Превращение

Среди беспорядка найдите простоту; среди раздора найдите гармонию; в трудности найдите возможность…

Альберт Эйнштейн

Унаследует ли младший внук председателя наследие семьи «Пэк»? Борьба между дядей и племянником? Председатель не дает точного заявления, инвесторы в растерянности… Будущее великой корпорации под угрозой исчезновения? Что говорят… Новости. Чонин переворачивает телефон экраном вниз, откладывая его в сторону. О нем пишут, словно о знаменитости: где он, кто он, чем занимается — людей интересует все до мельчайших деталей, и не без помощи отца, мачехи (или кто, черт возьми, придумывает эти планы) в Интернете всплывают его фото, одно за другим. Вот он, еще совсем мальчишка, стоит на общем семейном фото рядом с братом и председателем, другие, сделанные чуть позже — фото волонтера, фото на службе в церкви, фото на прошлых выборах отца, школьные годы, выпускной, поступление и даже то, что он сам видит впервые — с мистером Хваном, вручающим ему цветы. Он читает о себе, словно о незнакомце: прилежный, послушный, скромный, тихий, неконфликтный, порядочный — кто-то даже умудряется обсудить его внешность, высоту носа, разрез глаз, цвет губ. Это забавно. Также забавно, как и то, сколь быстро эти люди забудут о его существовании, стоит появиться более интересной новости. Смерть старшего брата стала для него возможностью — вот, что пишут люди. Хочется оспорить, вот только здесь это неуместно. Всего одна ночь, одна смерть, один поступок, и он здесь, в главном офисе корпорации «Пэк», пьет чай в кабинете самого председателя. — Ты был здесь раньше? — спрашивает мужчина, любуясь видом на реку Хан. — Нет, господин, — отвечает Чонин, разглядывая дольки лимона в своей чашке. Черный чай плавно окрашивается, принимая светлый оттенок. — Разумеется, нет, — хриплый голос звучит тихо, но сила в его тоне предвещает долгий разговор. — Детям здесь не место. Однако это не мешало твоему брату разгуливать по всему офису, строя местных работников по линеечке. Сорванцу нравилось изводить моих секретарей, — он обернулся, усмехнувшись. — Знаешь, что он говорил им? Чонин покачал головой. Сердце не стучало чаще обычного, и ничего в теле не вызывалось волнением, он не чувствовал тревоги, как прежде. Ни страха, ни переживаний о грядущем. Попав в бурю, худшее, что он мог бы сделать — это трястись, растрачивая с трудом накопленные силы. — «Это компания моего дедушки» — говорил он — «если вы не будете меня слушаться, вас всех уволят». Еще с детства он знал, что имеет больше других: деньги, власть, страх. Представь себе, каково это — бояться ребенка, зависеть от его капризов. Его няням пришлось несладко. — Вы не останавливали его? — спросил он без особого интереса. — Зачем? — улыбнулся мужчина, шел он медленно, опираясь на трость при каждом шаге. — Со мной он был шелковый. Отец научил его тому, что сам знал. Мальчишка умел лебезить и кланяться, молчал, когда было нужно, и отвечал, когда было нужно. Этого вполне достаточно для ребенка, но недостаточно для наследника корпорации. Чонин старался следить за его словами, но стук трости и шероховатые звуки, издававшие его легкие тряпичные тапочки, отвлекали внимание. Личный секретарь поторопился помочь ему, но председатель тут же нахмурил густые брови, показав мужчине ладонью вернуться на свое место. — В то же время — продолжил он. — Я наблюдал за тем, как рос другой ребенок. Он был темнее тучи, словно в его маленькой головке умещались все беды мира, а трясся так, будто вот-вот заплачет, но он никогда не плакал. Мне все было интересно — почему? Наконец-то присев на диван, мистер Пэк внимательно взглянул на него, и вокруг его глаз собралась дюжина глубоких морщин. Чонин не стал отрывать взгляд. Ему тоже было любопытно. — И что Вы сделали? — спросил он. — Ничего. Я не мешал баловать избалованное дитя, как и не