Превращение

«Всё живое боится мучений, всё живое боится смерти; познай самого себя не только в человеке, но во всяком живом существе, не убивай и не причиняй страдания и смерти. Всё живое хочет того же, чего и ты; пойми же самого себя во всяком живом существе.»

Сиддхартха Гаутама (Будда)

— Сколько за фото? — Родители мальчика по миллиону. Сумеешь словить председателя, дадут не меньше десяти. Ах, точно! — слышатся хриплые смешки. — Не забудь про кандидата Яна, его фото сейчас в цене. Чонин прикрывает глаза, сжимая челюсти. Глубокий вдох, пауза и медленный выдох. Не помогает, как всегда. С собой ни наушников, ни сигарет, отвлекает только радио, тихо играющее на фоне. «Секундная пауза означает, что гроза находится на расстоянии 300—400 м, двухсекундная — 600—800 м, трехсекундная — 1 км и т.д. Чем меньше расстояние в секундах, тем ближе и опаснее гроза. Непосредственно перед началом грозы обычно наступает безветрие или, наоборот, ветер меняет свое направление, налетают резкие шквалы, после чего начинается дождь. Однако наибольшую опасность представляют «сухие» грозы, без дождя». Чонин приглядывается вдаль, пытаясь абстрагироваться, сменив вектор внимания. Серые безжизненные улицы, голые дома, одинокие скрипучие фонари. Где-то на фоне слышно сирену скорой помощи. Он делает глубокий вдох и прислушивается. Проходит секунда, вторая, третья, а за ними еще по меньшей мере полминуты. Шелест останавливается, ветер стихает, даже проезжих машин уже не слышно. Вспышка света бьет внезапно, далеко, будто за горизонтом, и он выдыхает. Начинается дождь. Маленькие капли быстро перерастают в водяные стрелы, а шум дождя перебивает вой грозовых туч. Тяжелые дождевые капли бьют по розовым щекам тюльпанов, и те, слабые и немощные, бессильно прогибаются к земле. Вот только в душном похоронном бюро от этого не становится свежее. «Будьте осторожны и не забудьте взять с собой зонтик». — Господин, пора идти, — говорит секретарь. Чонин оборачивается, слегка дергая плечами. У входа в похоронное бюро стоит толпа мужчин. Клетчатые рубашки, разноцветные куртки, джинсы и кроссовки – журналисты. У них горят глаза, они улыбаются, радуясь полученной возможности, радуясь чужой смерти. Смерть всего лишь часть жизни, однако… — Если вы пришли на похороны, проявите дань уважения усопшему, — говорит он, глядя на растерянные лица. Мужчины с сомнением оглядываются друг на друга. Пара секунд для размышлений, и его ослепляют вспышки света – каждый так и норовит сделать фотографию внука председателя корпорации «Пэк». — Мистер Ян, дайте свое заявление! — нападают коршуны. — Что Вы думаете о случившемся инциденте? Это правда, что… — не успевает он расслышать. Секретарь прикрывает его собой, быстро отводя в сторону лифта. У Чонина подрагивают кончики пальцев, кажется еще чуть-чуть и он сам начнет дрожать. — Вам следует быть осторожнее, молодой господин, — говорит мужчина, когда они остаются вдали от чужих ушей (как будто это возможно). — Я сделал что-то не так? — голос Чонина монотонный, едва ли проявляющий интерес. Он устал, нервишки шалят с самого утра. — Любые слова можно исковеркать при желании. Тогда ему следует молчать? Чонин не спрашивает, ответ очевиден. Чего еще ждать от человека отца? Все они помешаны на одном. Репутация – от этого слова уже тошнит. Ему бы прикрыть глаза, когда они заходят в зал, не видеть бы венки, а еще лучше – не видеть этих людей. Черные костюмы, белые ленты на плечах, опущенные головы. В лучшем похоронном бюро Сеула собрались богатейшие люди Кореи. Их скромное изящество скорее есть нескрываемое самолюбие. Золотые часы, бриллиантовые сережки, жемчужные ожерелья, идеальные прически и идеальные лица – таков их дресс-код. Видимо, статус не позволяет не наряжаться. Сколькие из них на самом деле пришли почтить память усопшего? Чонин старается не задумываться об этом и, вставая на колени, опускает голову перед фотографией двоюродного брата. Хотя в действительности их сложно назвать родственниками. Их не связывает ни кровь, ни фамилия, лишь отголоски светлой памяти. Даже будь Чонин «сыном» госпожи