Превращение

«На одно мгновение наши жизни встретились, наши души соприкоснулись»

Оскар Уайльд

Пальцы бегут по клавиатуре, Чонин увлеченно перечитывает свой отчет, не замечая, как под столом взволновано дергаются ступни. Пара поправок, выравнивание и отправка — готово! Можно расслабленно вздохнуть, откинувшись на спинку стула. Профессор Мин позволила группе переделать все отчеты за час до окончания сдачи работ. Чонину пришлось попотеть, устроив пробежку от первого кампуса до библиотеки, как и многим его одногруппникам, у которых не было с собой ноутбуков. Ровно час: парни и девушки развернулись, переглянувшись. — Все успели? — спросила Бора, староста группы. Библиотека тут же наполнилась восторженными криками и воплями радости: кто-то принялся обниматься, кто-то даже прыгал от счастья — они не переставали болтать, взволнованно тараторя о деталях своих отчетов и как компьютер не хотел включаться. Чонин кивнул, улыбнувшись, разделяя общую радость. Если все отчеты будут приняты, никто не выйдет на экзамен — такой вот своеобразный подарок от профессора в честь окончания первого курса. — Чонин, — обратилась к нему Бора. — Спасибо за помощь, если бы не твой отчет по третьему вопросу, я бы не успела все вовремя сдать. — Не за что, — кивнул парень, забирая свою флешку. — Не хочешь выпить с нами? Мы собираемся отметить окончание экзаменов. Будешь свободен на следующих выходных? — Не уверен, — он взглянул на девушку, задумавшись, и губы растянулись в вежливой улыбке. — Ну же, соглашайся, — сказала Чэвон, подойдя ближе. — Первый курс к концу подходит, а мы еще не пили вместе. — Полностью согласен! — выкрикнул Докен, собирая тетрадки в рюкзак. — Если буду свободен, — кивнул Чонин. — Никаких если, ты пообещал, оппа, — улыбнулась Чэвон. — Опоздавший платит, так что приходи вовремя. Чонин улыбнулся, смущенно потирая шею, это было неожиданно приятно. Они вместе вышли из библиотеки, выслушивая негодование библиотекаря. Чэвон язвительно ответила, что кроме них в библиотеку летом все равно никто не придет, и пришлось торопливо спускаться по ступенькам, пока их лица не запомнили — с выговорами в университете было строго, могли даже отстранить от занятий за неправомерное поведение. Девочки весело помахали ему на прощание, и, позвонив водителю, Чонин зашел в ближайший круглосуточный, не обращая внимания на шум у кассы. — Эй, Ким Сынмин, тебе действительно не стыдно? — вдруг послышался чей-то голос. — Совесть не гложет? Из-за тебя твой сонбэ может попасть в очень сложную ситуацию, не понимаешь? Что ты будешь делать, если я останусь на второй год из-за этого чертового экзамена? Чонин обернулся, услышав знакомый голос. Это был сонбэ-куратор с четвертого курса, а за кассой стоял сам Ким Сынмин. Тот ответил ему что-то, из-за чего старший разозлился еще сильнее, и, ударив по прилавку, схватил его за ворот. — Разве я просил тебя отдать мне свою работу просто так? Сказал же, что заплачу! Ты здесь от скуки работаешь, что ли? Издеваешься надо мной? Думаешь, гордость делает из тебя крутого? Такие бедняки, как ты, должны уметь принимать подачки. Тяжело вздохнув, Чонин подошел к кассе. — Отпусти его, — сказал он. — А иначе что? Сонбэ выглядел ужасно: лицо покраснело, на лбу вздулись вены, а рука зависла в воздухе. Он был в шаге от удара, но промедлил. — Тебя это не касается, просто уходи, — вырвавшись из чужой хватки, Сынмин грузно взглянув на него. — Я бы хотел, — ответил Ян, положив банку газировки на ленту. Ким Сынмин не меняется: такой же упрямый и гордый. — Мы еще поговорим! — рявкнул старший, пнув ближайший стенд перед тем, как уйти. — Две тысячи вон, — пробубнил Сынмин, сверля взглядом пол. Выглядел он неважно. Все ли с ним будет в порядке? Чонин не любитель вмешиваться в чужие дела, но угрозы сонбэ звучали достаточно правдоподобно. Учитывая характер Сынмина, сам он точно не сможет сгладить ситуацию, доведет все до пика, дав себя избить, или сам набросится с кулаками. — Что-то еще? Платить не собираешься? Чонину хотелось о многом спросить: как так получилось, что старшекурсник просит у Сынмина его работу? В одной ли они группе по какому-то курсу? Почему Сынмин ему ничего не ответил? Почему не постоял за