Retrograde

(…о вещах, которые в целом не так мимолётны.)

      Восход разгорается сильнее, но всё уже давно не так. Во влажном воздухе, словно подвешенные, безмятежно плывут пылинки, видимые лишь в столбе густого солнечного света, что бьёт в открытое окно. Миллионы крошечных частиц парят над застиранными простынями, выцветшей краской и деревянным полом. Иногда он думает, что, наверное, некоторые помещения со временем уменьшаются, причём настолько медленно, что это почти невозможно заметить. Может, стены сужаются и сдвигаются, когда он спит, может, половицы поднимаются, а потолок опускается, или ещё миллионы частиц проникают сквозь жалюзи и забывают уйти. Иногда — лёжа на твёрдом полу и устремив взгляд в какую-то размытую точку на потолке, — иногда ему становится трудно дышать. В его ладони открытый свиток. На столе банка томатного супа, в углу аккуратно сложенные в стопки книги. В окне — крошечной картинкой горизонт, такой же бескрайний, как всегда, и невероятно голубой. Саске встаёт, уперевшись руками в колени, затем суёт бледные пальцы в карманы. Его взлохмаченные волосы так же темны, как и глаза. С минуту он просто стоит, потом подходит к двери, выходит и закрывает её за собой. Под подошвами тротуар из твёрдого серого камня; растущая вокруг трава тускло-зелёного цвета. Он проводит рукой по волосам и движется дальше. Мимо рядов ветхих домов, ярко-красных крыш и молчаливых заборов. Мимо нескольких знаков Учиха и высоких внушительных ворот, обозначающих вход. Выйдя на знакомую тропу за пределами родного квартала, он отклоняется от обычного маршрута, чтобы оказаться подальше от рынка. Делает крюк, чтобы не пройти мимо скромной чайной, в которую обычно ходил, и лавчонки, в которой полно хлеба с маслом и булочек с корицей. Старательно обходит по широкой дуге маленький книжный магазин с тёмно-красной вывеской и район щедрых продуктовых лавок, торгующих такояки. Держится подальше от аптеки и восьмого полигона. Теперь он часто ловит себя на том, что просит что-то у ветра; тайно и без особой помпы — просто вздохами, что звучат чуть громче обычного. Просьбы эти варьируются от мелочей, таких как спелые помидоры и новый кунай, до нематериального, например, райкири более высокого уровня или менее обременительная форма шарингана. А ещё: вспышка бледной кожи и длинных волос; палец, осторожно упирающийся ему в лоб. Он достигает тренировочной площадки, доступной лишь для некоторых шиноби. Вынимает руку из кармана, когда в тишине раздаётся громкое: — Теме, чего ты так долго?! Чуть правее щеки пролетает кунай. Саске пренебрежительно фыркает. — Это всё, на что ты способен? Наруто дико ухмыляется в ответ. — Даже не надейся. Он стоит, опасно взгромоздившись на ветку дерева, которая, кажется, в двух сантиметрах от падения. Его волосы влажные от пота, губы растянуты в ослепительной улыбке. Саске движется как раз в тот момент, когда Наруто прыгает с ветки; с громким лязгом в воздухе сталкиваются кунаи. Его удар левой Наруто блокирует ногой, но Саске ловко меняет положение, цепко ухватив его, чтобы вывести Наруто из равновесия. Он отскакивает и приземляется на небольшой пенёк. Выдыхает пламя, чтобы создать дым, который затуманит зрение и обоняние Наруто. Его глаза, уже тёмно-алые, прекрасно видят сквозь дым и сосредотачиваются на пригнувшемся Наруто. Саске подбрасывает в воздух два куная и тут же выхватывает ещё пару, чтобы сбить товарища с толку, а затем движется вперёд. Наруто. Его кулак легко обходит блок, прежде чем его умело отводят в сторону. Но Саске сразу же наносит три резких удара, каждый из которых быстрее предыдущего, успешно поражая Наруто, хотя и оставляя его открытым для контратаки. Наверное, было бы лучше… Этого оказывается мало, прежде чем Наруто, такой же нестандартный, как и всегда, царапает зубами внутреннюю часть его уха. Острые клыки впиваются в его плоть. …чтобы мы никогда не встречались. В отместку Саске быстро пускает по венам молнии, и каждый его удар оказывается пронизан электричеством. По лбу и затылку струится пот. Даже в разгар боя глаза Наруто всё такие же голубые. Наруто. Затем они отскакивают друг от друга, и Саске пользуется возможностью вздохнуть и всё осознать. Наруто вспотел сильнее и хватает воздух огромными глотками, но на самом деле это ничего не значит. Его тело напрягается, а явные искажения пространства вокруг рук указывают на то, что он сформировал лезвия из чакры ветра. Я совсем не знаю, что делать. Саске в ответ поднимает обе руки, теперь покрытые видимыми синими искрами. Что я могу сделать… Они сталкиваются ровно посреди полигона одновременно, и мир растворяется в ливне хаоса и полосах молний. Трава у их ног опаляется пламенем, земля страшно деформируется и меняет форму лишь от единого движения заряженного чакрой пальца. Кровь течёт медленно, но непрерывно, и они не остановятся до тех пор, пока один из них не проиграет. …если всегда знал лишь потери?

