Каждое преступление

      В час перед рассветом я вынырнула из дремоты. На соседнюю сосну бесшумно сел сыч. Я прошипела змеиное приветствие на малой речи, и он завертел головой.       — Кто тут? Кто тут? — удивлённо заухал он. Совы и змеи редко встречают друг друга. Когда вместо змеи по ветке сосны побежала я, он удивился ещё больше. Под конец ночи он был сыт, а потому любопытен.       — Кто ты? Кто ты?       — Я подруга Сокола, — почти не соврала я. С соколами сыч тем более никогда не встретится, но это достойная рекомендация среди птиц. — Ты чувствуешь запах крови? Вчера здесь убили девушку. Ты был здесь вчера?       — Был, был, — закивал он.       — Ты видел её?       — Слышал, слышал. Но не видел.       — Она была одна?       — Угу, угу… — заскучал сыч и прикрыл глаза.       — А ты тогда что делал?       — Охотился. Плохая ночь была. Голодно было. Злился.       — И как, смог кого-нибудь поймать?       — Смог, смог! Жирного ежа сожрал. Вон там, вон там, — кивнул он в лес, туда, где я видела ежиную шкуру. Кажется, у меня один свидетель сожрал другого свидетеля.       — А когда ты жрал ежа, она уже была мертва?       — Была, была.       — И ты не видел никого рядом с ней?       — Угу, угу… — снова начал скучать сыч, и потоптался, собираясь взлетать.       — А что она делала-то в лесу? — спросила я тоном последнего вопроса.       — Она пела, — ответил сыч и улетел.       Интересно, различают ли сычи пение и, например, плач? или молитву?              Начинало светать. Пора было бежать в город.       У меня была ещё одна надежда. В городе жил алхимик, и был он не из тех кто создаст магистерий, но и не совсем профан. Может быть, мне удастся поговорить с ним? Но когда я прибежала к дому Алхимика, он закрывал за собой дверь. За спиной у него был большой рюкзак.       — Куда это вы? — недобро посмотрела на него проходившая мимо цветочница. — В лес? Не ходите в лес, говорят вам. В час собрание на площади, вы будете на собрании?       — Не буду.       — Как не будете? Кто вам разрешил? Вы нам нужны! Вы же умеете делать яды?       — Умею. Но не буду.       — А куда это вы вообще собрались? — она наконец заметила, что алхимик ещё и закрыл все ставни.       — Знаете что, я вчера уже сказал — я в вашей битве с природой участвовать не буду и разгребать последствия этого тем более не желаю. Всего вам справедливого, — раздражённо попрощался алхимик и пошёл по дороге, ведущей в соседний город.       Алхимик был во всём прав и даже на моей стороне, но толку-то теперь.              Часы на башне пробили один раз. Ещё полчаса я бежала до площади, но собрание всё ещё не началось, пока началось только столпотворение.       Все обсуждали, как они пришли вчера домой и достали дедовское ружьё, как дети не дослушав сказку про красную шапочку плакали от страха, как муж собрался идти воевать с волками а картошку окучивать кто будет, прабабка?       Да, говорили в основном женщины. Мужики стояли и молча ждали, или курили в стороне и обсуждали какие-то свои дела вроде замены колеса у телеги.       И никто не говорил об Аленьке и её маме, хотя все постоянно посматривали в сторону скамейки — мать сидела в чёрном траурном платье, шерстяном, омерзительно жарком для июньского зноя.              На ступени Ратуши вышел бургомистр, тихий дядечка с внешностью бухгалтера.       — Ээ, я приветствую жителей города. Прошу ээ прощения, что собираемся мы по такому скорбному поводу. Во-первых, сообщаю что похороны Али Соммер состоятся послезавтра, в час дня (тут я возликовала — только к часу дня я и успеваю прибежать из леса в город). Завтра, простите, не успеют ни гроб, ни могилу... Во-вторых…       — И ещё! и ещё! — к ступеням пробрался через толпу старик лет 60 с могучими руками, толстой задницей и старческой походкой. Среди толпы я услышала слово “бондарь”, видимо это он и есть. — Мамочка… — голос его прервался, то ли от одышки, то ли от рыданий. — Мамочка моя сегодня тоже умерла. Я ей рассказал про волков, а она как услышала, как схватилась за сердце — и померла. Её тоже хоронить будут завтра. Тоже её волк проклятый сгубил. Мамочку мою… — и здесь прорезалась у него щемящая нежность, от которой каждый почувствовал как его обнимает мамочка и всё пока ещё хорошо и ничего страшного на свете не существует.       