себя? — Тебе… нужна помощь? — спросил он вдруг. — Уж точно не от тебя, — фыркнул Ким, отвернувшись. Чего и стоило ожидать. Оплатив покупку, Чонин молча вышел, свернув в переулок. Его ведь это не касается, правда? Ему и своих забот хватало, а Сынмин… Сынмин всегда был сильным, он и сам со всем справится, прямо как Чонин, по крайней мере, старается справляться. Вот только сигарета так и затлела, а избавиться от беспокойства так и не получилось. По дороге домой он снова вспомнил о школе, и снова о мистере Хване. Почему? Самому бы знать. Необдуманный звонок, сделанный теплым майским вечером, Чонин хранил в сердце, ведь так и не решился вновь связаться с ним. Лгать не было смысла, он грезил о новой встрече. Следовало лишь подобрать место и время, собраться с мыслями и, наконец, написать ему. Как-никак ожидания приумножались с каждым вечером, когда телефон с тяжелым вздохом прятался под подушку. Зачетная неделя скоротечно подходила к концу. Чэвон безостановочно болтала о своем впечатлении от недавней вылазки в театр. Танцевальный спектакль настолько ей понравился, что она продолжала в течение всего перерыва уговаривать Бору повторно сходить с ней. Отчего-то Чонин негласно превратился в участника их разговора, когда Бора сказала, что никто в здравом уме не найдет ничего красивого в истории кровожадного убийцы, обратившись к нему за поддержкой, но не успел он открыть рот, как разъяренная Чэрен начала кричать, что та совершенно не разбирается в прекрасном. Чонин долго не думал, отправив мистеру Хвану предложение о встрече. В театре. — К слову о прекрасном, — привлек к себе внимание профессор Ли, зайдя в кабинет. — Надеюсь наши сегодняшние дискуссии будут не менее интересны. Чонин взволнованно сглотнул. Профессор так и не ответил на его письмо с черновым вариантом статьи. Зачет происходил в дискуссионном формате, группа должна была обсуждать работы, которые они сделали в течение семестра, однако это совсем не значило, что все пройдет гладко. Ждать поблажек от профессора было глупо, но Чэвон это не пугало, она уверенно вызвалась отвечать первой. Вдруг телефон завибрировал в кармане. Мистер Хван поддержал идею похода в театр, в то же время назвав Чонина старомодным. Он уже не слышал споры девочек.

В таком случае мне следует прийти с букетом цветов для своего спутника? — ответил он, поджав губы. Те так и рвались улыбнуться.

— Спектакль по мотивам одноименного романа… ах, точно, «Парфюмер». Я был впечатлен Вашей работой, — улыбнулся профессор. — Отличная работа. У Чэвон загорелись глаза от радости. Когда же очередь дошла до Чонина, мужчина иронично изогнул брови. — Чонин-ши, Вам следует пересмотреть свою работу. Лучшим решением было бы провести повторное интервью, однако зная мистера Хвана, я могу посоветовать Вам только напрячься и вспомнить ваш прошлый разговор. — Могу я узнать, что именно Вам не понравилось? — спросил Чонин. — Вы выбрали неправильную тактику и тему разговора. Я отправил Вас на интервью с владельцем галереи, а не с наследником «Хван групп». Возможно, как для блока про бизнес, Ваш текст содержателен и интересен, однако это не то, чего я ждал. Не расстраивайтесь, у Вас еще есть время до конца июня, — утешительно улыбнулся он, вернув статью на его стол. — Как и у всех, чьи работы не сданы или еще не закончены, — обратился мужчина к аудитории. — Не радуйтесь так сильно, в этот раз тех, кто отправит работу за день до окончания сроков, принимать не буду. Отправляйте статьи заранее, если не хотите выйти на пересдачу. — Оппа, я могу помочь тебе, — сказала Чэвон, повернувшись к нему. Чонин покачал головой, поблагодарив ее. Сложно было бы объяснить профессору, что он переносил повторное интервью, потому что вступил в личные отношения с интервьюируемым. Я предпочитаю дарить цветы, а не получать, лучше подари мне свое время, — пришел ответ от мистера Хвана. Еще сложнее признать, что грозный вице-президент «Хван-групп», которого отчего-то все побаиваются, готов дать ему интервью в любую секунду, стоит Чонину только попросить. — Эй, что это с ним? — зашептала Бора. Ким Сынмин, пришел к концу зачета, да еще и со свежим синяком под глазом. Чонин нахмурился. Похоже, сонбэ «договорил» то, что хотел.

