Превращение

«Цветы слабые. И простодушные. И они стараются придать себе храбрости. Они думают — если у них шипы, их все боятся»

Антуан де Сент-Экзюпери, «Маленький принц»

Матрас слегка прогибается рядом, и сладкая пелена сна сходит с солеными искорками в глазах. Утро — столько тревоги в этом слове, столько страха таится в сердце… Утро наступило слишком рано, встретив его совершенно обезоруженным, с беспорядком на голове и еще большим беспорядком на сердце. Нещадно. Приподнявшись, Чонин ведет рукой там, где еще недавно спал мистер Хван. За дверью слышится, как тихо льется вода, а он собирает разбросанную вокруг кровати одежду, морщась от похолодевшей ткани. Что еще может быть на утро после проведенной вместе ночи, если между людьми ничего, кроме взаимной страсти? Мистер Хван сказал «хочу», Чонин хотел тоже — все обоюдно, а значит никаких обид быть не может. Чонину мерещится, что стоит остаться, Хенджин обязательно отстранится, прося его вернуться домой, ссылаясь на занятость, или, что еще хуже, посмотрит на него отрешенным взглядом, как на ненужного. Ведь дело сделано. Чонин не надоедает, выбирая уйти первым, до неловкой встречи взглядами или завтрака в полной тишине, до того, как почувствует холод, которого так сильно боится. Трусливый поступок — без сомнений, однако в нем нет ни коварства, ни предательства, так, холодный расчет неопытного ума. Мистер Хван должен понять, он ведь тоже… был молод и глуп. Спускаясь на лифте, Чонин старался не смотреть на свое отражение, где багровым оттенком на шее виднелось происшествие прошлой ночи. В лифт зашло несколько мужчин, с усмешкой поглядывая на сжавшегося в углу юношу. «Ни стыда, ни совести» — с укором бросилось в его сторону. Чонин молчал, опустив голову. Куда хуже было бы, если бы кто-то узнал его. Чужие слова не ранили, лишь подтверждали собственные мысли. Как легкомысленно сердце! А как оно непослушно! — Извините, молодой человек, — позвал его чей-то голос, стоило спуститься на первый этаж. — Извините, что отвлекаю, — улыбнулся низенький старик в форме охраны. — Могу я узнать, какую квартиру Вы посещали? Вам нужно отметиться перед уходом. Чонин опешил, девушка за стойкой заинтересованно глядела на него, пока охранник подзывал его подойти ближе. — Я не знаю номер квартиры, — хрипло ответил он. — Двадцать третий этаж, — голос стал прозрачным от стыда. — Пентхаус, — задумчиво пробормотала девушка. — Господин Хван не предупреждал о гостях. Позволите мне сделать звонок? Это не займет много времени. — Подождите! — взволнованно попросил Чонин, когда она подняла телефон к уху, но было уже поздно. Консьержка бросила короткий взгляд на его шею, переговариваясь с хозяином квартиры. — Господин Хван попросил Вас вернуться, — прощебетала она с таким выражением лица, что провалиться под землю было мало по сравнению с тем, кем ему пришлось ощутить себя на миг. — Передать трубку? — уточнила она у собеседника, и телефон тут же был протянут Чонину. — Нет-нет! — противился парень, все глядя в сторону выхода. Жильцы проходящие мимо, невольно наблюдали за возникшим переполохом. Телефон пришлось взять. — Да? — он тяжело сглотнул, чувствуя, как уши наливаются кровью. — Поднимайся, — спокойно сказал мужчина, голос его был низким с утра. — Мне нужно идти, — покачал головой парень, пристыженно прикусив губы. — Попрощаешься со мной, как следует, и пойдешь. Чонин молчал. — Мне спуститься? — Нет, — представил он, как они выясняют отношения прямо у всех на виду. — Я приду. Но ноги не шли, он застыл, словно винтики в голове заржавели. Молодая девушка, точно по механике, лепетала что-то об их комплексе. Ах, какая замечательная охранная система! А… здесь живут только люди высокого статуса? И курьерам вход отдельный? Что еще? Персональный доступ? Как интересно. А ему-то что? Что теперь делать? — Извините, — вновь обратился к нему мужчина, с каким-то беспокойством рассматривая мальчишку. — Наверное, ваш разговор можно учесть, как подтверждение тому, что Вы гостили у мистера Хвана. Вы можете идти, если торопитесь. Вход, вообще-то, не заперт. Чонин поджал уголки губ, не поднимая головы. — Простите за беспокойство, — поклонился он мужчине, взглянув на выход. По телу раздался жар. Опять сбеги, опять подтверди свой сценарий: никто не поймет, сделает больно, обязательно, поэтому бежать не сложно. Крылья распускаются только от трусости, ведь сбегать легко, оправдываясь нежеланной болью. Трус! Жалкий! Ничтожный! Все хороши, а ты… ты заслуживаешь только тяжелого вздоха. Губы дрожат. Сожаление? Муки совести? Опять не понял? Опять не знал, как