Ян, они всегда оставались на разных уровнях. Взрослые не уставали об этом напоминать: побочная ветвь не ровня главной. Проявив свое почтение, он кланяется перед дядей и тетей, а дальше все, как в тумане: разговоры, поминальный обед, рюмка соджу (он ведь уже совсем взрослый), и разбитая горем мать в углу похоронного зала. Чонин не может оторвать от нее глаз. Как бы та не храбрилась, порой на глаза набегают слезы, которые она усердно прячет, опуская голову, кланяясь гостям. Говорят, как не был бы печален ребенок, потерявший родителя, это не сравнимо с болью утраты собственного дитя. Непонятно, зачем, вообще, сравнивать чужие боли, ведь трагедии бывают разными. Чонин потерял мать слишком рано. Плакал ли он? Скучал ли? Воспоминания тех дней, как в тумане. Он даже лица ее вспомнить не может, что уж говорить о собственных детских чувствах. Отвели ребенка в новый дом и сказали, что он теперь будет жить здесь, вот и все. Чувства? Боль? Может, алкоголь действует на него так или запах ладана, Чонин снова вспоминает о Хенджине, его печальные глаза и улыбку, силу, с которой тот рассказывал о единственной и любимой, и теплый голос, нашептывающий нежные слова. Плакал ли он так же сильно? Сколько лет ему было тогда? И почему у Чонина болит за него сердце? Мистер Хван, несущий в руках портрет погибшей матери… белые перчатки, лента на рамке… Чонин качает головой, не желая представлять эту картину. Будь он подростком, юношей или произойди это совсем недавно – не имеет значения. Разве может существовать такой возраст, в котором ты готов к потере родного человека? Душевная боль к возрасту никак не привязана, она, как дождь, может нагрянуть и ясным днем и облачным, независимо от того, что диктует прогноз погоды. Он смотрит на тетю, аккуратно скрывающеюся в соседней комнате, дядю, что тяжело вздыхает, совершая очередной поклон, и сам испытывает эту боль, прикусывая губы. Взрослые… взрослые продолжают поражать его. Отец встречает гостей – на пиджаке золотой значок партии. Разговоры об одном и том же, за соболезнованиями следуют вопросы о «важном», на носу выборы. Мачеха в ханбоке, волосы убраны в пучок, но на губах помада. Разносить еду и алкоголь удел прислуги, ее же дело – строить опечаленное лицо, поддерживая брата с невесткой. Те, кто работает на компанию: от личных секретарей и ближайших домработниц до офисных работников – директоров и начальников, долго не задерживаются. Хризантема, да поклон – это тоже часть их работы. Элитные гости пируют: деловой обед, так сказать – хорошо поел и наладил связи. Некоторые выискивают взглядами председателя. Не имея возможности даже приблизиться к нему в обычной жизни, сегодня они могут подойти на шаг ближе, чтобы высказать ему свои соболезнования. Так и не нарадуются, будто пришли на празднества, а не на похороны. Чья-то смерть тоже возможность, не так ли? От этого вида хочется выпить еще – забыться. Чонин наливает себе сам, обжигая горло горьким алкоголем – все ладно, лишь бы в груди отпустило. Один из незнакомых ему мужчин просит его пересесть. Проследив за его взглядом, Чонин сталкивается глазами с председателем. Он умеет держать лицо в их обществе, и потому удивления не показывает. Мистер Пэк восседает за длинным столом в гордом одиночестве. В традиционной льняной рубашке, с сединой и мозаикой морщин на лице, председатель напоминает обычного пожилого мужчину, коих за годы своей работы в хосписе Чонин повидал не один десяток. Но даже мысленно это сравнение непростительно опасно. Мистер Пэк далеко не добродушный старик, этот мужчина — родоначальник его личного ада. Чонин уже встречался с ним сегодня, но повторно кланяется перед тем, как опуститься на подушку. — Отец, что, не научил тебя пить? — хмурит старик морщинистый лоб. — Ешь давай, не хватало еще, чтобы ты тут напился. — Пожалуйста, начните первым, — тихо просит Чонин, проходясь взглядом по столу. Все блюда стоят нетронутыми. Председатель слабо дергает рукой. Наученный опытом, секретарь понимает все без лишних слов, вытаскивая из портфеля деревянную коробку с личными приборами. Серебряные