мешал отцу, что будто ненавидит собственного сына, продолжать вымещать на нем свою злость, — Чонин поджал губы. — Воспитывать детей забота родителей, я же воспитаю из тебя настоящего мужчину. — Дядя этому не обрадуется. — Думаешь, мне есть дело до того, что его радует, а что нет? Ему стукнул уже пятый десяток, а мозгов в голове так и не прибавилось. Пусть побеспокоится, ему это только в пользу. У юноши дернулись уголки губ. Как же так вышло, что он не смог воспитать настоящего мужчину из собственного сына? О страсти его сына к выпивке и казино не знают разве что дворовые собаки. Если алкоголизм и оправдывает культура, то на утрату финансов председатель никак не может продолжать закрывать глаза. «Империя», которую построили его предки, корпорация, которую он не раз поднимал с колен, его детище, его наследие — люди, с которыми он действительно был в горе и радости — вот кто действительно его волнует — его настоящая семья. Ни сыну, ни дочери, ни тем более их детям, мужьям и женам — никому из них он не позволит разрушить свое наследие. — Значит ли это, что все эти статьи попытка образумить его? — спросил Чонин, отпив лимонного чая. Кислый привкус, скапливающийся на кончике языка, успокаивал его. Председатель оглядел его с ног до головы. — А ты умен, мальчик, — хрипло рассмеялся он. — Твоя мать решила, что я сделаю тебя своим наследником, раз ты «спас мне жизнь». Чонин тяжело вздохнул, опустив чашку на блюдце. От панических атак не умирают, теряют сознание, испытывают ужасную агонию, представляют грядущую смерть — не умирают, но очнувшись кажется, будто потерял частичку себя, которую уже никогда не вернуть. Он знал это по собственному опыту. — Вам стоило выбрать ее. Это звучало бы правдоподобнее. — Она женщина, — фыркнул старик. Женщина… словно это клеймо. Но все же эта женщина сделала больше многих мужчин за все эти годы. Ему не пришлось бы ни о чем переживать, выбери он ее двадцать лет назад, но она женщина. — Она компетентна и конкурентоспособна, — и раз уж на то пошло. — Это вызывало бы в дяде больше волнения, чем неопытный племянник, который никогда не был соперником даже его сыну. — Говоришь так, будто тебя все это не касается, — Чонин вопросительно взглянул на него. — Не интересует? Сколько по-твоему стоит это компания? Один только ее раздел: финансы, медицина, техника — исчисляется триллионами вон. А ты сидишь здесь, обсуждая тех, кто лучше подходит на место председателя, вместо того, чтобы умолять меня, стоя на коленях, чтобы дать тебе хоть один шанс на то, чтобы доказать мне, что ты достоин получить все это. Чонину хочется рассмеяться в голос. Стоять на коленях? Ради чего? Ради еще одной золотой клетки? Ради денег, которые он и за всю жизнь не потратит? А, может, ради того, чтобы отдать лески, что окутали его руки и ноги мистеру Пэку? Как будто ему не хватало отца все эти годы. Облизнув губы, он уверенно взглянул на него — мужчину, отчаянно пытающегося спасти свое будущее. — Если бы все это было лишь для вида, Вы бы не стали тратить свое время на этот разговор, — для показухи было достаточно и прессы. Все верно, этот мужчина привык бросать кости. Не самого умного, не самого любезного и не самого амбициозного — среди всех этих людей, болтающихся у его ног, он выберет того, кто ему удобен. — Как я и думал, мышата довольно сообразительны, — его хриплые смешки напоминают плохую игру на скрипке, но Чонин не подает виду. — Вы лечили его? — спросил он, неосознанно скрепив ладони в замок. — Пусть он и не Ваш сын, он был Вашим внуком. Вы знали о его болезни? — Разумеется, — улыбка сошла с его лица, и он вновь превратился в седовласого старика с темными пятнами на руках и морщинками, тянущимися вниз из уголков губ. — Думаешь, я так глуп, чтобы разбрасываться своей кровью? Чонин не покачал головой, и даже не изволил сделать вид, что