Превращение

«Каждый твой шаг — маленькое путешествие» А. Крамар

Чонин читал «Кафку на пляже» еще в четырнадцать, и мысль о путешествии в неизведанный мир не покидала его с тех самых пор, как будто путешествие в поиске себя начинается, когда покидаешь отчий дом. Каково это – оставить все в прошлом? Возможно ли? Но, в отличие от героя Харуки Мураками, к тому, чтобы уйти из дома он никогда не готовился. Подстригать ногти, чистить зубы, собирать вещи – выполнив все это, ему все равно не хватало решимости. Зайти в кабинет отца в его отсутствии? Забрать что-то из ящика его стола? Уйти с чужими деньгами? Безумие. Ни один "ворон" не смог бы подтолкнуть его к подобному. И все же, каждый раз, переступая порог, его ноги нещадно трясло – это мог бы быть последний день в этом доме, но что его ждало? Неизвестность пугала, и как обычно, после школы, он садился в автомобиль, доезжая знакомую дорогу до дома. Он так и не смог сделать это, ни в свой пятнадцатый день рождения, ни в шестнадцатый, а потом, как говорят, уже поздно – не до этого. Учеба поглотила его с головой, она никогда не была для него источником знаний, только забирала время, мысли и силы. Убегать из дома в семнадцать? От этого самому смешно. Ему совсем скоро стукнет восемнадцать, пора получать аттестат и поступление не за горами – совсем взрослый уже, а взрослые не убегают из дома. Но что его ждало? Учеба? Институт? Работа, которую выберет отец? Невеста, которую выберет отец? Дом, автомобиль, телефон, одежда – он даже ручку с тетрадкой сам никогда не покупал, так о чем может идти речь, о какой жизни, каком будущем? Он подолгу представлял, как это сделает, пока лежал в больнице. Стоило ли уйти молча? Этого хотелось больше всего, однако тогда был бы повод объявить его пропавшим без вести, а уж видеть свое лицо на пачке с молоком или на валяющихся на земле газетах он точно не хотел. Нужно было дать понять: он ушел и возвращаться не собирается. В фильмах иногда оставляют записки, но как бы он это сделал? Будь она приклеена на холодильник, хоть даже оставлена на столе письменного стола, ее найдет горничная, а не мачеха или отец, и это только больше разозлит их. Письмо – слишком романтично. Говорить в лоб он не осмелится. Оставалось только попрощаться по СМС, но с кем? Отцу не доводилось писать, а мачехе – не поймет, скорее даже поймет неправильно, снова решит, что Чонин бунтует и только разозлится. Отогнав все мысли, он решил прогуляться по больничным коридорам, до выписки оставалось пара часов, припухлость с лица сошла, а синяки побледнели. Лишних вопросов, к счастью, здесь никто не задавал, да кто бы осмелился, Чонин был уверен, здешние не столько боялись его отца, сколько мачехи, она умела навести шума, да так, что к Чонину относились даже лучше должного, словно он сын самого президента. Присев на скамейку, он призадумался. Был ли он действительно настолько плох? Может, он и сам не замечал, как устраивал переполох в чужом доме? Быть чьим-то бременем не так-то легко. Он все ходил вокруг да около на цыпочках, не дыша и не отсвечивая, но все равно, умудрился как-то ее ранить. Бывает так, думаешь, человек сильный, все выстоит и ему никакие стрелы твоей жалкой ненависти и страха нипочем. Ведь в слабого и целиться не стал бы. А оказывается… очень это сложно – осознать, что невольно ранил человека, да не обычного, а сильного. Сам только слабее себя от этого чувствуешь, каким-то жалким и несуразным, потерянным. Хочется тут же провалиться под землю. Язык не повернется сказать, что если бы знал… или если бы мог все исправить. Внутри зарождается нечто, чего раньше не было или, как минимум, не ощущалось. Не