Толпа прониклась и затихла.       — Хм… Да, получается, двое похорон. В час отпевание в церкви. Потом похороны. А во-вторых, надо что-то делать. Я, как вы понимаете, бургомистр, а не охотник, поэтому попрошу охотника высказать свои предложения.       На ступени вышел охотник. Куртка на нём была новая, выглядела она чужеродно, и кто-то подумал что ему стыдно стало появиться перед бургомистром в старой — а кто-то знал, куда делась старая.       — Ну чё. Капканы надо ставить. Приманки с ядом надо раскладывать. Волчье логово надо выслеживать. И чтобы в лес никто из городских не совался, а то волк не съест, так в капканы попадется. Всё ясно, мамки? Детей от себя — ни на шаг. Увижу кого за мостом — высеку, не посмотрю чьи они. Яд нужен. Капканы нужны.       — Мы сделаем капканы, — кузнец поднял руку. Три его сына закивали.       — Алхимик, говорят, ушёл. Кто же яд сделает? — негромко спросила строгая худая женщина, но все её услышали. Кажется, учительница.       — Я могу попробовать, — ответил врач. У врача была бородка клинышком и очень толстые очки. Он умел уговаривать детей широко открыть рот и старух принимать лекарство три раза в день, и однажды он отдал свою лошадь светилу медицины из другого города, чтобы он приехал в этот городок к сыну кузнеца, у которого началось заражение крови. — Но тут ведь как, тут какое дело, понимаете. Нужна будет падаль, во что яд-то прятать. Я посмотрю по книгам, что я могу сделать из того что есть, вы завтра утром-то приходите с мясом — раньше никак не успею, — развёл руками доктор и уже собирался уйти, как вдруг вспомнил:       — И вот ещё что. Если кто-то увидит волка или лису в городе, или собаку увидит в городе злую, или даже кошка вас ни с того ни с сего поцарапает — приходите ко мне непременно. Если животные человека перестали бояться — это бешенство может быть… Вы, Василий, ко мне тогда придите, я вам справочку о смерти маменьки вашей выпишу, — и доктор похромал к себе в кабинет.       — Ещё одно объявление, — привлекла внимание та строгая женщина. — Давайте временно откроем детский лагерь в школе. Сейчас лето, у детей каникулы, у родителей работа. Всем некогда за детьми следить. Кто хочет поучаствовать или своих детей записать — подходите в школу, будем думать.       К кузнецу подходили парни и предлагали помощь. За учительницей увязалась стайка девчонок из старших классов, спрашивая чем помочь. И было это всё очень трогательным сплошным безумием. Как эти меры помогут против Чёрного пса, который, как они знают, “из воздуха приходит и в воздух уходит”? Почему они объединили Чёрного пса и волков в какую-то одну сущность? У Чёрного пса хвост колечком и на волка он непохож. Как они представляют, Чёрный пёс что, открыл окно в комнату Аленьки, выкрал её спящую, донёс до леса и там сожрал? И всё это потому что он заболел бешенством? И кстати, что там за история с цыганкой?              Цыганка сидела в тени, на траве, и вокруг неё бегали трое её детей. За цыганкой на траве лежал Пёс. Хмм, может он что-нибудь знает? Я подождала, пока пёс отойдёт к текущему в роще родничку, и поймала его взгляд когда он поднимал морду от воды.       — Ты кто? Тебе чего? — заворчал он, и я убедилась что городские животные говорят на малой речи.       — Я твой с-старый знакомец, — с посвистом ответила я. Я надеялась, что старая дружба для Щена всё ещё что-то значит, и решила не путать его всей этой чехардой с полами.       — И чего тебе надо? — насторожился Пёс. Похоже, рад он мне не был.       — Меня не было здесь… с тех пор как я исчез, и появился я только вчера (технически я не соврала, здесь — то есть в городе — я появилась именно вчера). Я не понимаю, что здесь происходит? Я слышал, что лесные убили Алю Соммер, но тут говорили ещё что-то странное про цыганку и Чёрного пса.       — Ты знаешь Чёрного волка?       