Последнее желание

      Сегодняшнее утро ощущалось промозглым, несмотря на высившееся меж пушистых облаков солнце. Сидя на балконе своей спальни, Визерья уныло наблюдала за взволновавшимися чайками, которые как бешеные носились с визгом. Где-то совсем вдали два дракона резвились в полете. Хотелось сейчас оказаться там, с ними. Но у Визерьи едва хватало сил даже на завтрак, что остывал сейчас на столике рядом. Вчерашняя ночь лишила принцессу всей радости и сил, какие она с трудом приобрела для этого путешествия, ожидавшегося осчастливить ее. Вышло совсем наперекор мечтам.       И он на утро ушел. Как она и ожидала. Но теперь это не имеет значения. Она привыкла просыпаться в пустой холодной кровати одна.       Хотя хватит лжи. Это имело значение, причем огромное. Тепло и забота, какой впервые окутали Визерью, заразительно требовали еще больше. Тот момент, напоминавший самый счастливый сон, не мог сравниться ни с чем, ибо не было с чем сравнивать. Горькая, тоскливая боль от осознания того, что Эймонд все же ушел, давило. И Визерья едва сдерживала губы в тонкой линии, дабы не произнести желанное имя вслух. Вот, что значит, скучать по кому-либо, — тянуться за невидимым шлейфом присутствия, но оказываться в одиночестве холодной комнаты.       В дверь кто-то тихо постучал. Ответ, конечно же, не последовал. Визерья еще недавно дала понять, что не собирается с кем-то говорить. Например, срывом на служанку, которая принесла этот самый завтрак. Визерья даже не стала поворачивать голову, не взглянула.       Кто-то весьма храбрый, скорее, наглый пробрался на цыпочках к дверям балкона.       — Принцесса, — подала голос леди Саманта.       Визерья уже не ожидала ее визита. Ей казалось, той вряд ли хватило бы смелости прийти к принцессе после вчерашнего. Однако жена лорда Ормунда оказалась более безрассудной, чем ей думалось. Хотя в принцессе отсутствовало малейшее желание обсуждать безнравственность этой дамы, всем своим видом обозначавшей целомудрие, Визерья все же не стала прогонять Саманту. Несмотря на бессилие и безразличие, она помнила о своей миссии.       — Простите, — леди Сэм прочистила горло, медленным шагом встав напротив принцессы, не решаясь усесться на лавочку перед ней. — Простите, что явилась так фривольно к вам в покои. Я просто хотела выразить свои… сожаления.       Визерья лениво повернула голову. Ее бездушный взгляд переменился на бездушно-категоричный и окинул выглядевшую не так, как ранее, бодро и ярко Саманту. Покрывшая плечи шалью, она словно пыталась скрыть свое истинное нутро, выдать непорочность.       — Насчет чего? Кто-то умер? — холодно спросила Визерья. — Впрочем, должен был. Жаль, не получилось.       — Именно. Веймонда Велариона нужно было казнить, но ему удалось избежать справедливости. Ужасный человек, — тут же ответила Сэм.       — Не нужно пытаться выслужиться предо мною.       — Но я чувствую и поддерживаю ваше Высочество. Кто кроме нас, женщин, поймет вас? Его поступки, его слова… В них столько жестокости. И если он нес истину о том, что вы вправду убили его сына, я верю — он это заслужил.       — Вы говорите это потому, что у ваших слов есть определенная цель, а именно желание закрыть мне рот. Выжить. Я ведь все видела, все знаю!       — Нет! — леди Сэм упала на колени перед принцессой, ее дрожащие руки схватили чужие ледяные ладони. Глаза, выражавшие испуганное потрясение от неизбежного, смотрели слезливо, с открытой мольбой. — Я говорю вам чистую правду, Ваше Высочество! Прошу вас, поверьте мне, пощадите.       Визерья снисходительно созерцала на то, как извивалась под подолом ее черного платья леди Саманта, путая слова и олицетворяя фреску, где она — бедная дева — молит Смерть не забирать ее жизнь. Сравнение себя с божеством подкрепило стержень чувством превосходства и гегемонии. Она обладала сейчас властью, ныне не зная ее вкуса, и меланхоличное безразличие начало отступать под силой этого натиска повелительства.       — Хотите моего молчания? — спросила Визерья и Саманта тут же закивала головой. — Тогда я хочу, чтобы вы дали мне то, что ослепит мои глаза от увиденного мною зрелища, — тронув Саманту за плечо, произнесла Визерья. — Совершенный вами грех не имеет оправданий и карается смертью. И вы обязаны выполнить даже что-то невозможное, чтобы я забыла об этом и унесла с собою в могилу ваш проступок. Встаньте. Что бы ни происходило в вашей жизни, через что бы вы ни проходили, не смейте так унижаться.       Леди Саманта подняла заплаканное лицо на покровительственно сидящую Визерью и встала на ноги. Сжав руки в замок, она попыталась успокоиться и вернуть то спокойствие, с которым пришла к принцессе.       — Я готова выполнить все ваши пожелания, — отрешенным голосом выдала Саманта.       Визерья кивнула, затем без сомнений и раздумий произнесла:       — Вы пошлете письмо своему отцу и матери и велите их домам в будущем выступать под знаменем принца Эйгона.

