Каждое преступление

      Рано утром пришёл охотник, проверять капканы. С ним — охотничья лайка, и мой бывший друг Пёс. Будь он моим союзником, я могла бы спрятаться в его густой серой шерсти так, что охотник даже не заметил бы меня — но пришлось прятаться в углублении шляпы охотника. Но пусть так, главное, не пришлось идти пешком в город.       Охотник принёс меня к лавке бакалейщика.       — Что, прям всех?       — Вообще всех! И курей, и петуха и яйцы все побила!       — Это что, получается, она с ними заодно?       — Ну уж не зна-аю. Нет, наверное. Из-за капканов, наверно, мстить пришла. Ну а как иначе? Мне вот тоже не нравится, что я по грибы-по ягоды в этом году, поди, и сходить не смогу. Без лесных запасов в этом году останемся, зимой тяжельше будет. Ну и что теперь?       — Да конечно, конечно, какой разговор. Люди мы или кто, в конце концов. Надо, конечно…       Разговоры были бессвязны и совершенно ясны.              В костёле репетировали завтрашнее песнопение. Гробовщик покрывал вонючим лаком гроб из белого дерева, дорогущего, наверное. Цветочница оформляла похоронные венки — шикарный, с белыми лилиями, и невзрачный, с цинниями. Гравёр доделывал табличку для матушки бондаря, а готовая для Али уже лежала рядом. По дате я посчитала, что в этом мире прошло пять лет с моего ухода, и ещё — что Аленьке было почти восемнадцать, а в церковном хоре пели до семнадцатилетия.       Про Аленьку говорили мало, почему-то больше всего всех поразило то, что унёс её волк “прямо в ночнушке, как в ночнушке спала так и нашли, всю ночнушку разорвал”, так что даже я засомневалась, не почудилось ли мне, правда ли это было платье.       В доме Соммеров родственники готовились к поминкам. Всё резалось, варилось, чистилось, накрывалось, и только комната Аленьки была нетронута. Под подушкой лежала аккуратно сложенная беленькая ночнушка, похожая на церковное платье. Ох люди-люди, я понимаю, вам было не до этого, но заметь кто-нибудь из вас что она сложила ночнушку и переоделась в церковное платье, возможно, это навело бы вас на какие-то мысли.       — Она такая счастливая весь день была до этого       Я насторожилась, но мать так и не продолжила, просто заплакала.       — Да не плачьте, тёть Люб, — услышала я голос соседского сына. — Ну вы же видели, у ней руки целые.       В гостиной произошло шипение стада гусей.       — Да я говорю — он во сне её убил, значит. Не мучилась она. Даже не проснулась. Иначе она бы закрывалась, раны бы были.              В окне мелькнули платья девочек, которые шли домой из костёла — репетиция закончилась. Впятером они зашли в дом ниже по улице и расстелили пикник на траве (ай молодцы, ай хвалю, устроилась я на ветке яблони над ними).       — Да блин, да не получается у меня этот люкс этерна, не хватает у меня диапазона, чё он меня-то поставил солировать?       — Да ладно тебе, у тебя он шире всех.       — Да тут вообще непонятно, кто лучше. Это же насмешка какая-то получается       я насторожилась. Объясни, ну!       …все поют кроме неё. Чёт так не по себе — она же так просилась ещё хоть годик попеть, а получается ей в последний год жизни главную радость отняли.       Солистка тяжко вздохнула и всё-таки сказала, тыкая палкой в траву:       — Она плохо пела. Если все кто любит петь начнут петь в церковном хоре, это уже не славословие божие будет, а ярмарочные гуляния. И я плохо пою. Лучше бы Адель оставили, хоть сто детей у неё, зато петь умеет.       — Да она с пастором просто разлучаться не хотела, если б она просто петь любила, то и пела бы, кто ей мешает? — сказала толстая и противная девочка толстым и противным голосом.       — Юль, ты извини, но ты единственный человек во всём хоре, кого наш пастор не бесит, — хихикнула девочка, которая грустила что Аленьке не дали допеть. — У него пальцы волосатые и он всерьёз считает что все не очень страшненькие девушки это сосуд греха.       — (и кто не бесит нашего пастора) — прошептала ей на ухо четвёртая девочка и теперь они пытались не хихикать.        — Аля хотела петь в хоре и не хотела петь одна потому что в хоре не слышно, как ты хуёво поёшь, — сказала солистка. — Она перед людьми хотела петь, а кто её слушать станет?       — Ребёнок, кто, — не видела проблемы толстая Юля. — Родила бы, и пела бы в своё удовольствие.       