важно: хороший человек, плохой – страшное осознание, что сильному можно причинить боль, сильный тоже может сломаться. Верить в это в первое время не хочется, отрицаешь любыми способами, а когда все-таки приходит последняя стадия – холодный ужас. Ни слез, ни злости, ни обиды – лишь пустота, из-за которой время от времени с силой сжимаешь глаза, мечтаешь провалиться, утопиться, исчезнуть. Лучше бы такое никому не видеть и на самом себе не ощущать. Немного погодя к нему подошел мальчик, совсем еще малыш, лет трех, четырех. Пыхтя и тяжело дыша, он нес в объятиях щенка ротвейлера. Не обращая внимания на старшего, ребенок посадил щенка на скамейку рядом с ним, начав серьезный разговор с питомцем. Чонин расплылся в умилительной улыбке. С животными в больницу нельзя, и удивленные взгляды прохожих были тому подтверждением, но, возможно, щенок был из тех самых «питомцев-психологов», которые используются в целях терапии – не многие знают, что с ними можно ходить куда угодно, будь это больница или ресторан. — Ты хоть понимаешь, что натворил? — серьезно спросил у ротвейлера мальчик, прижав его мордочку ладошками. — Я тебя, конечно, все равно люблю, но из-за тебя я не смог увидеться с мамой. Чонин невольно оглянулся, на горизонте не виднелось никого, кто бы искал ребенка, и других детей тоже не было. Может, родители сами его отпустили прогуляться, пока занимались своими делами? Мальчик разговаривал со своим другом, не выдавая лицом ни потерянности, ни страха, был хорошо одет, по детски растрепан, видно игрался где-то еще, но, по крайней мере, не выглядел так, будто без спросу выбежал из дома, одевали его явно взрослые, да и в больницу вряд ли пошел бы один. Но Чонин все же встревожился. Очередной раз обратившись к псу, ребенок крикнул чуть громче обычного, и щенок от удивления перепрыгнул Чонину на колени. Парень обхватил его рукой, чтобы тот не соскользнул вниз, и мальчик лучезарно заулыбался. — Вы ему понравились, — уверенно заявил он, не торопясь забирать своего друга. Чонин пригладил животное, и пес довольно уложился на спину, требуя больше ласки. — Он у тебя уже такой пузатый, не раскармливай его сильно, а то бегать не сможет, — невольно заговорил парень, ему тоже очень нравились животные. Ребенок повторил за ним, почесав щенка за ушком. — А Вы, что, разбираетесь в собаках? — заинтересовано взглянул на него мальчик. — Совсем нет, — покачал он головой. — Но про ротвейлеров немного знаю. Например, — задумался он ненадолго, а ребенок подсел ближе, не убирая руки от счастливого дружка. — Ротвейлера лучше в будке не держать. Это собака-компаньон, очень привязана к хозяину и требует постоянного контакта с людьми. Без общения у него может портиться характер. Меня в детстве укусил один такой злющий. — Нет, мой Ками таким не будет, он будет меня защищать, когда вырастет, — нахмурился мальчик. Интерес ребенка к Чонину пропал так же быстро, как и возник, прижав щенка к груди, он начал играть со своими часами ярко оранжевого цвета, щенка они тоже привлекли, он все порывался их обнюхать. Такие детские часы обычно с GPS, чтобы найти ребенка, если он потеряется. Чонина это немного успокоило, но спустя какое-то время он все же решил снова с ним заговорить. Беспокойство бы не оставило его, если бы он не удостоверился, что ребенок в порядке. Мальчик тяжело вздохнул в ответ на расспросы. — Я не один, а жду папу. Мама плохо себя чувствует, поэтому я пришел с ней увидеться, — буркнул он, нахмурившись, пуще прежнего. — Но она не хочет меня видеть. Это я виноват, что мама попала в больницу. Я сказал, что не люблю ее больше, и она стала плакать. Я же не знал… — вдруг