не считая козы.       Сестра Гудула, вцепившись в решётку заскорузлыми руками, с радостью смотрела на приближающуюся женщину, которая несла ей цыганку. Виктория резко остановилась напротив окошка, сняла Эсмеральду и отпустила козочку. Цыганка пыталась улизнуть, но женщина крепко держала её за плечо.       — Не дёргайся! — веско произнесла Вики, затем показала пальцем на исступлённое лицо вретишницы. — Это твоя мать!       — Чего?! — девушка от возмущения даже перестала вырываться.       — Матушка твоя, — Виктория закатила зелёные глаза. — Ну, башмачок, который ты на шее носишь, у неё такой же. Она ещё проституткой была, — вспомнилась важная деталь.       — Откуда ты знаешь? — вскричала шокированная донельзя вретишница.       Вокруг поднялся невообразимый гомон. Торговка рыбой советовала Эсмеральде бежать, но ей перечил булочник, которому приглянулась рыжая коса незнакомки, напоминающая румяную корку на каравае. Где-то сцепились две женщины, не поделившие места поближе к башне, мужчины кинулись их разнимать. Тощий блондин с опаской подхватил на руки козочку, чтобы её ненароком не затоптали. Цыганка состроила презрительную гримаску, но после короткого сомнения всё же достала из ладанки крохотный розовый башмачок и показала его затворнице. Та вскрикнула, заставив окружающих притихнуть, Виктория скрестила руки на груди.       — Дай мне эту вещь! Откуда она у тебя? — почти в беспамятстве кричала вретишница, протягивая через решётку руку.       — Вот ещё! — Эсмеральда прижала башмачок к груди. — Это единственная память от моих родителей, меня украли у них в детстве.       — О! — Гудула скрылась из вида, затем вновь показалась, только теперь она потрясала в воздухе чем-то чёрным и бесформенным. — Девушка, молю, подойди поближе, посмотри на этот башмачок.       Виктория подтолкнула сомневающуюся Эсмеральду. Произошло сличение башмачков, которое подтвердило слова рыжей богатырши. Вики собственными руками сломала решётку и помогла Гудуле воссоединиться с дочерью. Толпа бесновалась! Они хотели подхватить мать и дочь на руки, но Виктория им не позволила.       — Всё, представление закончилось, дайте дорогу!       Её свирепый вид подействовал на зевак, они действительно дали уйти цыганке с вретишницей и с рыжеволосой силачкой, тощий блондин трусил за ними следом. Чуть позже во Дворе чудес бродяги и проститутки окружили хижину Эсмеральды, всем интересно было взглянуть на чудо воссоединения.       — Так, ребятки! — Виктория загнала всех в домик, а сама встала на пороге. — Нечего тут смотреть, что, не видели, как мать с дочерью встретились? Расходимся.       — А ты кто такая? — вперёд вышел мужчина с изуродованным подбородком.       — Гостья из будущего, — хмыкнула женщина с презрительной улыбкой.       Кое-кто рассмеялся, но бродяга хранил молчание.       — Новеньким тут не рады, — он смерил её взглядом. — Мы рады за девушку, но ты должна уйти.       — Да с чего бы это? Когда захочу тогда и уйду! — видит Бог, она была на волосок от того, чтобы взорваться. — Может, я тут и не задержусь надолго, — Виктория обвела взглядом бродяг. — Эй, ублюдки, не желаете сделать доброе дело? Надо бы девушку с мамашей отправить в … — тут она силилась вспомнить название родного города Пакеты. — Вот сука! Не помню! Короче отправить их надо восвояси! Ты! — тут она чуть не ткнула в бродягу. — Прежде, чем понты показывать, помог бы им убраться из города. А потом мы, может быть, потолкуем.       Бродяги напряжённо замерли, женщины попятились прочь, никто не смел так дерзить Клопену Труйльфу. Но сам король Алтынный только бровь поднял.       — Ты странная баба, видно, блаженная, — затем он провёл рукой по подбородку. — Но мне нравишься. Мне, кстати, королева нужна, не интересует?       — Извини, братан, но я замужем, — Виктория продемонстрировала обручальное кольцо. — Двое сыновей, из меня королева, как из коровы балерина.       — Кто? — не понял бродяга.       — Неважно, — она открыла дверь. — Ладно, приятно было пообщаться, как соберёте Эсмеральду в дорогу, дайте знать.       Клопен поскрёб затылок, вот это баба, всегда о такой мечтал.       — Чего застыли? — гаркнул он, повернувшись к бродягам. — Ищите подводу, надо проводить нашу Эсмеральду и её мамашу.       