Викторианская эпоха в Париже

      Виктория уже ни черта не понимала в этой шахматной партии. Королева Эсмеральда, оказывается, глубоко на всех обижена, слон Гудула, до которой всё доходило, как до настоящего слона, пребывала в растерянности, а король у нас голый! Клод Фролло наотрез отказался прибегнуть к своей любимой тактике: похищению.       — Не тупи, мы с Квазимодо свяжем обеих и бросим в нашу повозку, — кипятилась Вики. — Потом их, конечно, развяжем, но до Парижа довезём, а там, надеюсь, я вернусь к себе и забуду вас, ребята, как страшный сон!       — Я пообещал, — Клод Фролло что-то сосредоточенно писал за столом мэтра Моро.       — И ты правда думаешь, что пробежка нагишом по улице стоит одного поцелуя? — она встала, уперев руки в бока. — Я как бы против похищения, но тут, мне кажется, это было бы проще и легче.       — Возможно, — он тщательно посыпал написанное песком.       — Ты ведь того… не вскроешься после пробежки? А то кто нас в Париж повезёт?       — Не вскроюсь, мадам, — Клод Фролло ещё раз посмотрел на написанное. — Я подготовил письма епископу Парижскому и архиепископу Реймсскому, лучше пусть они обо всём узнают от меня, а не от размножившихся сплетен.       — Боишься, что место потеряешь? — насмешливо спросила Виктория.       — Почему боюсь? Я знаю, что потеряю место, — он вздохнул. — Наше семейное владение почти выкуплено и перейдёт к Жеану, я спокойно удалюсь в обитель подальше от Парижа и проведу приятную жизнь в посте и молитве.       — Очень приятную, — она скривилась, — делай, как знаешь. Но мне нужен результат!       — Всё будет, — он растопил на свече сургучную палочку и, накапав немного на письмо, скрепил его архидьяконской печатью.       

***

      Эсмеральда и слышать не хотела о примирении или хотя бы о том, чтобы освободить священника от необходимости голым бегать по улицам.       — Ничего не знаю, — она упрямо помотала головой, — пусть докажет, что раскаивается.       Даже Пакета мягко пыталась уговорить дочь смягчиться, но та не желала. Архидьякон, между тем, тоже не собирался сдаваться, в ближайший четверг он пришёл в собор Реймса, где возложил на алтарь восковое сердце, исповедался священнику и объявил, что собирается прилюдно каяться. А дальше, аккурат после обедни, он полностью разделся, велел Квазимодо ждать его в соборе, сам же в компании назначенного причетника шагнул навстречу позору. Виктория сопровождала его, держась поодаль, возможно, её свирепый вид и, что самое главное, дубинка, которую она небрежно держала в руке, не позволил толпе совсем уж разбуяниться. Причетник шёл, выкрикивая: «Кается грешник Клод, который вожделел девицу, невзирая на свой сан!» и пару слов на латыни. Весть о спонтанном покаянии разлетелась по городу, люди бросали все дела, чтобы поглазеть на редкое зрелище. Лавочники запирали лавки, пекари вынимали из печи недопечённые хлебы, матери хватали маленьких детей. Насмешки, ругань, колкие замечания сопровождали покаянный путь Клода Фролло. Кидаться ничем не кидались, но пялились во все глаза. На самом деле горожан поразило, с каким достоинством держался этот человек, но большинство всё же не могло отвести взгляда от выдающейся части тела священника.       — Вот дуралей, в попы подался, — насмешничал какой-то бродяга, — а ведь мог бабам воду помогать доставать из колодца.       — Или ещё чего интересного, — захохотал его подельник.       Подобное слышалось со всех сторон. К тому же без одежды он оказался не так уж плох. Тело было поджарым и смугловато-гладким, никаких интересных отметин или особенностей (кроме одной) не наблюдалось. Горожанки отметили рост и разворот плеч, в конце концов, если такому накинуть на голову мешок, дабы скрыть лысину и морщины, то могло выйти не так уж скверно. Подобные замечания в духе грубоватой народной откровенности перелетали от одного к другому в толпе зевак. Смех, насмешки, открытые оскорбления — всего этого священник как будто не замечал, он ступал босыми ногами по горячему камню, нагретому на августовском солнце, и по сухой коровьей лепёшке, и даже по черепкам, что попадались там и тут. Под конец пути ноги его кровоточили, на спине и груди выступил пот, а взгляд выражал отрешённость. У Вельских ворот на него накинули плащ и дали пару сабо, обратно он шёл уже как человек, исполнивший обет. Люди проводили его до самых дверей собора, а после долго обсуждали неожиданное зрелище. В соборе ему омыли ноги и нанесли на них заживляющую мазь. Несчастный Квазимодо чуть не рыдал, ему было больно видеть приёмного отца в таком виде. Виктория ощущала крайнюю степень неловкости. Они вернулись в дом мэтра Моро, который со слезами на глазах предложил Клоду помощь в мытье, но тот отказался.       

