Викторианская эпоха в Париже

      По дороге к собору Нотр-Дам к ним присоединился Клопен, который сначала пытался идти рядом с Вики. Но пары чувствительных толчков оказалось достаточным, чтобы он перешёл к Гренгуару.       — А чего вы забыли в соборе? — поинтересовался бродяга.       — Да надо кое-кому мозги вправить, — небрежно ответила Виктория.       — Это хорошо, — Клопен чему-то усмехнулся.       Пьер чувствовал себя несчастным. Он вчера чуть не лишился жизни, но зато обрёл жену и козочку, а сегодня его наградили страшной тёщей и велели проводить до учителя эту чудную женщину. Ещё поэта терзала мысль, что если Эсмеральда не захочет его брать с собой в Реймс, то придётся ему расстаться с прелестной козочкой, к которой он успел прикипеть сердцем. Клопен оставил их на паперти, а сам направился к кучке бродяг, промышлявших попрошайничеством.       — Веди к этому лысому чёрту! — приказала внушительная женщина, Пьер сглотнул.       — Прошу за мной, — сказал он слабым голосом.       Они прошли в центральный портал собора. Виктория только рот открыла от изумления: высота, гулкость и витражи произвели на неё глубокое впечатление.       — Хм, — она постаралась придать своему лицу безразличное выражение.       Пьер сказал пару слов причетнику и тот кивнул ему в ответ, затем самым невежливым образом уставился на даму, за что получил свирепый взгляд. Причетник испуганным гусем побежал к своим товарищам, а Виктория ещё несколько раз на него обернулась. Ладно, силы ей ещё потребуются и не на этих хилых голубков. Лестница св. Жиля чуть не прикончила её, вот мало было весь день бегать, выпить дрянного пива, освободить дикообразную старуху, которая, как выяснилось, была почти ровесницей самой Виктории! День ужасный! В доме цыганки её угостили сухим хлебом и кружкой похожей на сидр браги. На таких харчах долго не протянешь. Но Виктория была по жизни оптимистом, к тому же она почти была уверена, что, как только выпроводит цыганку с мамашей и поговорит со священником, то та же сила, что занесла её на страницы романа, вынесет обратно в реальный мир. Тот мир, где её ждал Глэм, и дети, и стейк, и тофу… Раз, два, три… она шла за хиляком Пьером, который на поверку оказался не таким уж хилым. По крайней мере, он совсем не запыхался, и пока Виктория отдувалась, — вот говорил Глэм делать упор не на силовые, а на аэробику, — поэт постучал в закрытую дверь. Ответа не последовало. Пьер ещё раз постучал и, возвысив голос, произнёс:       — Мэтр, мэтр! Это я, Гренгуар, откройте.       Из-за двери донёсся вздох и сердитый голос:       — Уйдите, мэтр Гренгуар, я занят!       Пьер развёл руками, но Виктория уже знала, что делать. Она моментально изучила дверь и пришла к выводу, что та особой сложности не вызовет. С рёвом Вики разбежалась и со всей силы врезалась плечом в дверь. Плотник, полсотни лет назад изготовивший эту дверь, любовно укрепивший её железом и отправивший в собор Нотр-Дам, должно быть, в этот день не раз икал на том свете. Его прекрасное творение, по виду такое крепкое и неприступное, позорно пало от соприкосновения с нехрупким женским плечиком. Архидьякон, сидевший за столом, весь обомлел, когда в его уединённую келью-кабинет ворвалась женщина. Виктория первым делом наступила сапогом на череп лошади, тот крякнул, заставив её отступить и пнуть лежавший на полу глобус. «Вот это срач!» — почти с восхищением подумала она, вспомнив комнату Хэви в её естественном состоянии. Архидьякон, заметив Гренгуара, успел овладеть собой.       — Мэтр Гренгуар, что это значит?!       Под его грозным взглядом Гренгуар привычно затрепетал, всё же годы учения пропитали его насквозь почтением к этому человеку. Он попытался открыть рот, как был остановлен Викторией, которая коротко велела ему:       — Иди за дверь, нам надо поговорить!       Пьер не стал себя уговаривать, он быстро выскользнул из кельи и даже закрыл за собой покалеченную дверь. Клод Фролло, если бы имел на голове больше волос, непременно почувствовал бы, как они встают дыбом. Перед ним стояла высокая, могучего сложения женщина, весьма привлекательная женщина, надо сказать. Он видел толстую рыжую косу, перекинутую через плечо, зелёные грозовые глаза и очаровательную россыпь веснушек по гладкому лицу. «Дьяволица», — догадался Клод Фролло, в очередной раз подтверждая репутацию проницательного человека. В попытке спастись он схватился за массивное деревянное распятие, которое на всякий случай держал на столе.       — Изыди! — звучным голосом вскричал архидьякон, выставив вперёд руку с распятьем.       — Что, рехнулся? — Виктория встала, скрестив руки на груди. — Значит, на девчонок шестнадцатилетних заглядываться — это ты мастер, а увидел женщину, вынесшую дверь, и всё, расклеился.       Священник опустил руку и потрясённо воззрился на незнакомку.       — Кто вы? — спросил он.       — О, уважаемый, считай меня карой божьей, — сказала Виктория, сжимая кулаки.       А дальше последовало избиение служителя культа, без особой жестокости, чисто в воспитательных целях. В перерывах между ударами Вики вспоминала вслух всё, что рассказывал ей Ди.       — А потом написал на девчонку донос, — удар пришёлся в грудь, архидьякон охнул. — А потом подставил, её пытали. Затем чуть не изнасиловал.       — Я?! — архидьякон или уклонялся от ударов, или поворачивался жесткими частями тела, чтобы минимизировать урон. — Я только донос написал, но ему не дали хода!       — Вот потому и бью тебя, чтобы дальше дичи не творил.       Клод Фролло покорился. Во-первых, бить женщину в ответ он, как дворянин и священник, не решался. Во-вторых, Клод чувствовал, что и правда заслуживает наказания, особенно после пережитого сегодня Квазимодо. В-третьих, удары, хоть и оказались чувствительными, особого вреда не несли. Когда она закончила, то они оба, тяжело дыша, сидели на полу и смотрели друг на друга.       — Так что сегодня девушка с матерью покинут Париж, а ты должен выбросить её из головы, — Виктория смотрела на лысого монаха без враждебности, кажется, ей удалось выпустить пар.       — Хорошо, — он кивнул, затем воззрился на женщину со взглядом, исполненным глубокой боли. — Передайте ей, что я её люблю и… буду любить до последнего вздоха.       — Вот делать мне нечего, — Виктория уже поднялась на ноги, затем посмотрела на разгромленный кабинет. — Ты бы лучше уборку сделал, ступить некуда! А про любовь забудь, зачем ей это знать, всё равно не поверит.       Он ничего не ответил, тоже поднялся и жестом пригласил свою гостью выйти, что та и сделала, хмыкнув. За дверью её ожидал Гренгуар, по виду которого было понятно: он без сомнения подслушивал. Заходить к учителю поэт не стал, а от Виктории старался держаться подальше. Снаружи их поджидал Клопен, который увязался с ними до дома.       — Мне сказали, что всё готово для поездки, — сказал он, скосив взгляд в сторону разгорячённой Виктории. — Да ты дымишься, женщина!       — Ну, ещё бы, — усмехнулась Вики, но мысль свою развивать не стала.       Клопен шёл рядом с ней, но держался отстранённо. Пьер с тоской подумал о предстоящем расставании с козочкой, славное животное, такое умненькое.       

