Каждое преступление

      Проснулась я без сил и дрожа от холода, и сразу начала мучиться выбором: понадеяться что охотник придёт в лес, или не ждать его и бежать в город самой?       Я сидела, смотрела на след охотника, заполненный болотной водой, и пыталась представить, как же всё-таки убивали Аленьку. Может быть, мне стоит поискать орудие убийства? Что с ним могли сделать, выбросить в лес, в реку, унести с собой? У кого мог быть такой нож? У кого угодно мог быть такой нож, и подевать он мог его куда угодно, здесь никто не докажет что это орудие преступления, если ты его отмоешь от крови.       А ведь правда, нож был в крови, а выходя грязными из леса, все городские идут в одно и то же место, чтобы отмыться. Через час — дождь ещё не начался — я добежала до берега реки и спустилась к вытоптанному поколениями пятачку земли, где все останавливались, когда спускались из леса к воде. На пятачке земля была сухая, и никаких следов было не разглядеть, но тут я вспомнила — есть и второе место, где иногда спускались к воде, под мостом. В миру оно хорошо тем, что там прохладно, а для преступника — тем что там его точно не видно.       Вот — капельки крови на травинках вдоль спуска. А вот, на вечно влажной земле — следы старых, стоптанных ботинок неопределённого размера, с подошвой которую всему городу ставит наш сапожник. В таких зачастую могла ходить вся семья, надевая их по мере надобности, так что пока что это не улика. Но я запомнила как именно были стоптаны эти ботинки, и если ещё раз увижу такой след — не перепутаю.              Когда я добежала до храма, хор уже что-то допевал. Горели свечи, девочки в белых платьях отпевали свою подругу, и заодно и мать бондаря. Аленькин белый гроб с лилейным венком лежал посередине, а старуха сбоку. Сногсшибательно пахло ладаном и воском. Пахло потом, мылом, мокрой шерстью — все были в чёрных траурных нарядах и всем в них было некомфортно. От Аленьки пахло кровью и разорванным кишечником, а от старухи мочой, плохими зубами и старостью. Для человечьего носа это всё кроме ладана — плохие запахи, а для меня всё кроме ладана — естественные запахи. От ладана меня тошнило и я с трудом фокусировалась на лицах тех кто собрался здесь. Мать по-настоящему плакала, остальные сидели с унылым видом, скучно им или грустно — не разобрать.       Потом пастор долго, скучно и не очень разборчиво говорил о том, какой чистой душой была Аленька (и ах да мама бондаря), а все кивали. Судя по всему, Аленька и впрямь была просто хорошей девочкой, без грязных тайн и двойной жизни, но когда ее назвали чистой душой, сразу захотелось в этом усомниться.              А потом девочки снова запели ту самую люкс этерну, и в мире ненадолго исчезло всё, кроме ладана, церковного свода и девочек в белых платьях. Затем двери открылись и процессия пошла на кладбище за церковью, где уже готовы были две свежие могилы, одна — рядом с неким Василием Бродом, а вторая — рядом с ещё какими-то Соммерами. Народу было много, и все толпились вокруг, и ходили от могилы к могиле, навещая заодно своих. Я внимательно наблюдала за всеми ними, запоминая лица, всматриваясь, не увижу ли я что-то странное, не услышу ли я какой-нибудь слух, но все говорили что Аленька не должна была погибнуть такой молодой, и какая она была трудолюбивая-красивая-добрая, и что мама бондаря долго болела, не в себе уже была, не вставала и наконец отмучилась, и ещё вспоминали своих похороненных здесь родных, умерших слишком рано или в положенный срок. И всем было очень страшно. Многие даже то и дело оглядывались. За оградой церкви был луг, а за лугом был лес, а в лесу был волк и в любой момент он мог появиться здесь или, например, украсть из дома их детей. Вместе с преддождевой сыростью в воздухе висело такое же отчётливое ощущение общей беды, и когда начался дождь, все пошли обратно еще более слаженной процессией, чем когда ими командовал пастор.       “Да что вы телепаетесь, уходите уже”, — чуть раздраженно думала я, сидя на надгробии. Дождь уничтожал улики, смывая следы с мягкой земли возле свежих могил.       Возле могилы Аленьки следов вообще было не разобрать, толпа топталась там, целый час утрамбовывая землю, а вот возле могилы матушки Брод следов было поменьше — все к ней подходили, но сразу же отошли.       Чёрт, да! Вот он. Тот самый ботинок — здесь. Но чей? У меня абсолютная память, но даже я не могу сказать, кто именно там стоял. Пастора, богатых горожан и дам можно вычеркнуть — они были в туфлях. Но остальные, видя надвигающийся дождь, удовлетворились тем что начистили свои старые ботинки.              Я схватила размокшую печеньку с могилы и поскакала в костёл. Холодные капли больно и неприятно били по телу, дождь всё усиливался. Нырнула в подпол и остановилась. Вокруг была непроглядная тьма и шорохи.       — Мыши, мыши, я вас слышу, я с угощением пришла.       Прошло много-много секунд, даже несколько минут, прежде чем самая смелая мышь подошла ко мне и начала деловито есть печеньку, которую тут же растащили и остальные мыши.       — Я Церковная Мышь, — представилась самая смелая мышь.       — А я Лесная Ящерка, — завершила ритуал приветствия я. — Мыши-мыши, мне нужна ваша помощь. Мне нужно добраться до трёх тел — прокопаться в землю и прогрызть древесину гроба. А я вам за это покажу дом, где запасов еды — сколько хочешь, а хозяин уехал навсегда.       — А крысы там живут? А кошки там живут? — засуетились мыши.       — Никто там не живёт. Алхимик там жил, он от всех защиту поставил, да только я знаю как её обойти.       — Откуда мы знаем что ты не обманешь? Откуда мы знаем что ты не заманишь?       — Я покажу вам, где копать, а пока вы копаете, я принесу вам что-нибудь из запасов алхимика.       — А гробы новые? а могилы глубокие?       — Два гроба новых, зато земля еще рыхлая. Одна могила неглубокая. Там, за оградой церковной, зимой хоронили..              Холодные капли всё так же обидно стучали мне по голове, и путь до дома алхимика занял почти два часа, потому что нужно было ещё не утонуть в ручьях и лужах, и обратно почти столько же, хотя дождя уже не было. Зато принесла мышам завалявшийся, заветренный, дубовый кусок сыра, одурительно пахнущий для мышей, можно грызть, грызть, грызть а он будет всё так же твёрд и ароматен.       Я отдала мышам сыр и неловко остановилась возле входа в могилу Аленьки, про которую меня интересовал в общем-то только один вопрос.       Боже, что я делаю, лезу в пизду мёртвой бабы…       …       Ну что ж, она действительно девственница. Не беременна, не изнасилованна, никаких добрачных связей.              Бабку я осмотрела для проформы. Телесно она целая, пахнет она старостью даже больше чем смертью, а в темноте я всё равно больше ничего не увижу.              Ребёнок был не в гробу, просто в тряпочке, и это прекрасно. Я не брезглива, всякое бывало, но купаться в том, чем становится труп в гробу после полугода мне бы не хотелось, а теперь от ребенка остались просто кости в ткани.       Я спрыгнула в грудную клетку и по ней, как по пустой и обесточенной станции метро, побежала вперёд. Забежала по лестнице шейных позвонков и… и оказалась на битых плитах пола, торчащих под разными углами. Что там сверху, я увидеть не могла, но весь пол и стены — то есть весь затылок и макушка — были переломаны, как будто их расплющило. Я бегала туда-сюда по костям, убеждаясь: грудная клетка цела, руки целы, ноги целы, а череп сплющен, словно на него упало что-то очень тяжёлое.       Например, жопа цыганки?.. Пёс говорил, цыганка пыталась загородить собой ребёнка, но Чёрный пёс её уронил и загрыз ребёнка. Вот — на обледенелой зимней площади из ниоткуда появляется Чёрный пёс, обалдевший от того что сбился с Тропы. Вот — цыганка в ужасе пытается закрыть ребенка, Чёрный пёс, наверно даже не видя её, бежит вперёд, запутываясь в юбках, цыганка падает, Чёрный пёс исчезает, а цыганка поднимается и видит мёртвого ребёночка. И цыганка говорит — это он, а не я. И Пёс говорит — это волк, а не пёс.              Я отвела мышей в дом алхимика, настрого сказав им не соваться в рабочий кабинет, потому что там ядовито, а сама пролезла туда под дверью, легла на столешницу, закусила хвост по-уроборосьи и стала думать. Мне было тепло, сухо и уютные рабочие запахи витали вокруг меня, поэтому думалось мне с удовольствием.              — Позавчера ночью Аленька выбирается из комнаты, и босиком, в хоровом платье идёт в лес. Петь. Впервые.       — Кто-то из города идёт за ней почти следом, убивает её и уходит обратно.       Нахуя? За-чем?              Почему она вообще пошла петь ночью в лес, ещё и в таком виде? — Видимо, потому что ей 17, а петь ночью в лесу это очень романтично.              Но почему она пошла туда, зная что там опасно? — А с какой стати она должна была считать что там опасно? Так близко к городу звери сроду не выходят, вдобавок если у неё есть хоть кусок мозга, она не поняла бы, почему опасно в лесу, если девочку убили на площади, и полгода назад.              Зачем кто-то мог пойти за ней? Он следил за ней или случайно увидел её? Это было запланированное или спонтанное преступление? — Судя по всему, единственный человек, который знал, что этой ночью она пойдёт в лес, это она сама. Значит, случайность.              Может быть, она узнала что-то не то? — Судя по всему, Аленька была неуверенной, романтичной и тревожной барышней. Если бы она узнала что-то плохое, она ходила бы грустная и не пошла бы петь. А она ходила в предвкушении как она пойдет в лес и будет там петь ежам и кротам Луне и прекрасным лесным животным.       Но, может быть, она сама не знала что она что-то видела? — Это вполне вероятно.               