***

      «Она не была похожа на других. Наверное, эта до тошноты и банальности обыденная фраза была произнесена всеми мужчинами, когда-либо наполнившимися чувством привязанности и желания к той самой девушке. Но все же, я повторюсь, — она не была похожа на других.       Несмотря на то, что она принадлежала голубой крови, заставлявшей ее несомненно становиться частью идеала, у нее были тонкие волосы, что никогда она, наподобие придворных леди, не собирала в громоздкие прически с густыми косами, которыми, казалось, можно было бы задушить кого-нибудь при одном только виде их. И лицо ее обрамляла не светлая, приевшаяся улыбка, вселяющая доброту и успокоение, а угрюмое выражение, наверное, желавшее всем сдохнуть в адских мучениях.       Такой нравилась мне она. И мне потребовалось немало, чтобы признать эту горькую правду. Однако мне потребуется вся болезненная вечность, имеющаяся в этом мире, чтобы осмелиться заставить ее полюбить меня».       Эймонд отложил перо в сторону. Смех с привкусом странного удивления от самого себя пробирали его суровость, заставляя ее трескаться под своим натиском. Сейчас он сравнивал себя с до наивной глупости влюбленным мальчишкой, который вместо клинка хватает перо и бежит слезливо писать оды.       Возможно, он едва сдерживался от того, чтобы не бросить этот лист с презрением в огонь — пусть чувства его сгорят вместе с бумагой и превратятся в серую крошку, — но не получалось. Как бы принц ни пытался. Не моглось. Засела она там глубоко в душе, теперь же так нагло повелевает им, что не двинуться. Но ему даже не удается ненавидеть ее за это!       Эймонд резко дернулся, испортив пергамент, когда дверь его со скрипом открылась…       В его комнату, словно призрак, пробралась Визерья в капюшоне плаща, а за ней следом Гвейн. Убрав поскорее бумагу во внутренний шкафчик, Эймонд поднялся из-за стола, уставившись на вошедших.       — И как это понимать? — обратился он к дяде, окинув Визерью тучным взглядом.       — Как свое обещание, — ответила она вместо Гвейна. — Сир Гвейн знает все скрытые ходы в замке, он проводит нас до таверны.       — Сегодня? — Эймонд поднял бровь.       Дядя спешным шагом направился к его дивану, где лежал черный плащ. Он бросил его племяннику с улыбкой, поторапливая двигаться быстрее. Выдохнув, Эймонд лишь последовал за ними.       Трое всадников рысью ехали по каменной мостовой в сторону таверны. Город не спал, как в общем-то и принято. Из улочек, домов, всяких заведений доносились голоса и звуки, что смешивались в единство, состоящее из пьяного смеха и музыки. Из черной реки, вдоль берега которого скрипели сонно корабли и лодки, посылали свою песнь насекомые и ночные птицы.       Когда кони остановились около таверны, слуга взял их поводья и привязал животных к столбу. Эймонд подошел к Визерье и поглубже натянул ее капюшон, чтобы не было видно лица, и сжал ее руку, глядя на нее своим проницательным осуждением. Визерья не ответила ему. Она знала, что он не понимал ее желания прийти сюда, был против, но отчего-то послушался, а ей это сейчас необходимо, необходимо забыться в другом мире, что своей громоздкостью задавит ужасно терзающие мысли.       В таверне кипела жизнь: веселые песни ободряли павший дух любого, вознося до предела энергичности и жажды присовокупить это крепким напитком, как вино иль эль. Однако витавший в другой части душного пространства, куда прошли Визерья с Эймондом и Гвейном, запах пота вперемешку с ароматами жаркого и странных, незнакомых для Визерьи, трав давал человеческому сознанию какое-то оцепенение, и оно заставляло мыслить медленнее, будто бы время и окружающий мир начинали течь как во сне.       