Retrograde

(Если то, что ты чувствовала, было правдой.)

      Воздух, наполненный ароматом лаванды, сосен и ванили, согревает кожу. Он густой и влажный из-за смеси различных масел, вылитых в её ванну; сочетание чего-то болезненно нежного и, быть может, малость печального. Крохотные капли воды на коже. Волосы тёмные и спутанные, глаза полуприкрыты. За окном тихие сумерки; сквозь жалюзи робко проникают полоски лунного света. От лёгкого движения запястья по воде бежит рябь, и Хината вдруг думает, что если что-то уходит, оно никогда не возвращается. Она закусывает губу и осторожно поводит плечами. Пытается определить причину пустоты в животе; там поселилось нечто, не совсем материальное, но ощутимое. Словно какой-то плотный предмет тайком прокрался посреди ночи и осел где-то внутри неё, массивный и совершенно бесформенный. Как гравитация и падение во сне, думает она. Как голос Окаа-сан, когда она прощалась со мной. Хината вздыхает и склоняет голову. Погружается в воду до тех пор, пока на поверхности не остаётся лишь макушка, которой касается резкий, почти прохладный воздух. Должно быть, это из-за обезболивающих. Она позволяет себе понежиться в ванне ещё несколько минут, потом поднимается, и вода ручейками стекает по её коже. Хината тянется за полотенцем и вытирается. Надевает белую ночную рубашку и возвращается в комнату. В два глотка выпивает уже остывший чай, а потом переводит взгляд на бумажный пакет с лекарствами, который ранее ей отдал Шино. Внутри лежат восемь маленьких баночек с препаратами четырёх видов: от головной боли, мышечных болей, болей в горле и приступов бессонницы. Чай, который она только что выпила, предназначался для снятия боли в мышцах и имел одновременно горький и сладкий вкус. Шино сказал ей, что, хотя она не помнит, это она изготовила их, о чём свидетельствует её аккуратный почерк на этикетках. Тут нет ничего удивительного, однако Хинату поразило, что это, по словам товарища, якобы, были её собственные разработки. — Что за выражение, Хината? За год последний ты много их сделала. И, похоже, это действительно так. Даже просто взглянув на баночки, она уже могла составить список ингредиентов каждого снадобья. — Ано, спасибо, Шино-кун. Но где ты их раздобыл? — Я… там был, когда делала их ты. Попросил я… друга моего их принести. — На его губах появляется едва заметная улыбка. — Должна использовать эти лекарства ты, Хината, свойства их благотворны. И... долго и упорно работала ты над их созданием. Перед уходом она пообещала принести ему зимние дыни в следующую встречу. Вздохнув, она отодвигает чашку в дальний конец стола, затем берёт со стола свиток с техниками своего клана. Читает его, поскольку больше нечем заняться. Она как раз собирается в четвёртый раз перечитать написанное, но вдруг напрягается. Сёдзи в её комнату открывается, и внутрь входит Неджи. При виде глубокой раны вдоль его правого плеча Хината вскакивает, чтобы достать коробку с медикаментами. Неджи присаживается прямо на коврик у её кровати и снимает свою маску АНБУ. Методично срезает прилипшие к ране куски ткани. Выражение его лица при этом спокойное, будто они сейчас по очереди перечисляют имена всех Каге. Хината усаживается рядом. Нежно берёт его за руку и слегка протягивает к себе, чтобы первым делом очистить рану смоченной в воде тканью. — Маленький кунай? — тихо спрашивает она. — …Хай. Хината тихонько хмыкает, удаляя частички грязи и мусора стерильным пинцетом. Рана представляет собой зловещую, рваную линию. Как росчерк Чидори, яркий и острый на фоне земли. — Что случилось? — Мой товарищ, — начинает Неджи, — чуть не погиб. — ...Но не погиб. Резкий кивок. Она осторожно поливает рану антисептиком, следя за тем, чтобы он не пролился. Вытирает излишки, затем разматывает длинную полоску бинта. — Смерть — всего лишь вздох, — шепчет она, бережно перевязывая ему рану. — Спасибо, что остался жив. Хината возвращает очищенный пинцет в коробку. На его стальной поверхности серебрится полоска света. Голос Неджи низкий, сухой, как шелуха. Безэмоциональный, монотонный и тихий, чтобы ни одна тончайшая паутинка не шелохнулась от его тона. — Она приходит к лучшим из нас, её неизбежность бесспорна, и… она всегда рядом, постоянна и скрыта — но сегодня это расстояние сократилось до дюйма, — продолжает он, после чего замолкает, устремив пустой взгляд на стену. Размышляет. — …Я должен был ничего не чувствовать вместо страха? Хината осторожно перемещается, чтобы усесться прямо перед ним; их колени на расстоянии нескольких сантиметров друг от друга. Она вглядывается в глаза брата, так похожие на её собственные. — …Это ты чувствовал? Ано… боялся? — Что он умрёт. — И? — Даже если так, его смерть