собирается открыть рот, чтобы ответить. Мужчина продолжил говорить аккуратнее: — Молодежь беснуется, пытается сопротивляться. Все вы одинаковые. Жаждете всего и сразу, не хотите прикладывать силы, не видите дальше собственного носа, но так много мечтаете. Путь! — он вдруг сощурил глаза с такой силой, что зрачки перестали виднеться. — Жизнь — это путь, сложный, суровый, однако справедливый. Не зря говорят, что жизнь расставляет всех нас по местам. — Еще говорят, что к старости мы получаем то лицо, которое заслуживаем — наши истинные лица. Председатель разразился тяжелым грудным смехом, постучав тростью по полу, как собственной рукой. В его тонких пожилых руках было столько силы, что казалось, будто земля начала трястись. — Ты интересный мальчишка. Думаешь, я не уберег его? Глядя на остывающее тело, на его холодное бледное лицо, я думал о том, что ошибся еще тогда, в прошлом. Стоило заставить твою мать и невестку выносить целое потомство, как делали в старые времена. Сейчас мне не пришлось бы так много думать. Я выстроил бы вас всех в ряд, и вы тряслись бы, искушенные возможностью, которую не смогли получить лишь потому, что не родились раньше своего старшего брата. Но меня ослепила собственная глупость. Когда он родился, я первым взял его на руки. Младенец, который еще не мог открыть глаза, вдруг перестал плакать, улыбнувшись мне, и я влюбился. Я любил его так, как не любил собственных детей, хотел подарить ему все до последней воны, и вот где он сейчас. — Будь у дяди еще сыновья, меня бы здесь не было, — спокойно ответил Чонин. Отчего-то чужой душещипательный рассказ его не тронул. — Расстроен? Злишься, потому что тебя любили меньше? — он усмехнулся, следя за тем, как отважно Чонин сдерживал собственные эмоции. — Не жадничай. Я не уделял тебе столько внимания, потому что знал, что у тебя есть любящая мать. Она продолжала жить с твоим отцом, несмотря на мои запреты, а потом и вовсе заявилась в мой дом, обнимая распухший живот. Упрямая. До сих пор я помню ее слова: «я беременна от него и выйду за него замуж». Сказала, что хочет этого больше всего на свете, что ей неважно, откажусь я от нее или нет, потому что она никогда не откажется от своего ребенка. От этих слов у Чонина пробежали мурашки по всему телу. Это был не он, это не мог быть он, ведь она никогда не была его матерью, не она его рожала и не она его растила. Хоть он и не помнит свою мать, он помнит их первую встречу с миссис Ян, женщиной, что впустила его в свой дом. — Остыл, услышав о матери? А ведь ты чем-то похож на нее. Такие же печальные глаза, глубокие, словно дно океана. Чонин проглотил, накопившийся во рту ком, сжав глаза и впившись ногтями в мягкую кожу рук. Нет. Как бы он не хотел, расспрашивать председателя о тех временах было бы ошибкой. Возможно, узнай он о том, что перед ним сидит далеко не его внук, а чужой человек, все действительно бы расставилось по своим местам, однако это повлекло бы за собой самое настоящее цунами — череду событий, которую он не в силах ни предостеречь, ни выстоять. — Ну и? Что ты надумал? — Если Вы хотите использовать меня для того, чтобы замотивировать дядю… — Нашелся мне, мотиватор. Я ради чего тут распинался, а? — он поднял свою трость, постучав по столу. — Чаи гонять, да баклуши бить? Не будь глупым, — вдруг смягчил он свой резкий тон. — Ты ведь умный мышонок, схватываешь все налету, так схватись и за эту возможность, — откашлявшись, он взглянул на секретаря, и тот мгновенно положил на стол бумажный конверт, протянув его парню. Чонин неуверенно взглянул на председателя. Руки слегка тряслись, развязывая веревки, чтобы это ни было, оно не сулило ничего хорошего. Открыв наконец замок, он вытянул из конверта тонкий лист бумаги, пробежавшись по нему взглядом. Собственное имя тут же бросилось в глаза. Он уже видел подобное в университете, когда