А может быть, она всё-таки сама назначила там кому-то встречу? — Ага, и пела. Ну нет, Аленька стеснялась петь, в этом-то и была ее беда.       Какого вообще характера это преступление? Может, это просто маньяк, который предпочитает красиво лежащих девушек плохо поющим девушкам? — Если я купилась на красоту, и маньяк мог. Вполне представляю невыносимое желание закрыть гештальт, сделать картину прекрасной и завершенной.              Мальчик сказал неглупую вещь — Аля не сопротивлялась и даже не убегала. Почему? Если он громко топотал и ударил спереди? Она его знала и не считала опасным? или она сопротивлялась вообще-то, просто безуспешно? или убийца сначала её оглушил? — Всего этого мы никогда не узнаем потому что все хотят линчевать а не расследовать.              Имеет ли смысл искать именно среди тех с кем общалась? — Вероятно да, раз убийца был на похоронах, но что искать-то? Может это жирная Юля взревновала к пастору и ушла в психоз? Хотя Юля точно не надевала стоптанные ботинки под белое платье. …зато их мог надеть любой другой член её семьи.              Хм, единственное общее место всех моих рассуждений — скорее всего в ту ночь её увидели случайно. Значит, нужно понять где она шла.       От Ратуши к мосту вёл Центральный проспект, который, правда, под конец сужался и превращался в деревенскую улочку среди домов с огородами. Соммеры жили справа от проспекта, в глубине городской застройки, но недалеко от начала частного сектора. Там где город переходил в деревенскую часть, была последняя возможность свернуть из застройки на проспект, а вот до этого было ещё три квартала, где каждый дом можно было обойти с любой стороны, и каждый ходил привычным ему путём, а привычный путь складывался из чёрт знает чего.       По ночам в городе люди сидели дома, и вероятно, свидетелей-человеков нет. Но в деревенской части почти у каждого жили собаки, они-то должны были учуять непорядок, идущего ночью человека облаивает каждый двор. Может быть, мне удастся уговорить Пса поспрашивать своих знакомых, кого они там ночью чуяли?              Беда с этими домашними животными в том, что живут они непонятно по каким правилам, и принести им червяка в обмен на сведения уже не выйдет, и воззвать к гражданской ответственности ещё не сработает (и на любопытство мне его не поймать, “я разрыла могилу и знаешь что я узнала??” разбудит у Пса ох не любопытство, вздохнула я).       И как мне тогда убедить его мне помочь? А никак, раньше надо было думать, — грустно попеняла я Змея, который за полгода жизни в городе не сделал никому ничего хорошего и только отмахивался от всех.       Можно попробовать поговорить с Дымкой. С ней, правда, говорить опаснее — большие собаки не охотятся на милых маленьких ящеричек, а кошки ещё как охотятся.              Кошка вылизывалась, сидя у стены Ратуши под козырьком.       — Пщщ! Хщщ! — прошипела я забившись под козырёк, где меня не достать.       — А, это ты. Пёс мне говорил, — не переставая вылизываться, равнодушно мявкнула Дымка.       — А что он тебе говорил? — если Пёс не терпел агрессии и суеты, то Кошка не терпела лицемерия (а также всего отдалённо похожего на лицемерие). — Он тебе говорил, что я, лично я видела с утра убитую ножом Алю? Он тебе говорил, что видел как волк напал на цыганёнка? А я, лично я видела что у цыганенка раздроблена голова, мать просто упала на него жопой, испугавшись волка?       — Ну, вот теперь ты всё это сказала, — кошка продолжала демонстративно вылизываться.       — Послушай, люди сдурели и собираются перетряхнуть весь Лес, и им, и вам всем это ещё непременно аукнется. Я пытаюсь что-то сделать чтобы это остановить.       — А почему я должна хотеть это остановить? — Дымка прищурилась.       — Ну блин, потому что если выгнать из Леса всех хищников, то больные животные, которых не съели, придут к вам в город и заразят вас, например.       — Пока что я видела только совершенно здоровую лису, которая передушила всех кур. Но ты права, Лес опасен. Поэтому я и хочу, чтобы он был как можно дальше от меня — всеми своими волками, хорьками и сурками.              Я не нашлась что сказать. Кошка ещё повылизывалась и ушла. Идти в Лес по мокрой траве у меня не было сил, да и времени, и я забралась куда-то в вентиляцию, откуда из ратуши шёл тёплый воздух.       Разговор с Кошкой и её равнодушный эгоизм разбудил плескавшуюся во мне злость. Лес существует не для вас, это не дальняя грядка с черникой, не дырявый хлев с куропатками, не бесплатная гостиница, где можно поебаться. Лес — это бытие, вы, дуболомы, перед вами кусок настоящего концентрированного бытия, а вы ссытесь за свои жизни и просите убрать его подальше, да показать вам вашу собственную душу — вы и её попросите завернуть в газетку, чтобы глаза не слепила.