Сев в более чистый и убранный уголок с хорошим видом, они не собирались снимать капюшоны. Хотя на фоне остальных не выделялись, ибо здесь присутствовали такие же скрытные господы.       Они провели вечер распивая вино и слушая забавные рассказы сира Гвейна, изредка поглядывая на весело танцующих, наблюдая за разным людом, пришедшим забыть за бокалом умопомрачительного питья свои жизненные горести и неудачи. И хотя Визерья улыбалась и посмеивалась для вида, никто не знал, как разрывали ее голову путы, сплошь колючие и тугие. Однако когда хорошенькая девушка начала подавать им вина различных сортов, Визерья сорвалась…

***

      Стояла мертвая тишина в замке, даже не слышался скрежет рыцарских доспехов, что сторожили покой своих хозяев. Гвейн ушел к себе, и расставшись с ним, Визерья и Эймонд скрытными путями дошли до своего этажа.       — Я провожу тебя, — вдруг тихо сказал Эймонд, когда Визерья, чуть было споткнувшись, не упала.       Ее голова пьяно кружила, преображая четкости в дьявольски красивые, размывающиеся блики. Она не возразила, стоило мужу сжать ее руку, и молча шла за ним, глядя ему в широкую спину, кончиком большого пальца поглаживая костяшки его ладони, так кротко, что, казалось, ему это не чувствовалось.       Спальня все так же оставалась в мертвенной тиши и холоде, который, однако, не сильно снедал своими иглами, благодаря мерно слившемуся с кровью арборскому вину и засевшему прямо в мозгах запаху фимиама, что создавал полупрозрачную дымку перед глазами. Возможно, Эймонд был единственным, кого Визерья видела более ясно, и то потому, что цеплялась всеми силами за его ипостась, дабы не уплыл он, как иллюзия.       Они оба замерли, очутившись одни, впрочем, как и не редко, но до духоты мало, стояли в этой темной комнате и смотрели друг на друга тем взглядом, каким обычно полководцы смотрят на противника во время начала грандиозной, окончательной битвы, — безэмоционально, но подвергая душу тысячам элементов эмоций и душ, какие вообще могут иметься на свете.       Визерья тягуче медленно сняла свой плащ, не смея даже на секунду отрывать глаза от Эймонда, словно бы он являлся миром, смыслом, и ничего более, кроме него, не существует. Шорохом плащ приземлился у ее ног. Эймонд двинулся. Визерья сделала шаг назад. Наблюдая за ней, он поднял одеяние. Она подошла к кровати, стоя спиной. Дорожное платье ее оказалось на полу, предавая ее бытие сущности человека, в каком он предстает после рождения.       Нагая, пьяная, легкая. Свободная.       Слегка глянув набок, она замерла. Осторожными шагами Эймонд приблизился к ней и замер позади нее, почти касаясь своим телом ее.       Визерья вдруг ощутила внутри себя тепло, после того как холодные руки Эймонда приземлились на ее животе, прижимая ее к себе. Тепло это было далекое, хотя однозначно не чуждое ей. Разум обволакивало эфемерное состояние благодушия и странной жажды, требующей то, о чем она ныне думать не думала. Однако сейчас Визерья находилась в прострации своей другой личности, о которой она не знала, а все происходящее виделось ей как сладкий мираж невиданных снов. Кто она? Что творит? Эти вопросы вспыли слишком быстро и так же быстро исчезли, не смея возвращаться и ввести ее в твердость.       Чужие руки гладили ее тело, руки Эймонда, крепкие и желанные ею исключительно. Сейчас. Они опустили ее на кровать, это слабое, податливое тело, потерявшее всяк скованность, говорившее ему правду и только правду.       Визерья хотела сказать Эймонду что-то, но сколько бы она ни приоткрывала губы игриво, ей не удавалось выдать и слова. Она лишь едва улыбнулась после того, как Эймонд снял свою одежду и навис над ней, щекоча лицо волосами. Легким поцелуем он накрыл ее лоб, после, будто бы замерев в мыслях, будто бы они не находятся так близко друг к другу абсолютно нагие, он, задумавшись, поцеловал Визерью в губы с необычной ему нежностью и страстью, от чего ей захотелось прижаться к нему сильнее, обняв за шею.       — Почему ты… — томно шептала она ему в ухо, чувствуя слезы на глазах. Потеряв от безрассудства страх, Визерья осторожно сняла повязку Эймонда. — Не открываешь мне истинного себя.       — Тише, — прошептал он, мягко улыбаясь ее этой ребяческой эмоциональности.       Он награждал каждую частичку ее слабенького тела поцелуями, особенно останавливаясь на шрамах, проводя по ним подушками пальцев. Вот она, его дива, высшее существо, высшее, чем ангел, то, что он боготворил внутри себя, разрываясь от неимения возможности дотрагиваться до своей неприступной.       Эймонд источал боязнь причинить боль Визерье и желанием потребностью овладеть ею скорее, ибо терпел ужасно долго, и следуемый этим, он будто заранее приносил свои извинения в форме хрупкости своих прикосновений, а она, словно винтерфеллский снег таяла в его руках.       Визерья одним движением оказалась сверху, сидела на бедрах его, чувствуя естество его, и объяла ладонями его прекрасное лицо, заставляя смотреть на нее, хотя Эймонд без этого был связан невидимыми узлами с ее желающим взглядом. Потемневший лиловый и глубоко-синий глаза смотрели с горящим внутри них огнем, диким, принадлежащим только ей и ей. Визерья, дыша глубоко, приподнялась. Медленным движением Эймонд вошел в нее, стиснув челюсти так сильно, что у него выступили желваки. Тихий стон сорвался с губ Визерьи, а руки ее, обнимавшие мужа за шею, сжались сильнее, как и нутро. Она откинула голову, выдохнув воздух сквозь зубы. Эймонд замер, не смея шевельнуться, пытаясь не сжать с мучительной силой пальцы, лежавшие на талии Визерьи, держал он и свою волю, как взбушевавший огонь, в уздах.       Плавным мановением она двигалась на нем, словно танцуя древний танец первобытного ритуала, издавая томные вздохи. И если бы можно было зажечь огонь, коснувшись ее тела, то горели бы сейчас города и леса. Столь уничтожающе сильное пламя играло внутри нее, сводясь тугими узлами в бедрах. Визерью завораживало, как наблюдал за ней Эймонд, борясь с внутренними силами зверья. Ненавидел ли он ее сейчас за то, что не мог, как дикарь, поиметь ее грубой силой?       Ей хотелось двигаться быстрее, сильнее, и поняв это ее желание, ведь соединены они были душевно, Эймонд, оторвавшись, положил свою желанную на спину. Появившаяся на секунду мучительная пустота, распалившая еще больше горящее, влажное лоно, заставила Визерью коснуться себя пальцами. Эймонд раздвинул ее ноги и… В уме и памяти обоих отозвались из, казалось бы, далекого прошлого, хотя это было совсем несколько месяцев назад, слова о том, что принц никогда не предпочел бы видеть раздвинутые ноги принцессы перед собой, а сейчас самолично предоставлял себе эту картину, до зуда вожделенную.       Раздвинув ее худые, красивые ноги Эймонд снова вошел в Визерью, придерживая ее за талию. Стон, тихий и звучащий как мелодия, развергнул его пламя в пожар, движения его сделались хаотичные, частые и сильные. Вцепившись пальцами ног и рук в одеяло, Визерья вся сжалась, шепча имя мужа. Любимый — не могла она произнести вслух. Ее пальцы ласкали себя, пьяно глядя на своего красивого, единственного, что доставлял ей плотское удовольствие просто своим видом, столь сосредоточенной и холодной страсти, утолявший дикий голод.       Эймонд достиг апогея, издав тихий рык, и воззрившись на Визерью взглядом ненавистного обожания. Заглушив ее вздох жадным поцелуем, он, потный и усталый, лег рядом. Его пальцы отвели локоны жены от лица ее, чтобы он мог любоваться ею.       