не стала бы большой потерей. Во всяком случае для меня. — Ты хотел бы почувствовать… что-то большее? — Нет, не совсем. — Неджи качает головой, и несколько прядей волос падают ему на плечи, затем он продолжает: — Если я рассматриваю его смерть просто как ненужное несчастье, был ли тогда мой страх претенциозным? Хината закусывает губу, но взгляда не отводит. У Неджи создаётся впечатление, что она смотрит не столько ему в глаза, сколько в душу. Как и всегда. — Нии-сан, я… я не думаю, что ты боялся, что он умрёт. Она обхватывает его запястья, тщательно подбирая следующие слова. Пальцами осторожно обводит выступающие вены. Голос у неё мягкий и добрый, как у матери, без намёка на пренебрежение, или презрение, или даже осуждение.С легчайшим оттенком удивления, будто она узнала нечто необычное. Всякий раз, когда она говорит вот так (свободно, комфортно и раскрепощённо), Неджи внимательно слушает. Иногда ему кажется, что он мог бы слушать её всю свою жизнь. — Нет, — она медленно качает головой, — ты не боялся его потерять. — Но я чувствовал это. Страх. — Страх не его смерти… а смерти вообще. Не его. Даже не твоей… просто смерти. Её пальцы на его запястьях замирают, Хината чувствует постоянное движение крови по его венам, под кожей. Неджи вздыхает, и всё это стихает. — Я не понимаю, — говорит он, хотя на самом деле верно обратное. В тот момент, когда слова сорвались с её губ, он почувствовал, как тяжесть внезапно покинула его разум и осела в желудке. Неджи знает, что это правда. Хината тоже это знает. Когда Хината снова говорит, она одновременно нерешительна и всё же твёрдо уверена в своих словах. — Возможно, смерть дяди... смерть дяди, нии-сан, была чистейшей формой утраты, которую ты когда-либо испытывал. Возможно, из-за этого утрата для тебя никогда не будет так проста, как для прочих, и... и ты стал ассоциировать её со смертью. — Хината тянется к его локтю и крепко его сжимает. И безмолвно: А смерть с утратой. — В любом случае, то, что ты чувствуешь — правда. — Хината качает головой. — Иначе не было бы… правды в счастье. Неджи, в редкий момент привязанности, упирается лбом ей в плечо; их тела по-прежнему находятся на значительном расстоянии друг от друга. Рука Хинаты, лежащая на его локте, её левое колено, касающееся его правого — их единственные физические точки соприкосновения. Хината тихо продолжает, глядя в никуда: — Ни в боли. Может, даже… — Даже в чём? — спрашивает Неджи, потому что она молчит слишком долго. — …Даже в тоске. Он поднимает голову. Смотрит на неё и спрашивает: — По чему ты тоскуешь? Или, может, стоило спросить по кому ты тоскуешь? — думает Неджи — Я не знаю, — отвечает она. — По воспоминаниям, наверное. — Что последнее ты помнишь? — Я не знаю, что было последним. — Хината-сама, — сурово чеканит Неджи, — ты помнишь, зачем? — Не в подробностях, нет. Но знаю, что это было ради Ханаби, — улыбается она уголками губ, и её взгляд теплеет. — Всегда ради маленькой Ханаби. Он поднимает свою маску. Кладёт её себе на колени, затем обводит взглядом все выступы на ней. Отверстия для глаз. Прорезь, через которую проходит кислород. Линию рта. — Почему ты никогда никого не спрашиваешь о том, чего не помнишь? Если раньше её поза была расслабленной, то теперь её мышцы напряжены. Она вся напряжена. Неджи слышит ответ на свой вопрос ещё до того, как она произносит его вслух. — Может, потому… что хочу верить, что сумею вспомнить всё сама. Хината вдруг сжимается. Поднимает колени к подбородку, обхватывает их руками. Её взгляд перемещается на ковёр под ногами. Затем на рану Неджи. Чёрная ткань его формы запачкана кровью, частично чужой. Пряди его волос светлее, может, даже другого оттенка. У него они каштановые, а у неё — синие. Как полночь, когда все, кроме им подобных, спят, и только ей не даёт уснуть пение насекомых. Она помнит слова отца, суровые, тихие и немного печальные. Тогда она едва ли могла на чём-то сосредоточиться, но его голос оставался чётким и ясным. Достаточно острым, чтобы рассечь и её нервы. Вместе с сожжением печатей сгорели и некоторые твои воспоминания, Хината. Они не были подавлены. Или вытеснены. Они сгорели, возможно, бесследно. Будет лучше, если ты не будешь сильно надеяться на их возвращение. — Неужели у меня нет никакой надежды? Минутная пауза. — Надежда так же глупа, как и желание, которое её подпитывает, — говорит ей Неджи, — но она намного сильнее любого из наших чувств. Хината не двигается. Несмотря на это, Неджи продолжает: — Старейшины заявляли, что у тебя нет надежды, когда ты была молода и считала себя слабой. Но потом ты стала наследницей, которой мог бы гордиться любой, включая твоего отца. …Пусть это станет твоей мерой надежды.