поник он, прикусив губы. — Я это только потому сказал, что она больше не хочет со мной играть, и постоянно спит. Чонин хорошо знал это чувство. Когда болеешь ты сам – это поправимо, а стоит заболеть близкому, кажется, что земля уходит из-под ног, твой мир рушится. И не стоит думать, что дети ничего в этом не смыслят, они ощущают все намного острее, чем взрослые. — Наверное, ты сильно удивился, когда она перестала с тобой играть, — понимающе качнул головой парень. С детьми надо говорить на равных, они всегда чувствуют, когда их пытаются обмануть, поэтому Чонин без преувеличений хотел мальчишку понять и утешить. Слишком уж большой это груз для ребенка – думать, что он виноват в чьей-то болезни. — Я уверен, что мама тоже по тебе сильно скучает. Если к ней нельзя, значит, это доктор не разрешает с ней увидеться. Мне вот тоже не разрешали выходить из палаты, пока я не вылечился. — Ты тоже болеешь? — вновь заинтересовался мальчик, да так, что перешел на «ты». Чонин кивнул. — Мой папа тоже иногда болеет, а он «во-о-он» какой сильный, — расставил он руки вширь – решил поделиться личным или утешить, в любом случае, Чонин не переставал улыбаться. Мальчика захотелось ущипнуть за щечку, до того он был премилый. — Нам в эти дни видеться нельзя, чтобы я тоже не заболел. Но это очень редко! Он сильный, сильнее супермена и человека паука, он носит меня на шее и даже не устает. Но папа говорит, что ему болеть нельзя. Мужчины должны быть сильными, чтобы защищать тех, кого любят, а папа защищает меня с мамой. — Твой папа, видимо, и, правда, очень сильный. Но это не значит, что ему не бывает тяжело. Взрослым тоже бывает плохо, вот только они по-особенному с этим своим «плохо» справляются, поэтому болеть очень важно, а иногда даже полезно. — Как это, полезно? Горло болит, и голова кружится, из постели вылезать нельзя и приходится пить чай с медом. Разве это хорошо? А есть болезни, от которых вообще умирают. Разве ты не знаешь об этом? Чонин опешил. А мальчик-то был уже совсем взрослый. Он думал, что говорить с ребенком о смерти – тоже, что говорить с тем, кто твоего языка не понимает. Дети не знают, что такое смерть, они ведь только родились. Но тут ребенок сам заговорил с ним об этом, да посерьезнее всяких взрослых. — Знаю, — кивнул он. — Такие болезни – дело серьезное. Но даже болеть приятно, когда знаешь, что есть люди, которые ждут твоего выздоровления, как праздника, волнуются о тебе, заботятся, а иногда… — он задумался, вспомнив о том, что не брал в руки книг целых три дня. — Иногда можешь отдохнуть, только когда заболеешь. Мальчик вздохнул, посмотрев на него, как на большого идиота – ничего-то он не понимал. — Нужно хорошо спать и кушать, и отдыхать вовремя, чтобы не заболеть, а не наоборот. Если будешь отдыхать, только когда болеешь, значит, болеть никогда не перестанешь. Чонин усмехнулся, на такое и ответить было нечего. Они сидели так еще какое-то время, пока к ним не подошел мужчина в костюме. — Где Вы были, юный господин? Я Вас уже обыскался, — было видно, как тяжело он дышал, явно тараторил от волнения. Маленький господин снова нахмурил свои тонкие брови. — Ты его знаешь? — спросил Чонин у ребенка, тот только недовольно кивнул, когда его против воли подняли на руки вместе с щенком. Мужчина сердито взглянул на него. — Не видите, что ребенок потерялся? Могли бы и в ресепшн обратиться, а если бы я его не нашел? — вдруг стал он злиться. Парень удивленно заморгал, не зная, как на такое отвечать. — Почему ты на него кричишь? — вдруг заступился за него ребенок. — Это ты меня потерял, а не он, — стукнул он старшего по голове от злости, тот растерянно