***

      На следующее утро из города выехала повозка, увозившая священника, горбуна, Викторию, Эсмеральду с матерью и Джали. Бывшая цыганка ехала притихшая и несколько скованная, мать обнимала её и гладила по голове. Виктория с удобством расположилась, положив голову на горб Квазимодо, который от счастья боялся пошевелиться. Джали лежала по центру повозки, во время остановок она резво бегала, щипля траву и разминая ножки. Кажется, из всех участников путешествия козочка единственная наслаждалась им. Клод Фролло был на козлах, он хранил по большей части подозрительное молчание. Накануне вечером архидьякон пережил бурную сцену, устроенную ему мэтром Моро, тот умолял друга не возвращаться в Париж, а остаться с ним в Реймсе.       — Его преосвященство наверняка будет в ярости! — восклицал бородатый алхимик. — Я ведь говорил, что лишним было писать ему, да ещё отправлять письмо на день раньше, чем сам отбываешь! Клод, для тебя в Париже наверняка всё кончено, так к чему лишние хлопоты? Ты знаком с монсеньером архиепископом, к тому же у местной публики ты … как бы это сказать… имел успех. Оставайся!       Но уговоры на архидьякона не подействовали, поэтому утром удручённый мэтр Моро попрощался с ними и слёг с мигренью. Дорога приближала их к Парижу, Викторию волновал вопрос: сможет ли она наконец вернуться в своё время и встретиться с мужем и сыновьями. Все мысли были заполнены ими, ну и ещё немного сочным стейком и горячей ванной. Эх, не разбежишься на средневековых харчах, а ведь так хотелось! Пока Вики была погружена в мечты о доме, Эсмеральда переживала в душе бурю.       Она с матерью и дамуазель Пюшо стояли в толпе, когда мимо проходил нагой священник. Жена скорняка почти по-дружески пихнула в бок Пакету и что-то прокричала той на ухо, та со знанием дела кивнула. Эсмеральде даже показалось, что женщины заговорщически перемигнулись. Сама она, вопреки ожиданиям, никакого удовольствия от увиденного не получила. Ей, которая ещё недавно хотела бы его растоптать, уничтожить за то, что он сделал и ещё не успел сделать с ней! О да, она знала о будущем от Виктории. Так вот, ей зрелище унижения архидьякона не принесло ни удовольствия, ни удовлетворения. Её доброе от природы сердце не могло не сочувствовать даже ненавистному монаху, особенно, когда на него сыпался град насмешек. К тому же вид его голого тела, груди, покрытой чёрным волосом, и того самого органа, из-за чего кумушки вокруг обменивались многозначительными взглядами, почему-то будил в душе жалость. Долго она не смогла на это смотреть, поэтому довольно скоро увела мать и упирающуюся мамашу Пюшо. Оказавшись наедине с Пакетой, девушка расплакалась. Да, не на такой результат она рассчитывала. Теперь же вид его прямой и какой-то укоризненной спины пробуждал угрызения совести. Когда он потребует свою награду, она постарается поцеловать его нежно, но пока священник никак не намекнул, что желал бы получить причитающееся, и это немного тревожило.       

***

      Квазимодо на каждой стоянке умудрялся раздобыть цветы или нечто, цветы напоминающее, порой это был просто пучок трав. Виктория сначала бранила его, но что толку? Малый всё равно был глух! Пожалуй, столько цветов ей за всю жизнь не дарили, излишек она без зазрения совести скармливала козе. Квазимодо с пониманием относился ко всем действиям Виктории, а вот на Эсмеральду и Пакету он посматривал хмуро. Да, решения господина обсуждению не подлежали, но это не мешало горбуну втайне винить в бедах Клода Фролло бывшую цыганку. Ночевать останавливались на постоялых дворах, где женщины занимали одну комнату, а монах с Квазимодо другую. Клод Фролло ходил, прихрамывая, и, насколько знала Виктория, он сам себе наносил на ночь мазь и менял повязки. Да уж, торкнуло святого отца.       Ещё после его рассказа о своей жизни Вики пришла к странному выводу, что Клод Фролло чем-то напоминает ей Ди. Ну в самом деле: слишком умный, слишком закрытый, такого не сразу раскусишь. Интересно, если бы, допустим, у Ди и Хэви была разница в шестнадцать лет, а Виктория и Глэм бы померли. От короны, например, или другой болячки. Стал бы Ди растить младшего брата? И что-то подсказывало Вики, что да, стал бы, и, возможно, тоже отказался от создания собственной семьи, лишь бы дать младшему самое лучшее. Отчасти из-за этого неожиданного сходства она немного смягчилась по отношению к монаху, видно, жизнь его и так неслабо помотала. А эта прогулка стыда, которую он предпринял в угоду прихоти Эсмеральды, вызывала жалость. Смирился бы уже, что ему ничего не светит. Виктория посмотрела на притихшую Эсмеральду: да тут к гадалке не ходи, не станет она со священником связываться. И кто бы её винил? Уж точно не Виктория. Хотя мужика тоже жалко… самую малость. Как вспомнишь, как он идёт такой по улице, а перед ним причетник идёт орет, что монах кается. Ну чем не сцена из «Игры престолов», тётка с колокольчиком, которая орёт: «Позор! Позор!» Вики хохотнула, все обитатели повозки на неё посмотрели. Один Клод Фролло никак не отреагировал, возможно, он догадался, что смеются над ним.