***

Открыв шкаф, Чонин оценивающе рассматривает брюки и рубашки. Он знает, что делает, когда надевает рубашку с изображением орхидеи, берет, каффы, кюлоты — это не просто наряд, а выражение чувств. Для этого же на шею наносится сладковатый парфюм, а на руки крем с цветочным ароматом. Если сила аромата действительно существует, если можно говорить без слов, он использует все возможные способы, чтобы донести то, на что не осмеливаются губы. Прямо, как учила мама — чтобы он понял все с первого взгляда. — Чонин, — зовет мачеха, стоит спуститься в гостиную. — Да? — осторожно спрашивает парень, готовясь получить оценку своему внешнему виду. С тех пор, как о нем загремели новости, она стала иначе обращаться с ним, даже ее взгляд изменился. Какой бы хладнокровной она не пыталась казаться, он замечал огни надежды, таившиеся в глубине ее зрачков. Чонин стал ключом к ее счастью — инструментом, который можно было удачно использовать. Все, что ему оставалось — не замечать, пока это не стало проблемой. — Как проходит практика? Дедушка не слишком сильно тебя нагружает? Чонин качнул головой, улыбнувшись. Не заметила или не обратила внимания? В любом случае, для него так было даже лучше. В момент, когда его могло ранить самое мелкое незначительное слово, молчание было благословением. — Я пыталась поговорить с ним, но знаешь, — она сморщила нос, будто во рту у нее был кусочек лимона. — Я тоже его побаиваюсь. Рядом с ним невозможно оставаться равнодушным, такой он уж человек. — Я слышал, Вы были куда смелее когда-то, — его мысли были далеки от этого разговора. — О чем ты? — удивилась она. — Отец рассказал тебе что-то? — Дедушка. О том, как Вы с отцом поженились. — Это были тяжелые времена, — улыбка быстро сошла с ее губ. Чонин не собирался заводить подобные разговоры, но отчего-то и не мог молчать. — Я хочу спросить кое о чем в следующий раз, о личном, без посторонних. Мачеха перевела взгляд на прислугу. Они, понимающие взгляды своей госпожи без слов, как по волшебству, покинули комнату, оставив их наедине. Чонин тяжело вздохнул, взглянув на часы. Хотелось бы ему иметь такую силу. — Присядь, это важно, — женщина приняла серьезный вид. — Что вы обсуждали? Как много он знает? — Мне кажется, я знаю куда больше, чем дедушка, — и снова он замешкался, и снова он послушался. — Ты мой сын, хочешь ты этого или нет. Дедушке не стоит знать, ни больше, ни меньше этого. — У него нет сомнений, в отличие от меня, — опустив глаза, он тихо сказал: — Простите меня за грубость, но меня мучает один вопрос. — Чонин, — нахмурилась женщина. — Вы потеряли ребенка? — такой важный вопрос и таким тоненьким, еле слышным шепотом, а главное: так невовремя. Ее глаза тотчас же округлились. Был ли это страх или удивление, но она спрятала руки в складках широкой юбки, нервно сцепив ладони в замок. — Я думал об этом на протяжении многих лет: почему у Вас с отцом нет детей? Возможно, Вас обидело мое рождение, однако Вы продолжили жить с ним, даже позволили мне, — он замолк ненадолго, размышляя стоит ли говорить дальше, но она не торопилась перебивать. — В детстве я мечтал о брате или сестре, надеялся, что ребенок осчастливит Вас, что Вы перестанете замечать меня, и я перестану… Она подняла голову, отвернувшись. Чонин подал ей салфетки, наблюдая за тем, как женщина поправляет макияж. Даже в такой момент ей было важно выглядеть прилично — держать лицо. — Я растила тебя пятнадцать лет, но так и не поняла, что творится у тебя в голове, — голос слегка обмяк, а влажные глаза прямо устремились на него. — Знаешь, сколько всего я перепробовала? Быть доброй и заботливой, строгой, бесчувственной, порой делала вид, что ко мне ты не имеешь никакого отношения, и даже игнорировала тебя. Я мечтала, что ты взбунтуешься против меня или отца, это дало бы мне моральное право злиться и ругать тебя, но еще больше злилась от собственного бессилия… надеялась, что пятилетка станет понимать мои намеки, — горько улыбнулась она, взглянув в окно. — Но я никогда не винила тебя. Как ребенок может быть виноват в