правильно? А должен был… должен был знать, знать все на свете, предугадать каждый шаг, понять к чему ведет взгляд, о чем говорит рука, чего ищет морщинка у уголка губ. А ты опять… опять ничего не понимаешь. Как же так? Как же не читаешь мысли? Вяжет мозг уже от этих мыслей. Он возвращается к железной двери лифта, ничего не понимая. Психология? Надо иметь свое мнение? Сила воли? Ну, почему? Почему кому-то дано? Почему каждый день — урок? А так не хочется опять идти на ковер, опускать голову и сжимать губы. Ну, почему? Почему все повторяется снова? Почему ничего не меняется, как бы не подстраивался? Почему время идет, а ты не растешь, не взрослеешь? Маленький мальчик, такой трусливый, такой беззащитный! Кто бы только пожалел, если сам себя не жалеешь? И опять всё неправильно понял. Чонин воображал себе их дискурс. На деле, даже не стали встречать — наказывали. В нос ударил запах свежезаваренного кофе. Мистер Хван сидел в гостиной. Уложенная укладка, чистая рубашка, роскошные часы на запястье и маленькая чашечка в руках — прямо, как в первую встречу, и взгляд соответствующий. — Сядь. Он умел смотреть так, что все мысли вдруг улетали прочь, однако таким недовольным взглядом одаривал его лишь единожды, когда Чонин решил, что достаточно умен, чтобы справиться с его натурой своими собственными методами. Вот и сегодня он решил, что достаточно умен… — Вы не предупреждали, что уйти не так просто, — возвращал он к голосу безразличия, раз они вновь чужие. — Ты не предупреждал, что собираешься сбегать, — взглянул на него мужчина сверху вниз. — Знаешь, как ты выглядишь? — Успел ощутить благодаря Вам, — нахмурился парень. К горлу подкрадывалась досада, но он не позволял себе повышать голос. — К чему был этот спектакль? Не могли спокойно отпустить меня домой? Хоть представляете себе, как я себя чувствовал? Мало того, что мне пришлось унижаться, разбираясь с кем я провел эту ночь, так Вы, к тому же, заставили меня вернуться назад, словно я какой-то… какой-то… мальчик по вызову. — Кто это был? Чонин непонимающе взглянул на него. — Кто посмел сказать тебе такое? — Это так важно? — фыркнул Ян, отведя взгляд. — Что еще они должны были подумать, увидев все эти следы на том, кто впопыхах спускается на лифте в шесть утра? — Ты торопился? — удивился мужчина. — Так не терпелось сбежать от меня? Чонин прикусил губу. Задетый тон чужого голоса выпускал бабочек наружу. — А, что? Раньше так никто не поступал с Вами? — усмехнулся парень, истязая ладони короткими ноготками. — Не юли. — Точно, — закатил глаза парень. — Вам ведь это не нравится. Как я мог забыть? — Ты и не забывал. Все играешься со мной, как с ребенком. — Я-то? — подняв голову, Чонин опешил. Он не заметил, как мистер Хван успел встать с дивана, подойдя к нему. — Ты, — поймал его за подбородок мужчина. — Просишь относиться серьезно, а на утро сбегаешь, даже не предупредив. Тебе ведь это нравится: не связывать себя узами, не привязываться, оставаться в одиночестве даже во время близости. Думаешь, так ты сможешь отказаться от меня? Остановишься, как только разонравлюсь? Уже представлял себе, как уходишь от меня, не оставив и записки? — Говорите так, будто между нами что-то есть, — тяжело сглотнул юноша. — А это не так? — Я с Вами не спал, легкий петтинг, не более, — Чонин опустил глаза, вот только не смог скрыть дрожь в голосе. Притворство плохо ему давалось, а хуже всего — притворяться взрослым. — Боже, — усмехнулся Хенджин, толкнувшись языком в щеку. — У тебя одно только на уме, лисенок? Чонин отстранился, прижавшись к спинке кресла. Переносицу тяготили натуженные брови. Неправильно, неловко, все какое-то не такое. Зачем же тогда пришел? Почему не ушел, если был шанс? Чего еще ждал? К последствиям Чонин был не готов. Да разве он думал, вообще? Хенджин спрятал руки в карманы брюк, тяжело вздохнув. — Не ожидал, что стоит отойти в душ, и ты сбежишь, не прихватив даже белья. Чонин вздернул брови. Он еще сонный был, плохо соображал, не заметил… — Ничего не скажешь? — Хенджин взглянул на рассвет за окном. Тусклое серое небо наливалось красками тонкой линией у горизонта. — Как я должен на это реагировать? — неторопливо продолжил мужчина. — Считаешь себя игривым? И что это? Кошки-мышки? Тяни-толкай? — Не знаю, — буркнул Ян. — Не знаешь? — оглянулся Хенджин. Даже сейчас его голос был до невозможного нежным. И как себя не ненавидеть в такой момент? — Я не просил мне подыгрывать, — бунтовал парень, ведь на большее не способен. — Всё это общение изначально Ваша инициатива, — и укол в придачу. — Неужели? А ты совсем не