Судя по интонациям, это было моим недостатком в его глазах — если только я не расскажу ему сейчас, где прячется этот “волк”.       — Так пёс или волк? Чёрного пса я когда-то знал, а волка — точно нет.       — Все они заодно. Ты его знаешь. Ты рассказывал. Я помню. Где его логово?       — Услуга за услугу. Я расскажу тебе, где его логово, а ты расскажешь мне что случилось с цыганкой.       Мне-ящерке не по душе было торговаться и врать, но сейчас во мне проснулась та змеиная сущность, которая ползёт к своей цели и огибает препятствия не заметив их. Пёс не додумался спросить у меня про охотничьи угодья Чёрного пса — и мне не пришлось делать выбор, а говорить правду, как известно, легко и приятно.       — Логово у него на перекрестке тайных троп — и туда никому не попасть, кроме него самого. Но если бы я знал как найти Чёрного пса, я не спрашивал бы это всё у тебя. Теперь ты. Где это произошло, сколько времени назад, действительно ли Пес появился из воздуха, и как так вышло что он убил ребёнка.       — Ну там. На площади. За неделю до Нового года. Появился из ниоткуда, как в сказке. Она ребенка за собой спрятала, так нет — сбил с ног цыганку. Загрыз ребёнка. Убежал вникуда.       — Ты видел это своими глазами или знаешь по рассказам?       — Видел.       — Вблизи?       — Ты мне не веришь?       — Верю. А ты веришь что Алю убил именно он?       — А ты нет? Уволок своими тропами, убил и выбросил. Кто бы еще так смог?       — С утра я бежал из леса в город, и Аля лежала там ещё целая, но уже мёртвая. Её убили ножом. Ножом, понимаешь?       — Не понимаю. То есть по-твоему это люди во всём виноваты? И цыганка наверно сама своего ребёнка убила? А твой бешеный волк тут ни при чём? Алю убили не люди. Я тебе не верю, уходи.       “А я тебе верю”, — хотела сказать я, но не стала — это было бы пустой снисходительностью. Во-первых, я не очень-то доверяла его описаниям, если он собаку волком называет и говорит “какая разница”. А во-вторых, я подозревала, что он не верит мне не потому что я существо Леса или говорю неприятное, а потому что пять лет назад я по своей традиции исчез, не попрощавшись — а он верит тем, кто верен хоть кому-то.              Ненадолго я погрузилась в застарелую змеиную горечь об утерянном Лесе, Даре и друзьях.       Я научился уходить и не научился возвращаться, и понял это только когда потерял саму возможность возвращаться. Последний год я знал, что мне нужно вернуться в Лес, чтобы посмотреть на него, и вернуться к друзьям, чтобы извиниться перед ними. Первое сделано, а до второго по-прежнему далеко, только добавился ещё один человек к которому надо будет вернуться, если смогу. Простите меня, я не хотел никого предавать и ранить.       Когда-то я боялся вернуться в Лес, потому что не хотел чтобы увидели меня слабым. Потом я боялся увидеть, какой мой родной мир скучный, шаблонный и провинциальный по сравнению с иными мирами. Когда я стал демиургом, я испугался, что я приду, посмотрю на лес и пойму что я могу лучше.       Говорят, это и есть взросление: в детстве что-то кажется тебе совершенным и чудесным, а взрослея, ты понимаешь что оно таким только казалось, сокровища на чердаке — всего лишь пыльные старые вещи, которые давно пора выбросить, таинственный лес, разделяющий два мира, на самом деле рощица посреди промзоны, да и родители твои не всё могут и не во всём правы. Что страшного в том, что ты становишься сильнее, перерастаешь своих кумиров и узнаёшь о жизни больше?       Но тогда в Лесу я видел что-то такое, что было намёком на главную тайну бытия, которую я всю жизнь теперь пытаюсь разгадать, и если этой тайны там и не было, если этой тайны вообще никогда не было, если моя Звезда вовсе не Звезда а мираж, то… — думал я, прыгая из мира в мир, дальше и дальше от страшной правды. И вот круг замкнулся, и я снова очутился в сумрачном Лесу, и главной тайной леса оказалось то, что он был.       