собственном рождении? Это не твоя вина, что я не могу иметь детей, и не твоя вина, что твой отец предал меня. В груди больно закололо. Хоть он и понимал это умом, услышать эти слова было невыносимо больно. Ему не хотелось этой правды. На что ему пластырь, если в сердце дыра? — Мы совсем не общаемся, поэтому каждый разговор превращается в подобное. Недосказанность убивает. Кажется, мы из тех, кто предпочитает делать себе больно. Чонин усмехнулся. Какой вздор! — Знаешь… ты весь в меня. Такой же эгоист, — она привычно протянула руку в сторону стола, но ее любимого бокала вина не было рядом, чтобы подсластить горькую жизнь. — Нам стоит поговорить позже, без лишних эмоций, — встал со своего места парень. Дискомфорт — все, что он чувствовал. И снова он сбегал. — Чонин-а, — ее голос задрожал. — Сколько еще ты собираешься не замечать меня? Как же она любила играть чувствами против того, кто не мог разобраться даже в своих собственных. Зачем же она так? У них ведь негласный договор: Чонин послушный, а она… она не притворяется хорошей, выдавая ложь за правду. — Спасибо, что помните. Я тоже не забыл, как горько Вы плакали, когда впервые увидели меня. — Чонин! — прокричала она ему в след, но Чонин не стал оборачиваться. Он старался дышать глубоко, чтобы не допускать собственных слез. Сев в автомобиль, он заглянул в окно, ни о чем не думая. Ночной город горел яркими бликами, переливаясь цветом. Где-то там кипела жизнь, а его будто выжали, как лимон, и даже корочки не оставили — сплошное месиво. Скорей бы попасть к мистеру Хвану, забыться в его теплых руках и нежных объятиях. Чонин слышит, как рычит мотор, как бьется собственное сердце, а в голове густой туман, когда звучит на фоне:

Think I need someone older

Just a little bit colder

Его смех, словно фонтан, болезненно истерический. Водитель пугается, осекаясь в зеркало. Разве это не забавно — знать свои желания и следовать им? Сама судьба трезвонит ему сиреной: в этом вязком болоте есть лишь один спасательный круг, единственный лучик его надежды. И, как цветы тянутся к солнцу, Ян Чонин тянется к Хван Хенджину. Чем же не сказка? Да та самая, которую так любила мама: Золушка покидает свою карету, чтобы попасть на бал, пока часы не пробьют двенадцать. Почетных гостей ждут даже с задержанием. Чонина сопровождают на третий этаж на лифте, видимо, чтобы не поцарапать хрустальные туфельки, а за дверью открывается целая комната с видом на сцену. Принц уже ожидает его. — Пожалуйста, скажите мне, если Вам что-то понадобится, — говорит молодая девушка, но Чонин не слышит. Кажется, что сердце перестает биться, когда в полумраке потухших огней на него оборачивается Хенджин. Он знает, что это неправильно — чувствовать так остро, но заглядывает в омут. Мистер Хван смотрит пленительно и властно, будто так и должно быть, будто только так и правильно, и он скорее должен подойти ближе, сесть рядом и никогда больше не отводить от него свой взгляд. — Извините, — стыдливо шепчет Чонин. В ложе никого кроме них, но голос не повышается ни на децибел. Никаких приветствий, стоит им только остаться наедине в театре, переполненном людьми, как расстояние между ними исчезает. — Я скучал, — шепчет на ухо Хенджин, притягивая за поцелуем. — Безумно, — ладонь к ладони, другая у лица. В груди пустеет. Чонин сжимается от переизбытка чувств. Мистер Хван, точно не знает значение слова «стыд». Его не останавливает, ни третий звон колоколов, предвещающий начало спектакля, ни аплодисменты, приветствующие выходящую на сцену труппу, ни его рваное дыхание. Чонину нравится, как с гулом трезвонит сердце, рука Хенджина, приобнимающая его за спину, губы на его губах — все это слишком приятно, чтобы быть неправильным. На сцене: звук бьющегося молота, сиротские дети, бегущие по улицам, влюбленные пары и девы, поющие цветам. Чонин же видит только его. Мистер Хван умиляется, поправляя его слетевший берет. — Я готов терпеливо ждать, — медленно отстраняется от губ мужчина, чтобы приласкать взглядом. Пальцы скользят по груди, цепляясь за талию. — Только