они изучали на семинарах разновидности ценных бумаг. — Теперь понял? — спросил мужчина, когда он поднял на него глаза. — Разговоры — пустая трата времени, обещания — пустая трата времени, надежды — пустая трата времени, а это — указал он пальцем на дарственную. — Реальность. Мистер Пэк даровал ему полпроцента собственных акций компании. Не мачехе, не отцу, ни даже дяде с невесткой, а ему. — Кто-то мог бы сказать, что ты и так имеешь на это право, раз родился моим внуком. Но ты не «кто-то». Суровый путь научил тебя мыслить разумно. Поступай разумно, и узнаешь, что возможности так же судьбоносны, как и редки. Покидая офис, Чонин все еще находился в легкой фрустрации. Председатель велел ему быть осмотрительнее, он невольно воспринял его слова буквально, осматривая каждый сантиметр компании по пути к главному выходу, где его ждал водитель. И только сев в автомобиль, он осознал, что так и не поблагодарил мистера Пака за его подарок. Пусть это и не зависело от его желаний, но он не стал отказываться от того, что получил. А получая подобные подарки, случается и оставаться обязанным перед дарителем. Дома его встретил еще один неожиданный подарок — корзинка неизвестных ему ранее белых цветов с желтой сердцевиной, отдаленно напоминающих ромашки. С тех пор, как разгремелись новости, в их дом часто начали отправлять праздничные венки, а родители стали получать звонки и сообщения, словно весь мир в одночасье вспомнил об их семье. Птички потянулись на благие вести. С лица мачехи не сходила улыбка, а отец… отец непременно получит от этого выгоду во время выборов, однако Чонина это вовсе не радовало. Каждый раз, заходя в столовую или гостиную, он вспоминал о брате, о венках, что стояли в его поминальном зале, и беспременно сожалел. Но все же эти цветы отличались от тех, что он получал раньше. — Скоро их будет некуда ставить, — с улыбкой сказала горничная. Чонин вновь обвел их взглядом. Разумеется, они напомнили ему о мистере Хване, но ему совершенно не хотелось, чтобы тот отправлял ему цветы также, как и другие — с поздравлениями о полученной возможности благодаря смерти его брата. — Поставьте их в мою комнату, — попросил он, поднимаясь на второй этаж. К сожалению, на созерцание прекрасного времени не оставалось, дела на сегодня были не окончены, он заехал домой лишь принять душ и сменить одежду. К еще большему сожалению, мысли следовали за ним по пятам, куда бы он не шел. Хенджин писал ему, и не раз. Безусловно, он не мог не ответить на сообщение с соболезнованиями, но потом… скучаю, приехал, крепись — слова утешения и слова о том, что буря скоро утихнет — все это было вне его сил. Ему было нужно время, чтобы опомниться, чтобы набраться сил, в конце концов, чтобы оплакать усопшего, однако это время все никак не настает. Новости продолжают подогреваться, а люди не перестают глазеть на него. Ни дома, ни вне его — нигде ему нет покоя, а на сердце и вовсе шторм. Дорога между университетом и домом разбавляется множеством дел: отец хочет, чтобы он принимал участие в его предвыборной компании, председатель наседает на него с практикой в офисе. Теперь он должен наблюдать за личными встречами и групповыми собраниями, смотреть как и почему люди принимают тот или иной выбор, писать отчеты о встречах, о которых он ничего не смыслит, и самостоятельно докладывать их председателю. В университете о нем шепчутся, а куратор мучает его расспросами, почему тот так и не посетил студвесну, но он устает так сильно, что даже при желании не обращал бы на них внимания. К концу мая пора закрывать долги, заканчивать групповые проекты и начинать готовиться к сессии. У Чонина один долг — статья, что неторопливо пишется по предложению в день, и он уже и привык. Оправдание. Все-таки есть повод думать о мистере Хване перед сном. Испытания жизни — так все говорят — радуйся, что