____________________

Как и во всех их спаррингах, победителя нет. — Чёрт, — выдыхает Наруто. Центр полигона превратился в десятиметровый кратер; всюду разбросаны сломанные ветки, над несколькими кучками пепла всё ещё вьётся дым. Воздух пропитан серой и настолько насыщен чакрой высокого уровня, что коснись и ощутишь под пальцами плотность. А посреди катастрофы лежат они, израненные, но не сломленные. Окровавленные, но далеко не смертельно. — Сакура меня убьёт. — Ты будешь жить, — фыркает Саске, пытаясь сесть. Рана на правой ноге болит просто адски. — Она исцелит меня, а потом прибьёт, — говорит Наруто, вяло пиная его. — Верно. — Почему я всё равно хочу на ней жениться? Саске поднимает брови, но молчит. Наруто подталкивает его ногой. — Саске-е-е-е-е. Он вздыхает, теряя терпение. — Саске-ча-а-а-ан… — Что. — Ты что-нибудь слышал о ней? — спрашивает Наруто, внезапно посерьезнев; вопрос настолько резкий, что Саске молчит целую минуту. Слышится лишь общее тяжёлое дыхание и тихий шелест ветра в кронах деревьев. — Это не моя забота, — наконец говорит он. — Не ври мне, — фыркает Наруто, садясь к нему лицом. — Я думал, мы обсудили это… — Мы это обсудили, — выдавливает Саске. — И больше не будем. — Конечно, мы поговорим о Хинате, мы… — Почему ты снова поднимаешь эту тему? — Потому что, — Наруто размахивает руками, хотя они и покрыты кровью, — она скоро… — Он замолкает — что-то в выражении лица Саске вызывает у него недоумение. — Ты не знаешь, да? — Наруто вдруг прищуривается. Саске отводит взгляд. — Ты избегаешь её, — недоверчиво тянет Наруто спустя ещё одну минуту молчания, и, осознав всё, ещё шире распахивает невозможно голубые глаза. — И не только её… ты… ты избегаешь всего, что с ней связано. Саске встаёт, собирает оружие. Говорит: — Это пустая трата времени, — и готовится уйти. Наруто, что ожидаемо, злится. Но он просто стоит и не делает никаких движений, чтобы остановить его. Прежде чем Саске оказывается вне пределов слышимости, он говорит: — Ты прекрасно знаешь, что не можешь убежать. Саске никак не показывает, что услышал его, и молча уходит. Но Наруто продолжает чуть мягче, прекрасно зная, что Саске слушает. — Через месяц её восстановят в АНБУ. Ты понимаешь, что это значит, верно, Саске? Он запинается и останавливается. — Что… — Ты уже принял повышение и меньше, чем через пару недель поступишь на службу. И Саске отвечает, но не оборачивается. Чувствует, как взгляд Наруто прожигает ему спину: яркий, напряжённый и… всепрощающий. Всегда всепрощающий. — Почему меня не проинформировали? Наруто делает шаг вперёд. Пожимает плечами. — Официальный приказ вышел только вчера. Но её восстановление в основном подпадает под юрисдикцию предыдущего командира. А значит, не тебе решать, может ли она быть АНБУ или нет. Наруто на секунду наклоняется, чтобы почесать палец на ноге. Поправляет протектор на лбу, прежде чем развернуться, чтобы направиться в другую сторону. — Ты не можешь убежать, Саске. Не от этого.