или из белого золота, они отполированы до жуткого блеска. Господин Пэк пробует рис и немного супа, недовольно кривя губы. Чонин ест с таким же аппетитом, а точнее с его отсутствием, вот только не подает виду. Дедушка наблюдает. — Не ешь один только рис, как прокаженный. Один взгляд наверх, и секретарь, мужчина в возрасте его отца, садится на колени, кладя в его чашу закуски и мясо. — На тебе лица нет, — председатель смягчает тон, стоит Чонину снова взять в руки палочки. Есть через силу научила его мачеха. — Не помню, чтобы вы с братом были так близки. — Мне жаль, у нас не так много общих воспоминаний. — Еще бы, — фыркает старик, опрокидывая рюмашку. — Отец заточил тебя в доме совсем как какую-то девицу. Ты уже на первом курсе, а глазки бегают, как у мышонка. Ансоп в твоем возрасте рычал, как тигр, знал, кто он такой. Чонин коротко улыбается. Видимо, нервы сдают. — Но это хорошо, что ты на него не похож. Ансоп был неуправляемым, уж больно его избаловали. Но этот паразит, — указал он палочками на отца, весело распивающего алкоголь с приятелями. — Растил тебя, как надо. Как надо? Чонин ужасается, поднимая на него глаза. Как надо? Это он-то рос, как надо? — Путь к величию проходит через страдания, Чонин, — улыбается мужчина, сталкиваясь с испуганным взглядом. — Уж я-то знаю, как нужно растить детей. У Чонина вдруг учащается сердцебиение. — Рожденному тигром, не суждено жить, как собаке. Может, я и недоглядел за твоим братом, но точно прослежу, чтобы из тебя вырос достойный мужчина. Голова кружится. Он с силой сжимает руки под столом, стараясь дышать носом, но кислорода чертовски не хватает. — Прикрой рот, выглядишь нелепо, — шепчет мужчина. — Люди смотрят. Встанешь из-за стола, когда все доешь. Как следует почти память брата. По лбу стекает пот. Кажется еще чуть-чуть и Чонин свалится в обморок, но он повинуется и, поднимая дрожащими руками ложку, съедает все до последнего зернышка. Попросив прощения, Чонин кланяется, вставая на ватных ногах. Манеры. Уважение. Вежливость. Уборная… его рвет, выворачивая наизнанку. Подобного не случалось со школьных времен, с тех пор как родители ослабили ненавистные путы, стоило исполнить отцовскую мечту, поступив в Сеульский. Мачеха заходит в уборную, когда он тщательно вымывает рот ледяной водой. Удостоверившись, что кабинки пусты, она запирает дверь, протягивая ему зубную щетку с пастой. — Полегчало? — Чонин кивает. Она любуется в зеркало, поправляя прическу. — У тебя слабый желудок, не ешь слишком много и не перебарщивай с алкоголем. Как иронично слышать от нее подобное. Будь силы, он, может, даже засмеялся бы, но вместо этого чистит зубы до кровоточащих десен. Боль… успокаивает. — Ты говорил с журналистами? — видимо, секретарь отца успел донести. — Я был неосторожен, — спокойнее отвечает он, смыв пену с подбородка. — Нет, все хорошо. Так и надо, как-никак твой брат умер, ты должен быть опечален этой новостью. Вроде бы и верные слова, но от них сквозит таким холодом, что по спине пробегают мурашки. Чонин старается не думать слишком много, но мысли сами преследуют его. Она всегда учтива с людьми, так учтива, что «никогда не поднимала на него руку». Неужели смерть племянника для нее всего лишь очередное вынужденное семейное собрание? Будучи женщиной, она была отдалена от семейных дел, однако Чонину не приходилось видеть ее открытых противостояний со старшим братом. Единственная дочь семьи «Пэк» медленно, но верно превращалась в теневую жену политика. — Сотрите помаду и припудрите румянец. Все-таки сегодня похороны Вашего племянника, — говорит Чонин, глядя на собственное отражение. Его измученному виду остается лишь завидовать. Кто бы знал, что он не убит горем, а лишь устал от «высшего общества». Госпожа Ян рассматривает его с головы до ног, недоверчиво косится, но к словам прислушивается. Дает напутствия – значит в порядке. — Хорошо справился сегодня. Можешь идти. Чонин кланяется, и выйдя из уборной, стрелой мчит на выход к лестничной клетке. Спустившись на пару этажей ниже, он развязывает галстук, чувствуя, как начинает дышать.