оглянулся, но ничего не ответил, унося ребенка в сторону лифта. Чонин прикусил губы, сдерживая улыбку. Надо же, такой маленький, а смелости не занимать. Чонину вот совсем смелости не хватало. А ведь, когда еще смелеть, если не в его возрасте? Нет, – покачал он головой. Денег не хватало даже на поезд до ближайшего города, так о каком побеге могла идти речь? Но все косился в сторону спортивной сумки с вещами: пара трусов и футболок, сменные штаны – по крайней мере, одежду не нужно было собирать. Он просто так, на случай, сгреб все с полок из больничной душевой, и расставил по карманам фрукты, которые принес Сынмин. И все же, ему хватило бы на пару ночей в каком-то убогом хостеле на окраине города – еще думал он. Но что потом? Глупости, нет. Не стоило даже думать об этом. Вечером обещали метель, ночью и вовсе не стоило выходить из дома – термометр можно было не проверять, как всегда перевалило за тридцать. А пока думал, пришло время и до выписки. Мачеха уже ждала внизу, в машине, выхода не оставалось – только идти. Ничего не подозревая, водитель предложил положить его сумку в багажник, но Чонин крепко ухватился за нее, покачав головой – отбился. Мысли терзали его всю дорогу. Ни одно рождество не обходится без морозов, но в этом году особенно холодно. — Отец ждет тебя в своем кабинете, — сказала она, стоило им доехать до дома. Чонин задрожал. — Что застыл, не собираешься идти? — он все стоял у автомобиля, не в силах сдвинуться с места. — Шнурки развязались, — невнятно пробормотал он, сжимая в ладони спортивную сумку. Она внимательно взглянула на его лицо и обувь: черные лоферы – школьные. Зима на дворе, а она совсем позабыла принести ему сапоги. Тяжело вздохнув, она зашла в дом первой. Чонин оглянулся, водитель парковал автомобиль, больше во дворе никого не было. Сердце застучало. Ноги были, словно каменные, едва передвигая ими, он попятился назад, и стоило только поднять взгляд наверх, к окну отцовского кабинета, он выбежал за ворота, не задумываясь. Чонин не готовился, не решался, не думал. Только так он и мог – не думая. Он не слышит завывание ветра или скрип снега под ногами, не застегивает куртку, не надевает перчатки – сердце бьется так сильно, что ни страшны никакие морозы. Этим холодным зимним вечером жарче, чем в середине июня. Телефон звонит, напоминая об опасности, и не глядя на экран, он выключает его, пряча подальше в карман. Чонин перебегает пешеходный на красный, и бежит вдоль снесённых снеговиков и неряшливых елок, мимо украшенных домов и счастливых детей, держащих за руки родителей, он бежит так долго, что успевает проклясть себя за то, что так ленился в зале. Еще бы чуть-чуть. Тут осталось-то бежать всего-то минут пять или десять. Поворот, в боку уже колит, он снимает капюшон, оставляя пурпурные щеки на растерзание ветра, и поскользнувшись на льду, тут же поднимается с горстью снега в ладони, и встрепенается, закидывая снег за ворот. Очнулся! Еще пять минут или десять. Сколько он уже так бежит? Не важно. Еще чуть-чуть. На холме виднеется знакомый массив, в школе горит свет. Он усмехается. Даже сегодня. Ему бы только завернуть за угол и дошел. Ноги не слушаются. Заметив знакомую крышу под светом фонаря, он расплывается в глупой улыбке. Ноги подкашиваются, а сердце… а сердцу не лучше. Он стоит в паре метров, не двигаясь. Нужно восстановить дыхание и поправить одежду. Шаг, колени шатает, и он старается сделать следующий ровнее, так доходя до знакомых ворот, но внутрь не заходит. Он разглядывает школу, как в первый раз. Нет, аттестат не отдадут, не сегодня, не без отца и мачехи. А куда он без него? Куда без среднего образования? Его