не исчезай вновь, — Чонин медленно привыкает, отвечая на нежность. Первый акт пропущен. Голова кругом. Он тянется за водой, но дрожащие пальцы лишь скользят по крышке. Стеклянная бутылка оказывается тяжелой для ослабевших рук. Они ненадолго переглядываются, и Чонин коротко кивает в сторону сцены. Не за тем же они здесь, чтобы любоваться друг другом. Так ведь? Вот только сердце грозится покинуть грудь, утверждая об обратном. Мистер Хван следит за спектаклем формально, из вежливости к спутнику. Ему куда интереснее поглаживать Чонина по колену, ни на секунду не спуская с него рук. Вот только младшему от этого не легче. Он находит успокоение в картине, выстраивающейся на сцене. История Жана-Батиста Гренуя тронула его еще в детстве, когда детские книжки в их с мамой маленькой библиотеке оказались прочитаны. — Так печально, — шепчет юноша кротко. — Печален выбор человека. — Разве мог он стать другим, не знавший любви и ласки? — Значит ли это, что наша боль позволяет нам причинять ее другим? — Нет… — разговор с мачехой еще не остыл в памяти. — Только если из мести? — Чонин, — предосудительно выгнул бровь мистер Хван. Перед глазами стоял путь «парфюмера», его мучительные поиски любви, превращающееся в маниакальную зависимость. Он ведь не хотел, ошибся, пошел по кривой дорожке. Неужели его было не спасти? Словно разбитая чаша, он лишь искал путь, надеясь, что однажды станет полноценным, принятым, любимым. Если только наблюдать за тем, как ломают хрупкие души, чем они будут лучше этих людей? Будь даже это неправильно, Чонин его жалел. — В боли нет спасения, — добавил мужчина, наблюдая за ним. — Франкл бы с Вами поспорил. — И почему же? — На днях я изучал экзистенциальный анализ. Смыслом могут быть разные вещи, и правильных и неправильных смыслов не существует. Сам же он отдельно выделял страдания, изоляцию и смерть, как одни из ведущих идей. — Видимо, читал ты невнимательно, если путаешь идеи со смыслами. Идеи заключаются в экзистенциальных противоречиях, они не есть сам смысл. А что касается нашего вопроса: причинение боли и страдания другим ради безумной сверхидеи никак не может быть истинным смыслом, это лишь бред больного. Экзистенциальный вакуум, не более. — Вы плохого мнения обо мне, — поджал губы Чонин, его глаза все еще бегали по сцене. — Я лишь говорю, что не стоит романтизировать болезнь, только потому что актер симпатичный. — Никого я не романтизирую! — нахмурился парень, кинув на него косой взгляд. — Я же вижу, как ты на него смотришь. Так тянет спасти его потерянную душу? Будто бы он сам был другим. Что же он тогда делал здесь, в театре, совершенно не интересующийся тем, что происходит на сцене? — Мне его жаль, но это не значит, что я закрываю глаза на его преступления. Будь он здоров, будь хоть толика света в его жизни, всем этим девушкам не пришлось бы страдать. Выбери он создать аромат любви, не причиняя боли другим, это не являлось бы никакой бедой, а стало бы смыслом жизни, истинным, как Вы говорите. Хенджин коснулся его ладони, и, пробежав пальцами от запястья до кончиков пальцев, сплел их руки. — Не каждая болезнь подвергается лечению, не каждая рана заживает, но значит ли это, что испытав боль, мы останемся в ней до конца наших дней? Должны ли мы? Чонин покачал головой. Он бы хотел познать что-то большее, чем боль, приятнее, чем смирение. Найти бы только смысл жизни. И взгляд вновь вернулся к сцене. «Розы» кружили вокруг главного героя в невероятном танце: страсть, отчаяние и безумие — Чонин сжался, наблюдая за танцем «превращения». Это смущало, но он не хотел отворачиваться. Сколь бы это не пугало, столь же привлекало: мужчина и женщина, наслаждающиеся своей страстью, округлые изгибы тел и голая кожа. — Страдание не было смыслом его жизни, — прошептал мистер Хван. — Ей была любовь, — Чонин сухо сглотнул, прижавшись к спинке кресла, когда пальцы мужчины медленно скользнули между его пальцев. Окончательно убрав бинокль, он неоднозначно взглянул на него. Взгляд мужчины опустился на его скрещенные ноги. Легкая улыбка