Обняв Эймонда, Визерья, тяжело дыша, выдохнула.       — Визерья?.. — Эймонд тронул ее легонько за руку.       — Avy jorrāelan. Avy jorrāelan sīr olvie. Nyke zūgagon… — пролепетала она, глядя наивными глазами ему в душу.       — Чего ты боишься? — спросил Эймонд, поглаживая ее щеку и вытирая слезы.       Вместо ответа на вопрос, она прижалась к нему, как малое дитя, обхватывая ручонками крепкий торс. Наверное, Визерья забылась в это мгновение. Или, скорее, это произошло именно в ту пору, как только они с Эймондом переступили порог ее спальни. И хотя она блаженно находилась в его руках, она знала, что забылась, а все, что было, — сон.

***

      По утру Визерья проснулась не из-за того, что почувствовала рядом собой чье-то непривычное присутствие, а истинной причиной послужило ужасное покалывание в висках. Поначалу она, усевшись на кровати и свесив ноги, не заметила спящего, а стоило ей уголком глаза приметить его, как она, словно ошпаренная кипятком кошка, подскочила на месте, даже позабыв на секунду о головной боли, которая, однако, тут же дала о себе знать, вернувшись новой сносящей с ног волной. Поспешно накинув на себя махровый халат, Визерья села на кресло. Вся натура ее, в попытках отодвинуть на время недуг, настигший в результате злоупотребления вчерашним походом в таверну, сосредоточилась на том, что же произошло после, когда она вернулась с мужем и Гвейном обратно в замок. Между ней и Эймондом что-то было, но было ли это в наяву или взаправду? Странные ощущения низ бедра громко говорили, даже не намекали, что вопросы тут излишни.       К щекам и ушам прилила кровь, когда Визерья, заглянув под халат, осмотрела себя и увидела блекло цветущие фиолетовые пятна на своем теле. Из потерянности ее бросило в жар, стыд и волнение, когда память при виде этих следов сладкой жажды начала выдавать едва ясные, но громкие частички этой ночи. Она сейчас убежала бы восвояси и не появлялась перед Эймондом добрую неделю или месяц, будь это не ее спальня!       Эймонд все так же спал, когда Визерья вышла в балкон вдохнуть прохладный утренний воздух. Совсем далеко внизу происходил процесс кормления драконов. Слуги лорда Ормунда отводили овец драконам и скорее отбегали подальше в сторону на безопасное расстояние, после чего устрашающие их создания поджигали свой завтрак. Наблюдая за этой картиной, Визерья одновременно думала. Или, точнее, разбиралась в себе самой.       Без сомнений им с Эймондом пришлось бы делить ложе когда-нибудь, хоть Визерья считала это маловероятным, но то, что это произошло с ней в таком состояние, имевшим столько же чести, сколько имеют шлюхи из борделей… Это ужасно. Пальцы вцепились в перила от этой мысли.       Но ей не было больно и она не испытала гадкое унижение, какому подвергалась раньше. Об этом нужно прекратить мыслить и притвориться, что Визерья все забыла.       Раздавшийся шорох в спальне, заставил Визерью вернуться обратно в покои. Эймонд лежал в постели, теперь уже пробудившийся, и не спешил подыматься. Увидев Визерью, он хотел сказать что-то, но, не заметив на хрустальном лице выражения, которое он собирался застигнуть, промолчал. Впервые он смотрел так, без повязки, не в жаркие ночи, не в момент исступления, а сейчас, в ясное утро, приносящее холодок, слишком вразумительное, четкое, настоящее. Они снова молча смотрели друг другу в глаза, не имея и малейшего представления, что вообще говорят в подобной напрягающей тишине.       — Я предупреждал, что ты будешь жалеть об этом, — первым решился сломать ее Эймонд. И хотя он не дал понять, о чем именно, Визерья все же догадалась.       — Я ничего не помню, — призналась она, и это было правдой. Частично. — И лучше тогда не вспоминать, что было этой ночью. Это не принесет нам ничего. Я… совершила ошибку.       — Сейчас ты делишь сходство с Эйгоном, когда он, напиваясь до беспамятства, тащит в постель своих служанок и весьма смехотворно оправдывается перед матерью, — ухмыляясь сказал Эймонд, но в его голосе слышался холод.       — Я не напивалась так сильно.       — Речь не об этом.       Визерья медленно, под протыкающий взгляд, подошла к нему. Одной рукой она обняла балдахин, как утопающий нечестивец в поисках опоры и поддержки.       — Ты неправильно понимаешь. Я не хотела, чтобы это вышло так, — она замолчала, не имея способности объяснять творившийся в голове беспорядок. — Со мной произошло что-то странное, из-за чего я не могла дать отчета своим действиям.       — А как же твои слова о любви? Погоди, ты их тоже не помнишь. — Эймонд встал и принялся одеваться. — Впрочем, забудь. Я был пьян и всего лишь хотел поиметь кого-нибудь, а под рукой была ты, в другом случае…       Резким ударом пощечины Визерья заставила его не договорить то, что он с полным бесчувствием нес, не глядя ей в глаза. Она почувствовала, как задрожали на ресницах слезы, а руку обожгло огнем злости.       Эймонд неспеша повернул голову, нависая над Визерьей, и с яростью стиснул челюсти. Теперь она не боялась того, что он ударит ее. Сказанные ею и им слова уже причинили достаточно боли.       — Я тебе уже говорил когда-то — совершишь такую вольность, лишишься руки, — с тихой пугающей мрачностью сказал Эймонд. Он схватил ее и сжал тонкое запястье.       — Эймонд! — попытавшись вырваться, Визерья дернулась. — Skoro syt issi ao gaomagon bisa naejot issa?       — Se skoro syt issi ao gaomagon bisa naejot issa tolī? — Эймонд замер. Не отрывая взгляда от ее испуганных зрачков, он медленно поцеловал ее ладонь. — Раз уж ты питаешь ко мне такую ненависть, почему заманила в свою постель, клялась в любви, дорогая? Может для тебя еще попросить лунного чаю? Стража! — выкрикнул он, метнув взгляд на дверь.       — Прекрати, Эймонд, прошу! — Визерья положила руки на его грудь, стараясь успокоить его и привлечь внимание. Она не обращала внимания на слезы, даже когда губы стали солоны. — Выслушай же меня…       Происходящее напомнило ей многочисленные, длившиеся долго и кошмарно, сцены из прошлого. Она думала, что они никогда не вернутся. Как же наивно было так считать и надеяться.       Увидев ее горькое отчаяние, Эймонд изменился в лице и встал перед ней.       — Прости, — тихо выдал он.       — Я не могу дать тебе то, чего ты по статусу и необходимости должен иметь. Я не могу родить тебе. Никогда. У меня никогда не будет детей. — Визерья опустила голову, не имея храбрости взглянуть в его лицо и увидеть там ненависть, отторжение, злость. Это правда, которую я должна была открыть тебе давно...       — То, что было между нами, я не считаю ошибкой. Неправильно лишь мое вчерашнее поведение, — произнесла она после паузы.       Несмотря на то, что бедная принцесса не смотрела на своего Одноглазого принца, она чувствовала, каким твердым и жестким он сделался сейчас, стоя перед ней как суровое божество.       Беззвучным, быстрым шагом ее бог удалился, не удостоив сказать хоть что-нибудь.

***

      Отбытие Таргариенов из Староместа произошло раньше назначенного срока. Весьма поспешно и необоснованно. Средний принц появлялся в покоях своего кузена, затем исчезал, а принцессу Визерью видели лишь раз в компании леди Сэм и Дейрона, и затем только перед отъездом, когда провожали гостей. Цитадель так и осталась непосещенной Визерьей, что мечтала увидеть ее.       Кинув прощальный взгляд ввысь на улетающих драконов, принц Дейрон отчего-то чувствовал с щемящей грудь тоской, что их он больше не увидит.