Хочу увидеться — пишет он необдуманно, прикладывая телефон ко лбу.

Один, два, три… он ждет ответа всего пару секунд, но вспоминает слова председателя, слова отца: «Путь к величию проходит через страдания». Непростительно опасно забывать свое место. Удалив сообщение, он убирает телефон в нагрудный карман. Эта боль тоже однажды пройдет.

***

Не проходит и трех дней, как они собираются за одним столом: мистер Пэк, мистер Ян, госпожа Ян, Чонин и желтые орхидеи. Чистота, невинность и любовь… как жаль, что они присущи лишь цветам. Снявшие черные одеяния с аппетитом поднимают столовые приборы. Стейк с кровью. Хищники набрасываются на добычу. Травоядное сломлено опускает голову. — Что еще следовало ожидать от наркомана? Несчастный ублюдок, — хмурится председатель, наблюдая за тем, как горничная разрезает мясо. Госпожа Ян поджимает тонкие губы. — В прессе всё не унимаются, — осторожно говорит отец. — Как же пройти мимо такой новости? «Старший внук конгломерата умер от передоза», — фыркает мужчина. — Пусть напишут, что это был сердечный приступ. И подготовь в больнице документы. У него с детства было слабое здоровье. — Все уже готово, господин, — он щелкает пальцами, подзывая секретаря. Мужчина передает ему выписку о смерти. — Чего и следовало ожидать, — председатель довольно тянет губы, листая бумаги. — Ты шустрый малый, голодным не останешься. Отец благодарно кланяется. — Квансу совсем испортился. Такими темпами скоро от него не будет никакого толка. Не удивительно, что один идиот вырастил другого идиота, — он пристально смотрит на Чонина. — Ёнхва, ты же не похожа на своего старшего брата, не так ли? — Конечно, отец, — кивает мачеха, бросая взгляд на пасынка. — Чонин прилежно учится и не доставляет проблем. — Я наблюдал за ним на похоронах, он слишком труслив, чтобы делать глупости. Отец сжимает челюсти, глядя на сына. Чонин медленно режет мясо на тонкие кусочки, не поднимая головы. — Все не так плохо, господин. Недавно он лично связался с «Хван групп». — С «Хван групп»? — усмехается старик, облизывая мясной сок с губ. — Чонин-то? — Я показывал ему как вести дела лишь пару раз. Он быстро учится. — Эти цветы, — нервно подрывается мачеха, указывая рукой на орхидеи. — Подарок от Хван Хенджина. Он единственный сын в семье, слышала скоро он унаследует компанию. Чонин нервно сглатывает, нерешительно поглядывая на них. Председатель недоверчиво щурится, разглядывая цветы, но тут же разрывается в смехе. — Надеешься, что мальчишка, управляющий галерей, поможет тебе во время выборов? Мальчишка... Чонин прикусывает губы, сдерживая смешок. Этот мальчишка выше их на десять голов. Им бы вырасти до его уровня прежде, чем произносить его имя. — Если Вы поможете мне, господин… — Не хочу больше об этом слышать. Прошлый раз я потратил сотни миллиардов на твою компанию, и что в итоге? Ты проиграл с позорным отрывом, не только потратив мои деньги, но и опозорив мое честное имя. Мистер Ян поджимает губы, сжимая в руках вилку с ножом. Он злится, нет, он просто в ярости. — Делай, что хочешь, но если снова провалишься, забудь об этой глупой мечте и просто возвращайся в компанию. Я найду тебе место в главном офисе. — Дорогой, — жена смотрит на мужа. Достаточно одного взгляда, и она послушно опускает взгляд. — Если понадобится, я продам землю в Итэвоне. Председатель цокнул, развалившись на стуле, провел пальцами по его изысканным деревянным ручкам, помял спиной жаккард с плотным плетёным рисунком, и задумчиво оглядел остальные стулья – на первый взгляд идентичные, но сделанные совершенно из других материалов. — Где обычно сидит глава дома? — На Вашем месте, господин, — тихо отвечает главная горничная. — Слышал? — смеется старик. — В мое отсутствие ты становишься главой дома, но не забывайся, — он наклоняется вперед, скрепляя руки в замок. — Ни моя дочь, ни мой внук – никто из них не принадлежит тебе. Чонин испуганно смотрит на отца, его губы подрагивают в улыбке. — Что? Ощенил мою дочь и возомнил себя петухом Гамбургским? — Отец! — Молчи! Думаешь, я буду спокойно сидеть и смотреть, как этот паразит разрушает твою жизнь? Земля в Итэвоне? Земля в Итэвоне? Да ты и грамма этой земли не стоишь! Схватившись за сердце, он начал тяжело кашлять, задыхаясь. Госпожа Ян испуганно вскрикнула, вскочив со своего места. Отец постучал по столу, веля вызывать скорую. Прислуга тут же засуетилась. Одна из горничных уронила тарелки из рук, другая побежала за аптечкой. Шум и гамм, а посреди этого хауса маленький драгоценный цветок. Чонин поднялся со своего места. Вытащив из кармана бумажный пакет, он встал за спиной председателя, поднеся его к чужому лицу. — Не бойтесь, у Вас началась паническая атака. Мужчина нервно взглянул на него, зажав пакет дрожащими руками. — Сделайте медленный, глубокий вдох через нос, задержите дыхание на пару секунд, а затем медленно выдохните весь воздух ртом, — он повторил все движения, постепенно успокаиваясь. — При панической атаке может казаться, что кислорода недостаточно, поэтому так важно дышать ртом, — тихо прошептал он. Скорая приехала довольно быстро. Поблагодарив Чонина за оказание первой помощи, фельдшер попросил персонал освободить комнату. — Спасибо, — прошептала мачеха, крепко сжав его ладони. Из ее глаз текли слезы, а макияж размазался по всему лицу. Смерть пугает, не правда ли? Жизнь драгоценна, когда это жизнь близкого человека. Чонин ничего не говорит. Можно привести человека к мысли, но осознание должно прийти само.