Retrograde

      Подведение итогов миссии Шино проходит в больничной палате. Сама Хокаге прибыла через несколько минут после того, как ей сообщили, что он пришёл в себя. Помимо того, что состояние Шино вызывало беспокойство из-за большой разницы в строении тела по сравнению с обычными шиноби, он также являлся следующим в очереди на пост главы клана Абураме. Её личный визит был в равной степени вызван как политическими причинами, так и медицинским интересом. К сожалению, Хинату ни в то, ни в другое не посвящали, а посему её попросили покинуть палату, предварительно заверив, что да, с Шино всё будет хорошо, да, она по-прежнему может навещать его, и да, его выпишут из больницы в течение недели. Он должен будет проходить сеансы терапии с Шизуне как минимум месяц, поэтому ему запретили участвовать в миссиях на весь период выздоровления. Значит, для восьмой команды миссий тоже не будет. Ей придётся брать одиночные миссии — чего, как не удивительно, Хината ждала с нетерпением — или работать совместно с другими шиноби. На выходе из госпиталя она встречает Учиху Саске. Его трудно не заметить — пристальные взгляды окружающих впиваются в каждое его движение. Хината останавливается и кивает. — Здравствуй, Учиха-сан. Месть бы поглотила его целиком. Саске останавливается в метре от неё и привычно обращает бесстрастный взгляд куда-то поверх её плеча. Мгновение он, кажется, колеблется, — Хината замечает это только потому, что она Хьюга, а Хьюги известны своей нечеловеческой внимательностью — а после сухо ей кивает. Очевидно, он не желает с ней разговаривать. А может, торопится. С секунду Хината раздумывает над тем, что сказать. — А-Ано, у тебя назначена встреча? Следует отрицательный «Хм». — Понятно. — Он прячет руки в карманы и ждёт, пока она продолжит. Глубоко вздохнув, Хината тихо прочищает горло; во рту почему-то пересохло. И, Хината, ты видела, как это происходило. — Хочешь, я приготовлю тебе ужин сегодня? После этого вопроса Саске напрягается так, что это заметил бы даже тот, в ком не течёт кровь Хьюга. Но Хината не может взять свои слова обратно, да и не хочет, потому что так надо. Может, это в ней проснулась фамильная гордость, но ей не нравится быть в долгу перед кем бы то ни было. Благодарность даётся там, где она заслужена. Он хмурит брови, и Хината думает о двух вещах: во-первых, Саске довольно выразителен, а во-вторых… Он действительно физически красив, несмотря на дискомфорт, сквозящий в его чертах. — У меня дома. В семь, — тихо говорит Саске. Он снова колеблется, и Хинате кажется, что он хочет что-то спросить, но Саске просто качает головой и проходит мимо к дверям госпиталя. Хината вздыхает. Затем вспоминает, что до семи осталось всего несколько часов, судя по положению солнца. Она останавливается на минуту, чтобы определить время точнее, после чего направляется домой. Ей нужно подготовиться. Ты просто не помнишь. Она тихонько напевает, шагая по утоптанной тропинке. Вдыхает и выдыхает; тембр и мелодия тихие настолько, чтобы их могли уловить только её уши. Почти всё в ней скромно и непритязательно, за исключением, быть может, внешности. (Её самооценка, безусловно, гораздо ниже, чем у остальных сверстников, но Хьюга есть Хьюга, и её внешность лишь результат наследственности). Тёмные волосы и ещё более тёмные ресницы. Светлая кожа и бледно-аметистовые глаза. Розовые губы. А теперь перебинтованный лоб с клеймом печати. Она предполагает, что всё могло быть хуже. Зуд на месте печати лишь напоминает ей о её отсутствии на лбу сестры. Ханаби — вспыльчивая, опрометчивая и маленькая Ханаби — не заслужила метки Младшей ветви (никто не заслужил, но это предательские мысли, которые вечно лезут в голову). Хината скорее умрет, чем подвергнет сестру тому, чего не хотела бы испытать сама. Ханаби предназначена для большего. Они не видятся уже месяц. Ханаби не может смотреть ей в глаза. Имото-чан. Я вызываю у тебя отвращение сейчас? Хината прячет улыбку за ладонью; конечно, это не так. Во всяком случае, не совсем. Поскольку Ханаби — это Ханаби, неукротимая и защищающая, она никогда в жизни не сможет принять её любовь и самопожертвование. — Сколько раз ты сможешь пройти через это? — спросил её отец в ночь запечатывания. Кровь ручьями струилась по вискам и ушам. Под глазами запекались слёзы. Рука, сжимающая подбородок, была грубой, мозолистой и невероятно тёплой. — Сколько, Хината? Крик. Для неё — столько, сколько необходимо. Хината останавливается у ворот и распахивает калитку. Та открывается с громким скрипом. Она прикрывает её за собой и следует через сад. Подошвы её сандалий изношены и грязны, поэтому она вытирает их об траву. Когда она поднимает взгляд, то замечает стоящую напротив Ханаби с полной трав корзиной в руках. Сестра кажется столь же удивлённой их встрече. Однако, прежде чем Хината успевает сказать хоть что-нибудь, лицо Ханаби искажается в сердитой хмурости, глаза опасно щурятся, между бровями образуется складка, а губы белеют от того, насколько сильно она их сжимает. Она бросает корзину в её сторону и убегает в дом Старшей ветви, куда Хината больше не имеет права входить. Она слышит громкий удар и крик, за которым следуют новые удары, каждый громче предыдущего. Истерика. (Хината не знает, что Ханаби ждёт, что она последует за ней, пока не вспоминает, что ей запрещено.) Столько, сколько необходимо — и даже больше.