тяжесть такова, ведь для других она бывает суровей. Такие слова не ранят, куда сложнее, когда вечером после тяжелого дня Хенджин спрашивает: Хорошо ли ты спишь? — а после добавляет, что лучше выпить успокаивающий чай вместо кофе. После нескольких недель молчания, Чонин невольно отвечает, что кофе он и вовсе не пьет. Правда, следом удаляет, однако статус «прочитано», заставляет сердце встрепенуться. Не удаляй, я ведь могу и не успеть прочитать в следующий раз — пишет он. И все? Сердце замирает. Чонин ждет продолжения, но так и засыпает с телефоном в ладони. Ни злости, ни расспросов, ни упреков. Разумеется. Он все понимает. Они отдалились по его инициативе, но грустно тоже ему. Почему он продолжает выбирать сложные пути? Чонин тоже не знает, но так напрямую иметь связь с кем-то ему сложно, и не важно, какого эта связь характера: дружеская или более интимная. Он продолжает оправдываться: друзей никогда не имел, а уж кого-то, из-за кого так сжималось сердце, тем более. Первое, что он делает просыпаясь — проверяет телефон, но новые сообщения так и не появляются. Боюсь, мне придется подстроить нашу встречу, чтобы увидеть Вас, мистер Хван, — думает он, находя это единственно верным решением. И возможность сама плывет в его руки. Открытие новой онкологической клиники событие не глобальное, но достаточно подходящее, чтобы он сам вызвался принять в нем участие. Самого себя не обманешь, он прекрасно знает, что его туда тянет, вот только мачеха говорит, что Чонин — молодец, он знает, что делает, и отец будет им гордиться. Мотивы — вспоминает он вдруг, объезжая мост. Мотивы — странная штука, но что ему остается, если его мотивы ведут его в верном направлении? Весь вечер он пытается сдержать себя в руках, чтобы не быть слишком очевидным, высматривая знакомое лицо в толпе, но так его и не находит. Возможно, было глупо искать его, ведь мистер Хван даже не представитель фонда, однако… он надеется, не покидая мероприятие до самого конца. Заведующий больницы Со приветствует его вместе с другими гостями. Сеть его клиник давно распространилась в Сеуле, еще одна в Пусане, возможно, не так значима, однако он лично проводит мероприятие. Чонин с удивлением встречает в толпе Чанбина-сонбэ, однако не решается подойти ближе. Он в кругу знакомых, весело обсуждает что-то. Они так и не общались с их прошлого совместного обеда. Пусть он всегда здоровается с ним при встречах, Чонин находит это неуместным — подойти первым к старшему. С Чонином пытаются заговорить пару раз — все это люди ему малознакомые. Они спрашивают о здоровье его дедушки, как поживает матушка, и уточняют о предстоящих выборах отца, порой с насмешкой упоминая, что собираются проголосовать за кандидата Яна, надеясь, что их семья не забудет, кто поддержал их в нужный момент. — В прошлых выборах он упустил победу с небольшим отрывом, наверное, это было большим разочарованием, — говорит дама в возрасте его матери. — Но теперь, когда все знают, кто будет следующим главой корпорации «Пэк», победа ему обеспечена, не так ли? — Нам бы этого хотелось, — Чонин натягивает на лицо улыбку. — В прошлый раз у него был первый номер, а в этот? — Второй, — становится душно, и он тянется к бокалу, чтобы охладить голову. — Как символично, — лукаво улыбается женщина. — Вы же знаете, что я владею торговым центром в Каннаме? Я была бы рада увидеть госпожу Ян, она наш излюбленный клиент, но уже долгое время не посещает нас. — Я передам ей. — Было бы замечательно выпить с ней чашечку чая и обсудить грядущие события. Я попрошу своих подчиненных проголосовать за кандидата Яна. — Госпожа Ирэ, — Чонин вопросительно взглянул на нее, оставив бокал на столе. — Как Вы знаете, моя мать сейчас занята, но уверен, она была бы рада встретиться с Вами на благотворительных акциях, которые она устраивает. Слышал, они даже принимают