я немножко огорчилась что я не птица, и не могу насрать ей на голову       — Юль, ты дура? — спросила солистка. — Она петь хотела, а не взамуж рожать, ты разницы не видишь?       — Ну я же не говорю прямо сейчас… Что ты на меня опять накинулась? Что я такого сейчас сказала?       — Тихо, тихо, — грустно сказала веснушчатая пятая девочка. — Толку-то теперь… Я вот знаете что думаю? Она теперь, по сути, святая. Ну, это… девственница, короче. Всю жизнь посвятила церкви, десять лет пела в хоре, приняла мученическую смерть. Не знаю где она там сейчас, но чистый голос она уж точно заслужила. Если получится у тебя, Лер, вытянуть ноту — значит она помогла, я так думаю.       — Ой, всё, пойдемте в школу, щас уже наша смена начнется, — вскочила девочка, которая хотела чтобы Аля допела.       И девочки пошли в школу, чтобы охранять детей, а я поехала с ними, надеясь найти Пса возле школы. Может быть, удастся еще с ним поговорить? Но Пса возле школы не было.              Я сидела на школьном козырьке и пыталась угадать, когда едет последний автобус — то есть когда кто-нибудь пойдёт в лес, и не стоит ли мне прямо сейчас отправляться в обратный путь пешком, чтобы успеть до темноты. Ещё и погода портится, завтра будет дождь. Дождь хорошо, потому что безопасно, никто не охотится — но плохо, потому что холодно, скользко и нечего есть. Ещё дождь — хорошо для моих экзотических планов на завтра, мне нужна мягкая земля.       Часы пробили трижды. Нет, пара часов у меня всё-таки есть, и ещё у меня есть одна надежда… Я пробралась в дом алхимика. Ага, вот он, хинин. Его горечь перешибает всё, и если она попадет в рот зверю, то непременно отобьёт желание есть эту дрянь. Бережно собрала хвостиком в кальку остатки хинина, и побежала домой через площадь с конвертиком в зубах, надеясь поймать свой автобус — и поймала, на площади доктор отдавал охотнику мешок с отравленным мясом. Я спряталась в шляпе и мы поехали.       Охотник ходил и раскладывал яд, а затем я до самой темноты ходила по следам и раскладывала крупинки хинина поверх отравы. Бегать по темнеющему Лесу — страшно, тяжело и скучно, и я привычно расслоилась, и на верхнем уровне вместо невозможной теперь демиургии вспоминала, как я училась расслоению.              Когда я обрел крылья, я летал не как драконы.       Говорят, первое время драконы очень устают летать. Сначала они летают как птицы, напрягая мускулы и махая крыльями, затем учатся держаться на потоках, но вообще им нужно научиться раскрывать свой внутренний реактор так, чтобы от их полёта у них только прибавлялись силы. Как фонарик, который нужно трясти, чтобы он вырабатывал электричество.       Мне на пути Серебра не нужны были ни потоки воздуха, ни взмахи крыла, но учился летать я дольше любого дракона.       Во-первых, оказалось, что я очень боюсь летать. Я летал в полуметре от земли, и даже снова стал бояться любой высоты, хотя за время жития на крыше дома я полюбил высоту и подружился с ветром. Я не мог поверить, что я вообще могу летать.       А во-вторых, для полёта мне нужно было войти в состояние остановки внутреннего диалога и превратиться в вектор. Но первое время я просто погружался в сон, как засыпает любой, кто расслабленно лежит в удобной позе и ни о чем не думает. Либо же, как только я пытался взлететь повыше, как только пытался сделать хоть что-то, что меня пугает, я выпадал из медитации и осознавал себя падающим (потому что нелетучий в воздухе может только падать). Начинал зачем-то махать крыльями, задевал ими об землю, переворачивался в воздухе, втыкался мордой в землю… очень смешно и очень унизительно.       Много лет я потихонечку, в месяц по десять сантиметров, учился летать выше. Я учился сохранять себя в этом состоянии вектора, не засыпая от медитации и не просыпаясь от ужаса, не засыпая и не просыпаясь. И я учился летать дальше, и наконец я смог быть вектором восемь часов подряд. Восемь часов абсолютно непрерывного внимания, только направленного не вперёд, а вовнутрь.       Подобная практика — остановка внутреннего диалога — здорово прочищает мозги. Когда ты приходишь в себя после получаса такого полёта, события перед полётом ты помнишь ясно, но отстранённо, словно они произошли вчера.       Когда ты приземляешься после восьми часов полёта, утренние события кажутся тебе преданиями старины глубокой, это был не я-с-утра, а прошлый-я.       