же даже на работу не возьмут. Тяжело сглотнув, он нервно взъерошил волосы. Домой? Опять? Сказать, что перенервничал? Не поверят, не послушают. Выбора нет. Ему некуда идти. О чем он только думал? Мимо проезжает черный автомобиль – отцовский? Чонин сжался, читая номера – не его. Зубы застучали, будто он только почувствовал холод, и застегнув куртку, надел капюшон и перчатки. Нет, обратно идти нельзя. Поправив на плече школьный рюкзак и покрепче сжав в ладони сумку, он прошел пешком еще пару кварталов, чтобы, как можно скорее, снять все деньги с карты. Отец точно заблокирует ее, пусть на ней и не так много. Руки дрожат, и он решает включить телефон – так, на всякий. Уведомление о пропущенных звонках поступают одной волной: от мачехи, водителя и даже главной домработницы, но ни одного от отца. Он долго смотрит на экран телефона, отцу писать не хватает духа, а мачехе… так и не придумав ничего достойного, он пишет короткое: «я не вернусь», но не успевает отправить, как на телефон поступает звонок. На экране светится короткое «мама», Чонин особо не размышлял, записывая так номер мачехи, просто осторожничал, как и всегда, но сейчас это вызывало странные чувства. У него даже друзей нет, идти некуда, деньги? Ложь, хватит-то на одну ночь, другую, а потом что? Даже если бы и пошел куда-то работать, как бы отплачивался? Не успел бы. Ему некуда идти. Он не успевает подумать, как зачем-то отвечает на звонок. — Где ты? — ее голос встревожен. Лучше бы кричала, думает он. — Зашел за сменкой, — зачем-то врет парень, голос дрожит, конечно же, она уже все поняла, и, наверняка, подняла всех на уши. Теперь несдобровать. Что с ним будет? Лучше бы не отвечал. Нет, лучше бы, вообще, не убегал. Какой же он идиот. Она молчит, Чонин сползает на пол в пустом отделении банка, выключить телефон не получается. Что же он наделал? Отец, наверное, в бешенстве. — Я сказала отцу, что ты устал и уже лег спать, — вдруг шепчет она, Чонин едва вдыхает, сжимая руку у груди, воздуха невероятно не хватает. — Чонин, ты слушаешь? — ее голос дрожит, и от этого ему становиться только хуже. — Пожалуйста, вернись домой. — он хочет выключить, сбежать от этого разговора, сбежать от них, от этой жалкой жизни, но почему она так волнуется? — Чонин? Ты же меня слышишь? Не уходи, пожалуйста, — он слышит, как она всхлипывает, и в груди нещадно давит. Он чувствует, как задыхается. Пряча лицо за ладонью, делает вдох, за ним еще один, глаза намокают, а в горле жжет предательский ком. — Все хорошо, скажи мне, где ты, я приеду. — Нет, — еле выдавливает он из себя. — Не приезжайте. — На улице холодно, водитель приедет за тобой. Ты же вернешься? — Чонин выключил телефон, прижавшись лицом к коленям. Почему это так больно? Почему так сложно? Не прошло и десяти минут, как водитель Ким, нашел его сидящим на полу банка. Правда в том, что у Чонина на телефоне установлено GPS, и не то, чтобы он не знал об этом, когда включал телефон, только вот, ему совсем не известно, зачем было уговаривать его вернуться домой. Почему она плакала? Разве не ему одному было больно? Чонин не устраивал истерик, не злился, не плакал, слезы уже были высушены, а на короткое: «пойдемте», он передал свою сумку водителю. Знакомая дорога до дома: школа, елки, дети, снеговики, дома. В следующий раз. Потом. Завтра. Обязательно. Еще чуть-чуть. В последний раз. Еще одну и все. На последок. Скоро. После. Однажды обязательно. Нужно, как следует подготовится. Ну, так сразу нельзя. Я же не знаю, как. Не умею. Буду выглядеть глупо. Меня засмеют. Лучше не высвечивать. Когда-нибудь еще. Столько раз он повторял это, проезжая дорогу до дома.