***

      Во Дворе чудес они нашли Эсмеральду и Гудулу преобразившимися. В домике было не продохнуть от женщин, в основном цыганок и проституток, которые принесли матери и дочери приличную на их взгляд одежду. Они же помогли выкупаться Гудуле, расчесать ей длинные седые волосы и облачиться в пёстрый наряд. Эсмеральда выбрала простое серое платье и чёрный чепец, теперь она напоминала дочь лавочника или другого приличного буржуа. Гудула же, напротив, взяла синее платье и белый чепец, ей сейчас хотелось яркости и тепла, а что лучше напоминает о тепле, как не материя небесного цвета? Подвода их ожидала на выходе с территории Двора чудес, Виктория и Гренгуар шли вместе с другими провожающими. У поэта слёзы на глаза навернулись, особенно после того, как Эсмеральда твёрдо заявила, что заберёт Джали с собой, а домик оставляет в распоряжении Виктории. Светило солнце, что было уже хорошо для холодного зимнего дня. Посадив Гудулу на повозку, Эсмеральда сердечно расцеловалась с подругами, приняла кошель с деньгами от Клопена и без брезгливости поцеловала его в губы, затем пришёл черёд Виктории. Девушка взяла её за руки и произнесла с чувством:       — Я вам глубоко признательна, мадам Виктория! Буду до конца дней молиться о вас!       Эти слова про конец дней вызвали в памяти печального избитого монаха, в сердце Виктории шевельнулось что-то вроде угрызений совести. Пока она обнимала Эсмеральду, то успела шепнуть ей на ухо:       — Монах просил передать, что любит тебя.       Эсмеральда удивлённо посмотрела на женщину, затем покачала головой.       — О, что это за любовь, — только и сказала она, усаживаясь в повозку.       Подвода тронулась в путь, обитатели Двора чудес махали руками. Гренгуар плакал. Джали выглянула из повозки и заблеяла. Этим вечером бродяги и цыгане устроили пир по случаю отъезда Эсмеральды. Виктория попробовала вино и нашла его таким же гадким, как пиво, поэтому остаток вечера довольствовалась брагой. Она несколько раз прогоняла от себя Клопена, который по виду не сердился, казалось, отпор его только вдохновлял. Было скучно, а поросёнок, которого изжарили на вертеле, оказался с душком. На ночь она устроилась в спальне Эсмеральды в святой уверенности, что проснётся у себя дома. Вот Глэм обалдеет, когда Виктория расскажет ему о том, что пережила за этот сумасшедший день. Поскорей бы оказаться дома.