Ни один из созданных мною миров не распался, и никто из знакомых демиургов не мог сказать о себе такого, но я никогда не знал, что же они делали не так. Я не считал что знаю какой-то особый секрет, думал что мне просто повезло обрести Дар, уже разрешив многие из личностных проблем, и не совершить совсем уж глупых ошибок вроде желания создать утопию или впихнуть всё самое вкусное в одно блюдо.       Но теперь я смотрел на Лес и вынужден был признать то, что я иногда читал в умных книгах — когда демиург создаёт мир, он… он думает, что он его создает. Но демиург только отсекает лишнее, только ограничивает, только находит такую точку и ставит такие условия, чтобы на этом участке вселенского потока бытия что-то осуществилось. Наверняка в мирах, что я создал, есть места, где скальные породы бытия подступают так же близко к поверхности, как в Лесу — но при чём же тут я. Садовник ухаживает за своим садом, но не он создаёт розу.       Лес и был моим единственным учителем демиургии. Я боялся перерасти своего учителя, но теперь я понимал, как я был наивен, думая что уже перерос его, и какого масштаба безумством было бы возжелать стать больше чем Лес — сотворить не просто что-то иное и своё, а что-то большее чем Лес — создать новое бытие.       Я даже порадовалась, что теперь это не имеет ко мне никакого отношения.              Остаток дня я охотилась на насекомых и дремала на стене Ратуши — ящерички не предназначены для того чтобы не спать ночами и бегать марафоны, а ночью мне снова не спать, а утром мне снова бежать. Надо поискать других свидетелей в лесу. Надо послушать, что говорят об Аленьке в городе.       Когда охотник и солдаты с первой партией капканов (к счастью, пока без яда) пошли в Лес, я поехала на них. Слишком лёгкая чтобы деактивировать их, я не могла ничего изменить и мне оставалось только запоминать где стоят капканы.       Когда охотник ушли, я вернулась на поляну, вернее чуть глубже в лес. Ага, вот она — кротовья нора. Я забежала внутрь. Внутри был ход в земле, гладкий, с запахом земли, корней и грибов, и как сладко было бы сейчас проползти тут, а не пробежать… но наконец я нашла крота. Он сосредоточенно жевал червяка. Я изловчилась, вытащила из стены ещё половинку червя, и кинула ему. Одна половинка червя уползала в землю, вторая исчезала в кроте, а я спрашивала, не слышал ли он позавчера ночью людей? Нет, не эту толпу, раньше. Там девушка была, она, говорят, пела.       — А, выла? Лёгкая?       — Наверно, так. Лёгкая. Выла. Пойдем еще покажу червяка. Долго выла?       — Не долго. Недовыла.       — А что так?       — Кто-то пришёл, она замолчала а потом захрипела об землю.       — А кто пришел? Какие шаги были?       — Кто-то пришёл. Толсто топотал. Толсто дышал.       — Мужчина или женщина?       — Не знаю. Больше неё. Где червяк?       — А раньше ты её слышал?       — Нет. Где червяк?       — Вот червяк. Послушай, люди разозлились. Думают это волки. Наставили капканы по всему лесу, ходить начнут. Зверей выгонят.       — Люди не лезут под землю. Люди не охотятся на кротов. Люди охотятся на тех кто охотится на кротов.       — Когда люди приходят в лес, страдают все, и кого они едят, и кого они не едят. Люди землю вытопчут. Червяки уйдут.       — А я при чём? Я что? Я не за Лес, я за себя. Я тоже уйду.       Люди защищают своих так что от чужих ничего не остаётся. Звери не защищают своих, так что от своих ничего не остается.       Ночью разбудил переполох и клацанье железных зубов и визг и писк.       Увидела исчезающий в кустах рыжий хвост. Посмотрела вниз — там стоял закрывшийся капкан с рыже-белым пучком шерсти из лисьего хвоста. По поляне прошуршала крыса, забрала приманку из капкана и убежала обратно в кусты. Понятно — лиса погналась за крысой, и едва не попалась в капкан.       Под утро меня разбудили еще более экзотические звуки, шорох, пыхтение и какое-то хрипящее квохтанье, как будто по радио передавали курятник, но антенна теряла сигнал.       Лиса несла в зубах двух кур, одна из которых была еще жива. Пустые сиськи у лисы болтались по траве, где-то ждали её лисята, а люди распугали всю дичь. Ещё одна мама, готовая на всё чтобы защитить своих детей…