люксовые бренды. Одежду, украшения и обувь, которые Вы не смогли продать в прошлых сезонах, можете пожертвовать их в качестве благотворительности, если хотите. — Что? — она растерянно распахнула глаза. — Простите, мне нужно откланяться. Поклонившись, он выходит из зала, тяжело вздыхая. В последнее время он стал нетерпеливым и нервным. Возможно, это связано с тем, что он не отдыхает в эти дни, однако еще пару часов назад, когда он ехал в Пусан, настроение было более чем приподнятое. Выйдя на лестничную клетку снаружи здания, он делает глубокий вдох. Воздух в Пусане действительно другой, кажется чище, пусть это и всего лишь разыгравшееся воображение, ведь он далеко от моря. В центре не видно моря, по крайней мере, с третьего этажа его точно не разглядеть, но все же он приглядывается в даль, где горизонт прикрывают улицы и высотные здания. Совсем недавно подобные поездки были чем-то невероятным, а теперь он стоит здесь, озабоченный совершенно иными мыслями. Этот Пусан отличается от того, что показывал ему Хенджин. Здесь также шумно, как в Сеуле, люди бегут по делам, а машины не останавливаются на желтый свет светофоров. Он вытягивает пачку сигарет из кармана, оглядываясь перед тем, как зажечь сигарету. Ему нужна хотя бы одна затяжка, но вот разочарование — вкус совсем не тот. Он прикрывает глаза, расслабленно оперевшись о перила, и затягивается снова, глубоко, представляя, как где-то там, за горизонтом, где не слышно шума ревущих моторов и чужих голосов, слышится нежный прибой, тихое завывание ветра и пение чаек. Ему не следовало торопиться уезжать в тот день, не следовало удалять сообщения, не следовало прятаться и убегать, ведь он… безнадежно скучает. — На территории больницы запрещено курить, — слышится голос за спиной. Сердце вздрагивает. Чонин тут же прячет сигарету, а обернувшись… разочарованно вздыхает. — Что? Ожидал увидеть кого-то другого? — Чанбин улыбается, рассматривая его. Чонин замирает, вроде бы хотел что-то сказать, но промолчал, вроде бы хотел пошевельнуться, но так и стоял. — Аккуратнее, обожжешься, — говорит старший, забирая сигарету из хватки ослабших пальцев. Чонин ждет: ждет издевки, ждет, когда над ним начнут глумиться, укажут на слабости или хотя бы отчитают, но вместо этого сонбэ делает затяжку, откинувшись спиной на перила. — Что это? — спрашивает он, расслабленно выдыхая дым. — Винстон, — отвечает младший, отмирая. — Но, сонбэ, что ты здесь делаешь? — Я? — Чанбин усмехнулся. — Ничего особенного, исполняю сыновий долг, как и ты. Или ты спрашиваешь, почему я здесь? Там душно, не находишь? — Я и не знал, что ты… — Со Чанбин? Было бы удивительно, если бы ты знал. Ты ведь никем не интересуешься. — Чонин неуверенно взглянул на него. — О, прости, если задел. Я не в упрек. Таких ребят, как ты, много. — Каких таких? — М… — задумался старший. — Тех, кто отрицает свою натуру? Или стесняется своей именитой фамилии? Не уверен, но выглядишь так, будто тебе все это претит. Претит. Не то, чтобы это было не так, однако Чонин всегда считал, что у него особые обстоятельства, и никогда не задумывался, что таких, как он много. Себе подобных он видел в книгах прошлого, когда тяготы обязанностей перед домом и родом имели большее значение, чем сейчас. Возможно, это было ошибкой, считать свой случай исключительным? — Сонбэ, ты тоже наследуешь семейный бизнес? — Я единственный сын в семье, так что… не делай такое лицо, — посмеивается старший, щипая его за щеку. — Знаешь, сколько людей мечтают о том, что мы имеем просто по праву рождения? Проблемы никуда не денутся, если ты потеряешь деньги или свою фамилию, их станет лишь больше без них. Это как-то даже несправедливо, не считаешь? Нам всего-то и нужно, что махать да улыбаться, а мы стоим тут, жалуясь на то, что родились «богатыми», в то время, как другие борются за выживание в этот