Долгие годы, полёт был моим способом остановить время. Как будто ты пару недель провёл в уединенном месте, где никто тебе не зудел под ухом — а по факту день еще даже не кончился, и ты успеваешь полностью оторваться от навалившихся переживаний и переосмыслить свои планы еще до наступления темноты.       Эта практика прямой дорогой вела к осознанию, в какой мере я — это не сумма моих реакций на мир. Появилась способность если разозлился и нервничаешь, просто перестать злиться и нервничать. Долгое время это было потрясающей практикой, абсолютной практикой, практикой практик, все запутанные узлы и клубки внутри становились параллельными нитями.       Но я же это делал для того чтобы летать, перемещаться из пункта А в пункт Б, а больше восьми часов в сутки находиться в таком состоянии не получалось физиологически, подобные состояния — это антитеза сну, исчезновение твоего “я” из-за предельной концентрации, а не полного расслабления. И спустя лет тридцать я научился расслаиваться. Когда на нижнем уровне ты абсолютно, кхм, человечен, подвержен любой мысленной жвачке, всем мыслям от меню на ужин до раздражения на соседа — а на верхнем уровне ты вектор. И полёт вообще перестал быть для меня практикой. Раньше, когда я входил в полёт, мне нужно было что-то переключить внутри себя — а теперь взлёт из ныряния-вверх превратился в поворот-вверх, в нуль-событие. А затем и расслоение перестало быть привязано к состоянию полёта.       Но за время практики я настолько привык разрывать эти цепочки стимул-реакция, я так хорошо прочувствовал насколько я сам способен выбирать свою реакцию на событие, насколько она не детерминирована им, что это знание стало частью меня, и теперь я не развязываю узлы, потому что оно и не связывается (если я, конечно, не завязал это всё раньше чем эта практика вообще родилась, вспомнилось мне о проблеме Возвращения).       Люди же состоят из бесконечных клубков и узелков, и их реакции чёрными нитями оборачиваются вокруг других людей и ввязывают их всех в одну спутанную паутину. И вот я пытаюсь угадать, что же может быть причиной для убийства Аленьки — а она может быть совершенно идиотской.              Последняя отрава лежала возле болота. Небо зарастало тучами, и когда закатное солнце выглядывало из-за них, тогда болото блестело чёрным, как гудрон. Болотные змеи — злые, безжалостные создания — зацепились языками:       — И что она с-зказала?       — Что Лес-з всё с-зделает как надо.       — А что ещё?       — Что вмешиваться не надо.       — Замечательно…       Они говорили о Белой Кобре. Белая Кобра, что до последнего была мудрей меня, и жила долго, долго, и знала о сущности Леса побольше чем я… могла сказать и такое. Или могла сказать вовсе не это — звери не хуже людей умеют перевирать сказанное, если оно им не нравится.       Перед самым закатом пробежал по болотной тропе рысь — кажется, пять лет назад я учила этого рысёнка охотится, и он научился, и теперь, когда пришли люди, ушёл за болото. За болото люди пока не суются.       Но перед этим, наткнувшись на отраву, рысь яростно смахнул её большой мохнатой лапой в болотную жижу. Зарычал и пометил дерево меткой и множеством глубоких следов когтей. Рысь был зол, рысь хотел убивать.       К ночи взлетели со своих гнёзд болотные огни, и их было больше прежнего. Большие золотистые пушинки, тёплые звёзды, готовые упасть тебе в руку, похожие на душу ангела, прилетевшую помочь именно тебе, и отнимающие у тебя всю радость жизни если поддашься их очарованию и попробуешь их схватить или пойти за ними.       Раньше я любила их дразнить — моя безучастность заставляла их подлетать всё ближе, окружать, садиться на меня, и их щекочущий нежный свет доставался мне совершенно бесплатно. Сейчас мне было достаточно наблюдать за ними со стороны. Они были и я была, и так был Лес.       Три дня назад Лес пах солнцем, земляникой, хвоёй и травой. Сейчас Лес пах гниением падали, гниением болотной травы, рысьей мочой, грибами и будущим дождём.       В городе дом оставался тем же самым домом, шёл за окнами дождь или снег, и фонарь оставался фонарём, даже если не горел. Когда в Лес приходил дождь, весь Лес от крон до корней становился дождливым лесом, и когда приходила зима, весь Лес становился зимним лесом, и чтобы понять сущность Леса, надо было для начала понять его единство в бесконечном количестве ликов.