пробежала по губам. Он притянул его за подбородок, крепче сжав их ладони, пока Чонин, словно свеча, плавился под его горячими прикосновениями, следуя требовательному ритму. Глаза Чонина раскрылись в изумлении. Под нежную мелодию с потолка летели тысячи розовых лепестков, наполняя зал сладким ароматом. Хенджин взглянул на них лишь украдкой, притянув его ближе. Внутри все сгорало от переизбытка чувств. Казалось, будто он тонет, не чувствуя кресла под собой, точно был в невесомости. Прикрыв глаза, Чонин приобнял мужчину за плечи. Их языки извивались, словно языки пламени, доставляя приятную боль. Спектакль так и не был досмотрен. Чонин следовал за Хенджином на ватных ногах. Губы изнывали: пара поцелуев в полупустом коридоре, еще несколько в лифте, звуки учащенных сердец, хрустальные люстры и портреты балерин. Они кружились в танце. Закрывая дверь автомобиля, Чонин, наконец понял, зачем люди тонируют стекла, зачем нужна перегородка между водителем и пассажирами, потому что ему не хотелось показывать никому другому: то, как сводит челюсть от напряжения, как тело само тянется ближе, как Хенджин позволяет снять с себя пиджак и протянуть руки вниз, нависнув над ним. Он бы не позволил никому услышать мягкие звуки их поцелуев, увидеть этот затуманенный взгляд, которым старший смотрит на него, и почувствовать, как спирает дыхание, когда он аккуратно поглаживает его колени, оставляя поцелуи на шее. — Страшно? — спросил мужчина, когда автомобиль остановился на парковке. — Стал бы я приезжать к Вам, если бы мне было страшно? — храбрился Чонин. Лифт вез их на предпоследний, двадцать третий этаж. Чонин будто парил в воздухе, вновь оказавшись в его объятиях. — Не нервничай так, — Хенджин погладил его по щеке, и парень податливо прикрыл глаза, принимая ласку. — Знаю, как тебе не нравится лишнее внимание, здесь только мы. Чонин кивнул, ему нравилось — «мы». Мистер Хван открыл дверь, впустив его вперед, позволяя осмотреться. Квартира оказалась просторнее дома в Пусане. Пентхаус — коротко заметил парень, пройдя вглубь. У Хенджина утонченный вкус и в его доме нет ничего лишнего: аккуратный стиль ар-деко с нотками абстракционизма. Чонин улыбнулся, подойдя к окну в гостиной. Вид на реку Хан завораживал, казалось, будто весь город у него на ладони, но, что было куда удивительнее — будь это река или море, мистер Хван не мог жить без вида на воду. — Проголодался? — приобнял со спины мужчина. Обернувшись, Чонин заглянул в черный океан его глаз, почувствовав себя уязвимо. Пиджак забылся где-то на заднем сиденье автомобиля, там же, где и его берет, а ворот рубашки скомкано торчал — Чонин постарался, оставив пару царапин на шее. Мистер Хван искусен в ухаживаниях, умеет преподнести себя, очаровать, слишком хорош собой, возможно, слишком хорош для него. Голову посетила печальная мысль: Чонин не единственный, кого он так приглашал в свой дом, обнимал и заглядывал в глаза, нежно целуя. Была ли это ревность или неуверенность в себе? А, может, одно вытекало из другого, но он не мог остановить поток своих мыслей. — О чем ты так серьезно задумался? — мужчина нежно пригладил хмурую складку меж его бровей. — Я не уверен, что это правильно, — покачал головой парень. «Не имею права» — Чонин слышал чаще, чем: «обещаю», — и эти слова говорил себе он сам. Ему было страшно: казалось, если не сдержит слово, вновь разочаруется в себе. Разочаровываться в себе — больно, ненавидеть себя еще больнее. Ему просто хотелось защитить себя, сохранить те крупицы, что у него были. Не единственный, значит может стать очередным, но сможет ли он пережить это, если познает, каково это — быть любимым? Разве мог он пообещать себе, что не влюбится? Что больно не будет? Разве мог он… врать так откровенно? — Возможно, для Вас это всего лишь интрижка, но я… — поджал он губы, отпряв от него. Чужие слова на собственных устах — драматургия — глупость свойственная молодым сердцам. — Знаю, тебе страшно, — Хенджин протянул к нему руку, но Чонин увернулся, запротестовав. «Еще немного, докажи мне, что это не