самый момент. Чонин бы поспорил, что дело совсем не в наличии денег или их отсутствии, но не стал. Предоставлять свои аргументы — значит рассказывать о себе, но этого он делать точно не хотел. — Для меня это не бремя, а возможность, — продолжил Чанбин. — Никто ведь не запрещает мне заниматься тем, что я хочу. Я просто провел черту, работа это работа, я это я, вот и все. — Даже если эта работа будет тебя ограничивать? — Не пытайся изобрести велосипед. Так жили до нас, так будут жить и после. Думаешь, у меня было бы больше возможностей, родись я в другой семье? — И как ты поступаешь? Чанбин наклоняется ближе, взглянув в его глаза. — Если хочешь сделать что-то, сделай это так, чтобы никто не узнал. Так, например, — покрутил он сигаретой у лица, прежде, чем потушить ее о переносную пепельницу, и, спрятав ее обратно в нагрудный карман, вытащил пачку мятных конфет, протянув ему одну. — Не оставляй следов, а если кто-то и попытается уличить тебя, отрицай это. Не будь очевидным и настаивай на своем. Чонин хмурит брови. Не то, чтобы он этого не знал, но… — Это достаточно эгоистично, — отчего-то возражает он. — И что? — хмурится старший. — Покажи мне хоть одного человека, в ком не было бы и доли эгоизма. Если делать то, что ты хочешь — это эгоизм, я не против быть эгоистом. Что в этом плохого? Будешь каждый раз отказывать себе, пренебрегая своими желаниями и чувствами, любая жизнь покажется каторгой. Так и распрощались. Чанбин оставил его в растерянности, уходя первым, на случай, если младшему неудобно курить в его присутствии, однако Чонину было уже не до сигарет. До конца вечера, и встретив водителя в холле, и присев в автомобиль — он все думал. Чонин действительно не считал себя моралистом, однако этот разговор и то, с какой уверенностью говорил старший, заставило его задуматься. Когда он в последний раз делал то, что ему по-настоящему хочется? Компромисс с собственной совестью всегда заканчивался тем, что он делал то, что, как предполагал, ждали от него другие. И в голову вдруг взбрела дурная мысль. Он никогда не позволял себе подобного раньше, но по дороге домой, взглянув на сияние моря в светах ночного города, ему вдруг захотелось попросить водителя остановиться у обочины. — Вам плохо, молодой господин? — решил уточнить водитель, исполнив его просьбу. Чонин покачал головой, пытаясь скрыть собственное удивление и одновременно не понимая его, однако, как бы глупо это не звучало, он искренне не понимал, что имеет право на подобную мелочь. Никогда раньше он не выбирал, куда ему следует ехать, где и как останавливаться. Все это было, будто прописано заранее, мачехой, отцом, кем угодно, но не им самим. Никогда он не ехал куда-то по собственным нуждам, не уточнял адреса, не останавливал автомобили… — Я хочу полюбоваться морем, — вдруг сказал он, предавая голосу уверенности, не желая звучать жалобно. Водитель слегка удивленно взглянул на него в отражении зеркала, но возражать не стал. Выйдя из машины, Чонин чувствовал, как клокотало сердце. Он думал было тут же вернуться обратно, чтобы не стеснять взрослого человека своими капризами, но ветер так приятно обдувал его лицо, кружа голову и мысли, что ему захотелось набедокурить, решаясь на то, что не мог сделать уже не одну неделю. Достаточно отдалившись от автомобиля, он вынул телефон из кармана, и пока здравый смысл, мораль и совесть не постигли его, набрал знакомый номер, затаив дыхание. С каждым гудком сердце сжималось сильнее, а ум трезвел, воображая всякое, за что Чонину обязательно было бы стыдно в будущем. Недостаточно позднее время для сна, но достаточно неприличное для деловых звонков, и вот еще одна отговорка канула. А вдруг… а если… пятое десятое, все он успел напридумывать за несчастные секунды, пока, наконец… — Чонин? — послышался хриплый мужской голос. Все-таки спал? — обеспокоено