____________________

Через несколько дней отец вызывает её к себе. Тяжесть в желудке нарастает так же неуклонно, как и прежде, методично настолько, что Хината гадает, заметит ли вообще, когда она наконец всё поглотит. Дверь сёдзи — простая и бледная, как их глаза — тихо раздвигается, и она входит в комнату, выпрямив спину и склонив голову. Хиаши спокойно сидит за низким столом из красного дерева, ножки которого украшены замысловатой резьбой. Он ставит чашку чёрного чая справа от себя и кивает ей, чтобы она села напротив. Хината делает это почти беззвучно. — Ты принимаешь лекарства в соответствии с предписаниями? — Х-Хай, Чичи-уэ. Хината делает глоток приготовленного для неё чая. Смакует горький привкус на языке; обжигающая боль от горячего напитка для неё как извращённое утешение. — Были ли какие-нибудь проблемы? Лёгкое покачивание головой. — Тогда я хочу, чтобы тебя восстановили в АНБУ, когда это будет возможно. Напрягшись, Хината резко вскидывает на него взгляд, но молчит. Ждёт, пока он продолжит; отцу всегда есть, что сказать. Ясность в её глазах пробуждает в нём любопытство, и в ответ он едва заметно щурит свои. — Как много ты помнишь? — Только то, что прошла испытание, Чичи-уэ, и н-несколько миссий после. — Она прикусывает внутреннюю сторону щеки, коря себя за заикание, и ждёт следующих слов отца. — Какой отряд? — спрашивает Хиаши, переводя взгляд на её сжатые руки, а затем снова на лицо. — Информация засекречена… Хиаши небрежно машет рукой, хотя его взгляд становится чуть острее от одобрения её неповиновения. — Я спрашивал не о твоих товарищах. Итак, какой отряд? — …Отряд второй, специализация — разведка, — тихо отвечает Хината спустя целую минуту тщательных размышлений. Битвы с отцом всегда были заведомо проигрышными. Хиаши делает ещё один глоток чая. Всё так, как он и ожидал. Он ставит чашку на стол, и звон фарфора неприятно ударяет по ушам. — Во второй половине прошлого года ты была в другом отряде. Полагаю, тебя снова поместят туда. Она отрывисто кивает. Хиаши не упускает из виду, как сжимаются руки дочери, как она стискивает зубы. Хинату всегда выдают мельчайшие детали. Опустила глаза — знак протеста. Напряжённая поза — крик. На что это похоже? — размышляет Хиаши. Когда знакомое превращается в неизвестное? — Сакура-сан посоветовала отдохнуть ещё две недели перед тяжёлыми тренировками. Ты можешь обратиться ко мне после, если пожелаешь. Хината слегка склоняет голову. — Хай. Аригато, Чичи-уэ. Хиаши помнит времена, когда самого отсутствия неодобрения было достаточно, чтобы она потеряла сознание от облегчения. Когда комплимент или любое предложение от него заставляли дочь заливаться краской от радости. Теперь от этого остались лишь мельчайшие, едва заметные ему следы, и хотя Хината, возможно, не помнит, она выросла и стала женщиной, пока он отводил глаза. Я защищаю тех, кого люблю, Чичи-уэ. Пожалуйста, поставь мне печать ветви… — Я мог бы устроить тебя в другой отряд. Её взгляд, ранее устремлённый на чашку чая, резко возвращается к нему. Хиаши, обладающий политической властью главы клана Хьюга, может без особых проблем потребовать от Хокаге услугу для своей дочери, особенно учитывая обстоятельства. Потому что весьма вероятно, что неизвестность окажется тяжёлым бременем для Хинаты; оправдывать ожидания и жить в соответствии с прошлым, о котором она ничего не знает, с людьми, которых она знала раньше, но не может вспомнить сейчас — теми же людьми, которые на данный момент знают её даже лучше, чем она сама. Это бремя может помешать её дальнейшему росту. Всё равно что бросить её в гущу битвы с пустыми руками, тогда как у противников имеется множество заточенных орудий, готовых разорвать её плоть. Но она Хьюга. Руки — всё, что ей нужно. …И я буду носить её с честью. Она делает ещё один глоток чая, а он просто смотрит на неё, не моргая. Что же ты выберешь, мусумэ? — вопрошает про себя Хиаши. Практичность? — Спасибо, Чичи-уэ, — шепчет Хината. Или столкнёшься с этим лицом к лицу? — Но в этом нет необходимости.