____________________

Несколько часов спустя Саске приходит в штаб-квартиру АНБУ и направляется прямиком в комнату Шино. Стучит один раз в простую дверь из тёмного дерева и, не дожидаясь ответа, входит. — Тайчо, — приветствует Шино с лёгким поклоном. В комнате нет ничего, что могло бы рассказать о личности её хозяина, за исключением одинокой фоторамки на маленьком письменном столике у кровати. Шино сидел за ним до того, как пришёл Саске. Саске проходит вглубь комнаты и встаёт у стены. Ждёт, пока Шино заговорит. Когда он, наконец, подаёт голос, тот окрашен эмоцией, которую Саске не хочет называть. — Не вернусь на службу я. — Объясни. — После месяца реабилитации несколько процедур по восстановлению моей руки проведено было, — начинает Шино, выпрямив спину и глядя в стену напротив. — Не сработала из них ни одна. Он проводит пальцами по краям фоторамки, затем кладёт её лицевой частью на стол. — Не восстанавливаются нервные соединения; кикайчу уничтожают друг друга, если велить им сформировать каналы, а чакра моя не проходит через протезы. Подтверждение провала операции два месяца заняло — долго слишком. Шино поворачивается к Саске, ожидая ответ, но Учиха молчит. Он молчит и не сводит глаз с Шино, который внезапно чувствует себя ребёнком. Будто его одежда больше не подходит ему по размеру; плащ слишком светлый и большой для его паучьих конечностей и маленького сердца. — Обычно обстоятельство подобное не вызвало бы такой большой проблемы, но рука моя не была оторвана, — спокойно продолжает он, — она была отрезана, а оставшаяся часть преобразовалась в состояние, при котором будто бы и не было её. Был это… особенно жестокий яд. После Шино замолкает. Снова ждёт, пока Саске заговорит. Когда проходит минута, но единственным звуком, доносящимся из него, всё так же остаётся собственное дыхание, он достает из-за стола папку, извлекает из неё бумагу с жирными красными пометками; заявление об отставке. Шино думает, что готов отдать его, но лист дрожит вместе с его рукой. Он случайно сминает бумагу, но Саске всё равно его берёт. Читает написанное, а затем... — Твоя ценность равна одной конечности. Шино стискивает зубы. Выдавливает: — Нет. — Ты был в моей команде, и я ценил тебя, — говорит ему Саске без всякого выражения, — но если конечность — это всё, что нужно, чтобы убить тебя, тогда конечность — всё, чего ты стоишь. — Слова твои неверны и безосновательны — и понятия не имеешь ты, что значит потерять... — Как эта потеря может сравниться с потерей людей на этом фото? — перебивает Саске. — Похоже, легко, раз ты так просто готов оставить путь шиноби. Шино вскакивает и бросается на Саске, который остаётся всё так же спокоен и мёртвенно неподвижен, прислонившись к той части стены, на которую опирался ранее. Шино прижимает его коленом, удерживая кунай в опасной близости от бледной шеи. — Ты смеешь... — Когда Наруто сражался с Гаарой, его руки оказались бесполезны. Осознав это, он использовал только челюсть, — прошипел Саске. — Ему было тринадцать. Если бы пришлось, он бы сражался одной силой воли. Рука? — Саске перехватывает Шино за запястье и вырывает у него из пальцев кунай. Поддевает болтающийся рукав в той части, где должен быть его локоть. — Рука? Затем лезвием куная разрезает ткань, обнажая неровную плоть на месте того, что осталось от конечности Шино. — Она тебе не нужна. Ты можешь сражаться без неё. Челюсти Шино напряжены, чего он обычно никогда не показывает. Его глаза полны дикой ярости, голос тих и дрожит так, будто он не говорит — кричит об умирающей надежде. — В виде таком я лишь обуза. Какая польза от обузы? Саске в ответ просто смотрит на него, смотрит на него секунду, минуту, может, даже час. Шино снова становится ребёнком, и на этот раз плачет. Громкое и болезненное эхо заполняет комнату. Ему интересно, слышит ли это Саске. Может ли Саске, с тёмными глазами и столь же тёмным прошлым, услышать его плач сквозь весь этот шум. И когда Учиха, наконец, говорит, его слова отпечатываются в памяти Шино навсегда. — Тогда тренируйся, пока не перестанешь быть таковым. Не останавливайся. Борись всем, что осталось, чтобы сохранить то, что ещё можешь потерять.

____________________

Саске возвращается домой, когда луна уже в зените. К этому времени кости в его теле будто залиты свинцом. Он моется, трёт кожу до тех пор, пока не становится бледным, как снег, едва ли тронутый всеми острыми углами, на которые натыкался каждый день своей жизни. Он тщательно прячет всё своё оружие в запирающийся ящик на веранде. Идёт на кухню, чтобы выпить два стакана чистой воды. Ещё один полный стакан относит в свою комнату и ставит на тумбочку рядом с банкой томатного супа, который забыл съесть. Саске ложится на кровать и удивляется относительности времени и расстояния. Он удивляется тому, что Наруто, наверное, храпит у себя в комнате, но в то же время находится везде и сразу: в сердцах людей, которых спас, спасает или спасёт однажды. Тому, что таких величин, как боль и агония, нет, но каким-то образом они скрываются за веками каждого, скрываются до тех пор, пока не будут вынуждены проявиться. Тому, что смерть есть и завтра, и сегодня. И, наконец, когда глаза закрываются, а в мыслях против воли возникает её образ, Саске удивляется тому, как Хината умудряется быть на расстоянии светового года, ведь в каждом его сне она рядом.