подумал парень. Прежде он обязательно попросил бы прощения за беспокойство, смутившись и совсем позабыв о том, зачем звонил, шептал бы, боясь быть услышанным кем-то другим. Хотя нет, прежде он никогда бы не стал звонить первым. Зачем? Это ведь так нелепо, он сам казался бы нелепым, с трудом превращая слова в связную речь и дрожа, боясь совершить малейшую ошибку. Разговор прошел бы, как в тумане, пока он пытался бы предугадать чужую реакцию, чужие слова и чувства. Но теперь… ему хочется верить, что может быть иначе. — Чонин, — вновь позвал мужчина, с лаской протянув его имя. — Я рад, что ты позвонил, но я буду беспокоиться, если ты продолжишь молчать. Чонин сделал глубокий вдох, набрав воздуха в легкие и, прикрыв глаза, почувствовал солоноватый аромат. — Я долго думал, — спокойно начал он, постепенно смелея. — Думал о том, как устроить нашу встречу. Какой повод использовать. Надеялся, что Вы сделаете это сами, сняв с меня ответственность. Но Вы не стали, — открыв глаза, он вновь взглянул на море, сделав пару шагов, отдаляясь от автомобиля, пока по ту сторону его слушали, не думая перебивать. — Поначалу меня это обижало, ведь в прошлый раз Вы сказали, что хотите увидеть меня. Я стал злиться на себя за нерешительность, за то, что всегда был так труслив, за мысли, что преследовали меня, где бы я не был и чем бы не занимался. И чем больше времени проходило, тем больше я сомневался. Со мной такое уже случалось, — вдруг решил он признаться. — Я хотел чего-то очень сильно, мне потребовались годы, чтобы решиться на это, но даже когда это случилось, я не смог взять на себя ответственность. Я был напуган и я напуган сейчас. А все, чего я хочу, когда мне страшно — это оставаться там, где я был всегда. Мир, в котором я живу пугает меня время от времени, но все же, он предсказуем, в отличие от того, что ждет меня вне его. Закончив опустошать голову, он почувствовал, как на самом деле дрожал все это время. Повисла тишина. Чонин зажмурился, сожалея о содеянном. Лицо горело от стыда, а сердце жалостливо сжималось, опасаясь ранений. — Но… — Но? — растерянно переспросил парень. — Продолжи мысль, я хочу услышать, что стоит после запятой, — Хенджин говорил все так же мягко, без укора или торопливости, которые могли бы задеть его. — Но все же… — неуверенно продолжил парень. — Я решил позвонить Вам. — Почему? — Вам это неприятно? — Нет. От неприятных людей я не принимаю звонков, — услышав это, Чонин облегченно вздохнул. — Я хочу услышать кое-что еще. Парень задумался, нахмурив брови. Почему он решился на этот звонок? Рассказ был бы не менее длинным, чем предыдущий. Все ли обстоятельства ему следовало учитывать? — Потому что не хочу больше сожалеть, — вдруг сорвалось с губ. — Вы обещали научить меня, каково это — делать то, что хочется. Я хочу узнать это. — Хорошо, — расслабленно промычал старший. — И что же это? Чего ты хочешь? — Встречи, — тихо ответил парень, нервно потирая мочку уха. — Как насчет сегодня? — Сегодня? — Чонин смущенно опустил голову. Возможно, всему виною разыгравшееся воображение, но он будто услышал надежду в чужом голосе. Он действительно задумался на мгновение, оглянувшись. Предложение мистера Хвана звучало весьма заманчиво, однако было слишком много причин, почему он не мог согласиться. — Нет. — вдруг переменился он в голосе, нарочно говоря увереннее. — Я сам выберу место и время. Хенджин рассмеялся, глубоко и добродушно, в очередной раз вгоняя его в краску. А он ведь был так горд своим ответом. — Знаю, какое лицо ты сейчас сделал. Не обижайся. Никогда я еще не радовался так своему разочарованию. — Почему? — пора было возвращаться, но его так не тянуло назад. — Чонин, — ласково позвал мужчина. — Мне стоило больших усилий не устроить нашу встречу раньше. Ты быстро учишься, но, боюсь, я не смогу отказаться от собственных желаний.