просто так, покажи, что я особенный». — Как Вы можете знать? — спокойное выражение лица мистера Хвана начинало раздражать. — Откуда Вам знать, каково это — жить в страхе? — весь такой из себя уверенный и мудрый, он был безупречным — идеалом, которого Чонин никогда бы не смог достичь. — Вы… — Думаешь, я никогда не был молод? — перебил его мужчина, оставив попытки прикоснуться к нему. Чонин выглядел прямо, как ежик, спрятавшийся под своими иголками. — Сомнения — это нормально, особенно когда ты еще плохо себя знаешь. Как он мог не понимать? Это было не то, что он хочет услышать. — Вы о многом знаете, но это не значит, что Ваше мнение экспертное в любом вопросе. Как человек, росший в любви, может знать, что значит — страдать без ласки? — Чем же тебя так зацепил этот парфюмер? — нахмурил брови мистер Хван. — Разве я говорю о нем? Я говорю сейчас о Вас! — И что со мной не так? Твои выводы сделаны исключительно на твоих переживаниях. На что ты опирался, решив, что я считаю наши отношения интрижкой? Где здесь логика? — голос его стал строже. — С чего бы иначе Вам вести себя так? Будто я какой-то особенный! Мистер Хван настойчиво глядел на него. Боже, лишь бы в его взгляде не читалось осуждение и сомнение! Чонин не вынесет, если он посмотрит на него, как на глупца. Хенджин тяжело вздохнул, вынув из кармана пачку сигарет. — Мне стоит дождаться, пока ты сам поймешь? Или ты до сих пор не знаешь, почему один человек целует другого? — Как-нибудь обойдусь без Ваших лекций, — фыркнул Чонин, отойдя к дивану, но так и не присел, теребя мягкий ворс. Так и встали, один с сигаретой между губ, другой — в собственных потемках. И куда делось великое терпение и понимание Хван Хенджина? Что-то недолго он держался. Разве так ведут себя взрослые? — Чонин, мы не ругаемся. Это всего лишь недопонимание, — сдался он первым, подойдя ближе. — Меня не обидят твои тревоги, только скажи мне, что ты хочешь услышать. В комнате повеял аромат его сигарет. Они действовали на Чонина, как успокоительное. Он еще немного уперся, но горькие поцелуи быстро его разубедили. — В детстве у меня был щенок по кличке «Красавчик», — прошептал парень настороженно. — С белоснежной, как снег, шерсткой, но каждый день возвращаясь с прогулки, его мордочка, лапки и живот были испачканы, и мне приходилось подолгу купать его в ванной. Со временем я заметил, что сколько бы я не отмывал, он не становился таким чистым, как раньше, пятна не сходили. Хенджин внимательно слушал. Чонин опустил голову, спрятав глаза под нависшей челкой, ему было больно об этом вспоминать. — Я начал реже с ним гулять. Он стал навязчивым, просился на руки, облизывал мне лицо, но это не вызывало прежнего умиления. Не такой уж красивый, не такой уж очаровательный, навязчивый и слишком послушный — он быстро надоел мне. Хенджин утешительно пригладил его, оставив поцелуй на скуле. — Боишься, что надоешь мне? — спросил он мягко, приподняв его за подбородок. — Это мне стоит бояться, — он внимательно заглянул в его глаза, манипулируя своим пленительным взглядом и нежным голосом. Как несправедливо. — Мне тридцать два. Думаешь, я бегаю за каждым красивым мальчиком? Я хочу тебя. Мои глаза видят только тебя, и мысли переполнены тобой. Внутри тревожно заклокотало. Мистер Хван притянул его за поцелуем, нежным, но требовательным. — Я будто барышня из Чосона, — зашептал парень, надломив брови. — Вы с легкостью говорите вульгарные вещи, но стоит захотеть, вновь принимаете благородный вид. — Разве это плохо? — Да. Это плохо. Меня раздражают Ваши сладкие речи, но еще больше то, что я ведусь на них, пусть и осознаю, как это глупо. От признания собственных чувств на душе стало легче, но и в то же время тяжело, тяжело по-другому. Не успел он поднять взгляд на собеседника, как вновь очутился во власти его рук, прижатый к его телу, потерял беззащитный вздох, прежде чем потерять рассудок, оказавшись в плену его губ. Как они оказались в его спальне? Как сплели пальцы на кровати? Слишком много деталей остались без его внимания, он не успевал ничего