____________________

      — Не ожидал я, что придёшь ты, Учиха-сан. Саске пожимает плечами. От этого движения тихо шуршит бумажный пакет, который он принёс с собой. Он прислоняется к дверному косяку, спрятав обе руки в карманах. — Спросить могу я, что это такое? — Вещи, — отвечает Саске, затем добавляет более неохотно: — …её. Он отталкивается от косяка и подходит к постели Шино. Ставит сумку у стола, затем снова засовывает руки в карманы. — Верни их ей. — Не могу. Саске приподнимает брови. — Ты поправишься. Шино издаёт смешок: низкий, тихий и внезапный. Он не похож на обычный смех, хотя это максимум, на что Шино способен. Он редко находит что-либо смешным, а если и находит, то как правило это нечто грубое и болезненное. Он смотрит на Саске, — на его расслабленную позу, несколько недоверчивое, но по большей части раздражённое выражение лица — и вздыхает. Для него это типично, думает Шино, утешать, не имея такого намерения, быть прямолинейным и слишком честным, даже когда это неоправданно. — Твои чувства ценю я, но делать то, о чём ты меня просишь, не буду. — Будешь. — Причина проста, Учиха-сан, — продолжает Шино, не обращая внимания на Саске. — Тебе она отдала их, так ведь? Следовательно, твои они. Зачем возвращать их? — Мне они не нужны. На это Шино молчит. Вскоре Саске уходит, и Шино его не останавливает. Так или иначе, у них никогда не было общих тем для разговора. Он тянется к сумке, гадая о её содержимом, и одной рукой достаёт что-то. Это флакон, маленький и широкий, наполненный чем-то жидким, густым и зелёным. Шино узнаёт творение рук Хинаты ещё до того, как читает написанную изящным почерком надпись: От головной боли и мигрени. Только наружно. Он достает ещё один такой же флакон, только внутри этого какой-то тёмно-жёлтый порошок, в котором кое-где можно разглядеть кусочки измельчённых листьев. На этом написано: При мышечных болях. Растворить в горячей воде. Принимать внутрь. Шино не знает, почему, но его рука слегка дрожит, и он возвращает оба флакона в сумку. Внутри есть ещё несколько, но он увидел достаточно. Саске будто снова оказывается с ним рядом, и Шино практически слышит то, что тот, несомненно, подразумевал под своей последней фразой. Мне они не нужны, а ей нужны. Шино ставит пакет на место и устраивается поудобнее для долгого сна. Ему снится, как руки Хинаты растирают и смешивают ингредиенты во что-то одно, незначительное, сказала она тогда, для человека, который…