Двор чудес закипел. Кто-то собирал деньги, по паре денье с носа. Трактирщик пообещал подготовить еду в дорогу и мех с вином. Проститутки озаботились гардеробом матери и дочери. Клопен же устроился на чурбане напротив двери в домик цыганки, он, прищурившись, посматривал на него. О чём думал сей достойный монарх, нам неведомо. Внутри же домика разыгралась сцена. Эсмеральда, конечно, обрадовалась обретению матери, хотя её и нервировало, что бывшая вретишница посадила её себе на колени и обняла. К тому же новость о том, что ей нужно покинуть город, не обрадовала девушку.       — И куда мы поедем, и, главное, зачем? — вопрошала она, ёрзая на коленях у матери.       — В Реймс, деточка! Там у нас есть славный кусок земли и домик, — ласково хрипела Пакета, хроническая ангина не прошла даром.       — А как же я? — подал голос тощий блондин.       — А ты кто? — Виктория уставилась на него.       — Я Пьер Гренгуар, мадам, — с улыбкой представился поэт, прижимая к груди козочку.       — Ме! — подала голос Джали.       — Я не хочу уезжать из Парижа! — цыганка решительно освободилась из объятий матери и встала напротив Виктории. — Зачем мне спешить?       — Зачем, зачем, — подразнила её женщина, — потому, что в тебя влюбился один пень и он не остановится, пока не засадит тебя за решётку.       — О, вы про капитана Феба?! — воскликнула плясунья, прижимая руки к груди.       — Неее, не про этого мудака, — Виктория села на лавку. — Про другого, про монаха.       — Ах! — Эсмеральда в страхе отпрянула. — Этот гадкий человек, который вечно ругал меня?       — Наверное, он ещё со своим горбуном пытался украсть тебя, — Виктория с тоской подумала, что не отказалась бы сейчас от сигареты.       — Это был он?!       В следующие несколько экспрессивных минут цыганка, не стесняясь в выражениях, костерила монаха. Гудула поначалу испугалась, но после того, как Вики объяснила ей, в чём суть, присоединилась к дочери.       — Хех, сразу видно — родня, — философски заметила Виктория, пока Пьер старался успокоить женщин. — Да оставь их в покое, им нужно выпустить пар.       Когда пар был выпущен и Гудула вновь усадила на свои колени Эсмеральду, наступила долгожданная пауза, которую, впрочем, вскоре нарушила цыганка.       — Но я всё равно не могу уехать, — она полуобернулась к матери. — Ах, матушка! Вчера я встретила свою любовь, — Пьер приосанился. — Его зовут Феб и он прекрасен как солнце!       Несчастный поэт заметно приуныл, Виктория закатила глаза.       — Ой, давай ты не будешь тупой малолетней пиз… дурой, в общем, не будешь тупой дурой?       Как хорошо, что в эту минуту рядом не было Ди с его саркастической физиономией! Эсмеральда насупилась, бывшая вретишница воспользовалась этим, чтобы крепче её обнять и с блаженным выражением лица прижаться к ней. «Доченька моя, деточка», — шептала чёрными губами Пакета.       — Слушай сюда, — Вики ткнула пальцем в стол. — Твой капитан просто красивый козёл, который собирается с тобой развлечься, а после жениться на той высокомерной пи…. — пришлось во второй раз сдержаться, за каким-то хером ругаться в антураже романа ей не хотелось. — Короче, дело к ночи. Он козлина и у него есть невеста.       — Откуда вы знаете? — запальчиво спросила Эсмеральда. Джали, которой порядком наскучил весь этот разговор, забежала в спальню, Пьер последовал за ней.       — От верблюда, — Виктория быстро соображала, кажется, Глэм как-то говорил, что люди прошлого были суеверны. — От Бога! В общем, я ясновидящая, Боженька мне всю правду о вас сказал и он же велел передать, что вам обеим надо ноги уносить из Парижа. Покуда лысый Казанова не наведался к вам.       — Лысый кто? — девушка нахмурилась. — А! Вы про монаха!       — Про него родимого, — тут женщина поднялась на ноги. — А чтобы он вам не помешал, я с ним потолкую.       — Может, не надо? — цыганка сделала нетерпеливое движение плечами. — Говорят, он колдун.       — Пфф! Ещё бы я колдунов боялась! — Виктория огляделась. — Кстати, как мне до него дойти? Стой, кажется, твой муж должен об этом знать.       — Муж? — Гудула выпустила из объятий Эсмеральду. — Агнесса, деточка, ты замужем?       — Потом, мам! — цыганка подскочила на ноги и побежала в спальню, откуда вышла вместе с Гренгуаром. — Пьер, проводи госпожу…       — Викторию, — представилась их незваная гостья.       — Здрасьте, — пролепетал поэт.