запоминать, только мягкие губы. — Знаешь ли ты, насколько очаровательный? — Хенджин наклонился над ним, рассматривая, словно впервые видел, изучая каждую деталь на лице. — Я чувствую себя бесстыжим, когда ты смотришь на меня такими глазками. — Представляете себе, как развращаете невинного мальчика? — Чонин прикрыл глаза, отвернувшись. Его все тянуло съязвить, лишь бы не верить ласковым словам. Хенджин рассмеялся куда-то ему в шею. По телу пробежали мурашки. — Мистер Ян, как же быть? Вам, наверное, пришлось так тяжко на этом развратном спектакле, — Чонин сжал в руках одеяло, чувствуя, как мужчина ведет носом по его шее, будто пытаясь надышаться им. Собственные звуки приводили в стыд. Оставив поцелуй на ключице еще немного мокрыми губами, Хенджин приподнялся, опираясь коленями вокруг его бедер, будто сидел на нем. Чонин сухо сглотнул, наблюдая за тем, как тот снимает с себя рубашку, не спуская с него глаз. Прикусив губы, он аккуратно прикоснулся к его колену, проведя рукой выше по бедру, пока не достиг ремня. Он ведь мог делать все, что захочет, правда? — Такой ли ты невинный, каким хочешь казаться? — Хенджин усмехнулся, облизнув губы. — Я же сказал Вам, что знаю, почему я здесь. — Значит спектакль был лишь предлогом? Подбирал нужную атмосферу? Каков хитрец. С легкостью избавившись от одежды, совершено нагой — он богоподобен. Был ли Аполлон сыном Афродиты? Чонин готов уверовать во что угодно. — Теперь ты решил соблазнить меня своим взглядом? — Не в Вашем положении упрекать кого-то в соблазнении, — смущенно прошептал Чонин, но взгляд вновь опустился ниже пояса. Он даже представить себе не мог, что ему когда-то будет интересно разглядывать чужие гениталии. Откуда же тогда мысль, что у мистера Хвана красивый? Действительно, не попробуешь, не узнаешь. — Чонин, в постели формальности ни к чему. Хенджин утягивает его за поцелуем, будто так он не заметит, как его медленно раздевают. Чонин старается не стесняться, он ведь переодевал его в прошлый раз. Разве было что-то, чего он не видел? Стыд, страх — все поправимо, стоит только прикрыть глаза и доверить ему душу. — Кажется, у меня развивается морская болезнь, когда я с Вами, — осторожно шепчет парень, когда остается в одном лишь белье. Мистер Хван прорывается смехом. — Тебя укачивает или тошнит? — озорно смотрит он в глаза. — Где-то болит? — рука бесстыдно накрывает его стояк, нарочно нежно поглаживая, и Чонин тихо стонет от нетерпения. — Здесь, — касается горячего живота. — Или здесь, — ладонь скользит выше, медленно, пересчитывая каждую косточку ребер, и поднимается к шее. Чонин рвано дышит, прикрывая глаза. Ноги дрожат, угрожая вот-вот рухнуть от бессилия, а руки цепляются за широкие плечи, пытаясь сохранить равновесие. Он на пределе от каждого касания. — Трудно дышать? — шепчет мужчина, несильно сжимая ладонью его горло. Чонин приоткрывает рот, судорожно глотая воздух, будто действительно может задохнуться от легкого касания, и невольно задирает голову. — Жарко? Как можно гладить кого-то по адамову яблоку? Хенджин вот гладит, и получается уж больно искусно. — Еще, — несмело просит он. — Ты сведешь меня с ума, — Хенджин снимает с него белье, не убирая руки с шеи и не давая опомниться от терпких поцелуев, кусает разгоряченные уши, намеренно опаляя их жаром, когда Чонин особенно протяжно хнычет, кончая в его ладонь. Это странно, неловко, но слишком приятно и притягательно. Ни одно его движение не доставляет дискомфорта, ни одно его касание не кажется избыточно пошлым — все это правильно, так, как и должно быть, и даже лучше, чем он сам мог бы представить. — Я хочу прикоснуться к Вам, — рвано шепчет Чонин, падая на спину. Грудь вздымается выше от каждого вдоха. Мистер Хван тихо посмеивается, вытирая ладонь. — Могу ли я сказать тебе нет? Прикрыв глаза, Чонин выдыхает весь воздух, накопившийся в легких. Нет? Так странно, но голова совсем не работает, когда он тянет к нему свои руки. Была ли Золушка такой же дурой? Наивной девочкой, очарованной принцем? Отчаянно нуждающимся в ласке ребенком?