***

      Королевская Гавань нисколько не изменилась, стояла по-прежнему как красная скала с неприступными стенами под наблюдением солнца. Привычно тепло здесь было и гулко.       Вхагар, находившаяся впереди, полетела прямо в Красный Замок, а Ледяное Дыхание приземлился на Драконьем Логове. Спустившись с седла, Визерья погладила белоснежную чешую рогатого дракона. Из пещеры вышли несколько драконоблюстителей.       — īlon gōntan daor gīmigon bona ao jāhor māzigon tubī, — сказал седовласый старик, которого знала принцесса.       Молча кивнув, Визерья стояла на месте, словно бы даже не думая. В голове зияла черная пустота.       Драконоблюститель подошел к дракону, выставляя штык.       — ōregon va! — крикнула Визерья. Она залезла обратно в седло и дала команду взлететь. Рявкнув, Ледяное Дыхание поднялся в воздух.       Сил уже не было держать толстые цепи и держаться в жестком седле, однако Визерья, чувствуя на кончике языке отчетливый вкус крови, вытащила из себя все с горсткой, поддававшейся только благодаря полыхавшему внутри огню. Ледяное Дыхание, связанный с ней невидимыми узлами, обрел такую стремительность, что они с невиданной быстротой пересекли Черноводный залив.       Замок Дрифтмарк предстал во всей красе с до тошноты знакомыми черными стенами, высоченными позеленевшими кое-где башнями, со своим знаменательным городом и портом.       — Sōvegon naejot, — Визерья наклонилась, прижалась к седлу.       Ледяное Дыхание не задумываясь и на миг не замедляясь летел прямо. Приложив усилия, Визерья слегка повернула вправо, взяв в цель портовый городок. Уничтожить достояние и средства передвижения, чтобы никому спасения не было.       Дракон приблизился к порту.       — Dracarys! — крикнула Визерья. Огромная струя пламени обдала суда, находящиеся в этом порту. Они зажглись как бумажные кораблики, какие мальчишки запускают в устьях речушек, и огонь принес с собой крики. Хаос.       Город тонул в истошных криках заживо горящих несчастных, они будто бы заглушали собой звон колоколов, слишком запоздалый и бессмысленный, добавляющий в эту кровавую анархию больше сумасбродности. И глядя на это ужасающее зрелище, что походило на картину представшего наяву Пекла, Визерья не чувствовала ничего кроме огня ярости и слишком долго воздерживаемой жажды мести. Да, она собиралась вернуть своим заклятым врагам все в отместку. С племенем и кровью. Причинить им намного больше страданий, сжечь их с лица земли.       Покончив с городом, Визерья взглянула на замок, к которому словно ядовитый змей огонь полз с особой медлительностью, преподнося его как трофей.       Ледяное Дыхание с грозным ревом возвысился над замком.       Визерья стиснула челюсти с такой силой, что еще немного усилия, и можно было бы услышать скрежет ломавшихся в крошку зубов. Дрожали ее губы, а на глазах ни капли слез. Их жгло только от стоявшего вокруг черного, горького дыма, что окутывал эту часть острова. Этот замок содрал с нее кожу и швырнул на ее мясо всю имевшуюся его соль, каждую рану расковырял отупевшим ножом мясника, бросил своим псам на утоление голода, безумного и плотского. Мести мало, и то, что принцесса оказывает этим ничтожествам сейчас, это лишь облик милости и одолжения, по сравнению с мучениями, полученными ею здесь. Так пусть же они его получат.       Разрезая со свистом воздух, Ледяное Дыхание надвинулся к замку Дрифтмарк и снес его непомерным бешенством своего огня. Преисподней дьявола пришел подобающий конец: с грохотом он пал, с кровью и воплями умиравших там созданий, пока черные облака ниспадали тень на уничтоженную землю.       Сотворив дьявольское деяние, серый дракон скрылся в этих черных облаках.