____________________

Это случается примерно через две недели, когда она собирается приступить к тяжелым тренировкам, чтобы полностью вернуться в форму после заверений Сакуры в том, что, хотя головные боли, возможно, ещё будут периодически напоминать о себе, мышцы её уже как новые. Хината направляется в специальную кладовую в одном из уголков жилого комплекса. Бо́льшая часть твоего оружия и тренировочного снаряжения хранится вместе с твоей униформой АНБУ, сказал ей отец. Они находятся в свитке с твоим именем на ярлыке. Ты можешь забрать их в любое время. Она входит, тихо задвинув за собой сёдзи. Внутри кладовая достаточно широкая, вдоль стен расставлены большие шкафы, на полках которых хранятся как книги, так и академические свитки. Шкафы изготовлены из красного и вишнёвого дерева, и их розовато-коричневый оттенок резко контрастирует с абсолютно белым цветом стен. Хината открывает ящики шкафа в левом углу, который принадлежал ей очень долгое время. Свитки в нём пронумерованы по годам и по назначению, и она легко проводит по ним рукой. Под кончиками пальцев чувствуется приятная шероховатость бумаги. Местное применение листьев сумасенджи. Различные техники для Хьюга, владеющих стихией воды. Подборка комбинаций ручных печатей и способы их упрощения. Хината останавливает руку. Ещё раз просматривает свитки, чтобы убедиться. Здесь нет свитка с её именем. Она ещё раз просматривает их, не раз игнорируя желание прочесть некоторые — особенно интересны «Побочные эффекты постоянной концентрации чакры в руках» и «Способы уменьшить частоту их проявления», — но снова останавливается, на этот раз на незнакомом свитке. Голубь. Она достает его и вливает в него чакру, чтобы высвободить содержимое, которое потом тщательно просматривает, отмечая большое количество высококачественных кунаев и тонких сенбонов. Отыскав свою форму АНБУ, Хината прерывает инвентаризацию оружия, и раскладывает её у себя на коленях. Тёмная ткань мягкая, но прочная. Металлические пластины на ней, кажется, менялись несколько месяцев назад, иначе выглядели бы гораздо хуже, ведь она служила в АНБУ почти два года. Хината поднимается, чтобы полностью развернуть форму, и её внимание привлекает почти незаметный предмет рядом. То, что следует после, происходит в быстрой последовательности. Она уже обхватывает пальцами предмет, когда да неё доносится звук приближающихся шагов. Голову пронзает внезапный всплеск боли, который сразу же усиливается, и предмет с громким стуком падает на пол. Вскоре у неё подкашиваются ноги, а шаги за дверью становятся громче и быстрее. Дверь сёдзи резко отъезжает в сторону, и внутрь врывается Ханаби, крича: — Оне-сан! Оне-сан! — и падает перед ней на колени. Но Хината не слышит её из-за собственных криков.

____________________

Вскоре после этого она теряет сознание и теперь спокойно спит в своей постели. Ханаби отнесла её туда. Хината не знает, но, убедившись, что с ней всё в порядке, Ханаби вернулась в кладовую, чтобы вернуть в свиток её форму и всё оружие — всё, кроме одного: Тёкуто с белой рукояткой и ножнами в тон, с тонкой чёрной полосой, идущей посередине, и маленьким веером Учиха у основания, что пылал ярко-красным на фоне монохрома — его, как предположила Ханаби, Хината могла получить только от Учихи Саске, которого ещё совсем недавно любила всем своим сердцем.