причем? — изогнул бровь. Обиделся? — Может, еще скажешь, что я тебя заставил? Чонин сжал зубы, начинал злиться. — Хочешь, чтобы я бегал за тобой, как ласковый щенок? Что ж «красавчик» мне действительно подходит, — усмехнулся мужчина, присев на диван. — Но и Вы, мистер Ян, приручая, не забывайте брать ответственность. — Я теперь еще и безответственный? — Очень. Молчание, как холодный осенний ветер, уносило все, кроме сожаления. И не скажешь ведь, что между ними было вчера. — Подними голову, взгляни на меня. Глаза Чонина заискрились обидой. — Почему ты ушел? — серьезнее спросил тот. — Разве у меня были причины остаться? — Желательно. — Уж извините, я еще не научился читать мысли. — Понимаю, я тоже магией не обладаю, иначе не выпытывал бы тебя сейчас, вместо того, чтобы предложить позавтракать. — Не хочу. Хенджин усмехнулся. — Даже если это будет наша последняя встреча? Чонин удивленно распахнул глаза, неверующе глядя на него. — Раз не хочешь со мной спать и завтракать, значит, и видеть меня не хочется. — Я этого не говорил, — вдруг задрожал голос. — М… — задумчиво поджал губы мистер Хван, сощурившись. — Что же мне думать? Я был так растерян, заметив, что ты ушел, но теперь понимаю, что для тебя все это несерьезно. Уходишь, когда захочется, возвращаешься обиженный. Как мне быть? Жить в догадках: ответишь ли ты мне в следующий раз на звонок или при встрече сделаешь вид, будто мы не знакомы? — Вы говорили, что понимаете, — надулся Чонин. — Что это нормально — сомневаться. Говорили, что будете терпеливым. — И что мы будем делать? — Вы спрашиваете у меня? — выгнул брови парень. — А кого мне спрашивать? Кто еще будет участвовать в наших отношениях? В наших отношениях? Чонин сухо сглотнул, замешкавшись. — Разве это возможно? Я бы понял, если бы Вы извинились, выпроваживая меня за дверь, но это… — Предпочитаешь довольствоваться малым? Я — нет. Хочу тебя себе, — серьезно сказал он. По коже пробежали мурашки. — Хочу, чтобы тебе хотелось того же. В противном случае, не стал бы ждать твоих звонков и не просил бы вернуться. Чонин ощетинился. — А как же журналисты? — Журналисты? Мой любимый прямо передо мной, — усмехнулся Хенджин, не договаривая, что ни одно крупное издательство не решится опубликовать статью о нем, не получив его разрешения. — Вас это не беспокоит? Если я действительно унаследую компанию, мы встанем по разные стороны баррикад, — скрывать алеющие щеки было бесполезно, но он все еще торговался, боясь узнать, куда же их заведет этот разговор. — Звучит романтично, — отпив кофе, мистер Хван со вкусом облизнул губы, не сводя с него глаз. — Ромео и Джульетта… корейская версия? Надломив брови, парень прикусил губы. Он всё шутит, а у Ромео и Джульетты ведь трагичный конец! Как же так? — забрыкалось что-то в груди, будто не он сбегал совсем недавно, как самый настоящий драматург. — Я ведь импульсивный, мало ли чего еще учужу. — Издержки возраста, переживу. — Я не умею, как Вы… — Как я? Это как? — Откровенно говорить о чувствах. И это переживете? — дрогнул голос, став неестественно высоким. — Достаточно того, что ты говоришь сейчас. — Но я… — Чонин, — мягко позвал Хенджин, будто вновь прося взглянуть на него. — С тобой все в порядке. Иди в душ, я проголодался. Чонин кивнул, удивившись собственной реакции, и так и остался с приоткрытым ртом, пока заржавевшие винтики что-то там двигали. Хотелось спросить, что-то еще, но телефонный звонок окончательно отрезал пути к отступлению. Хенджин не отвечал, только вопросительно смотрел на него, выключив звук телефона. — Продолжим наш разговор? — Лучше ответьте на звонок, — встав с дивана, Чонин тяжело вздохнул, взглянув в сторону лестницы. В конце концов, освежающий душ ему бы не помешал, как и не помешало бы забрать свое белье, позорно оставленное после «бурной ночи», как в каком-то жалком клише. Ни на кровати, ни на полу боксеры не нашлись, зато на туалетном столике аккуратно лежала стопка чистой одежды: водолазка с длинной горловиной, брюки, носки, трусы, даже ремень. Чонин поджал губы, заглянув в ванную. И сердце затрепетало вновь. Зеркала запотели, а из наполненной водой ванной поднимался сладковатый цветочный аромат. Он провел рукой. Вода остыла. У мистера Хвана были свои планы на это утро, и, кажется, в них не было места мыслям о том, чтобы выгонять Чонина из своего дома. В груди защемило. Вот почему так важно говорить? Вот почему так важно говорить. Раздевшись, он с любопытством заглянул в корзинку с грязным бельем. Улыбнулся, заметив там свое. Мистер Хван им не брезговал. И закинув туда одежду, провел рукой по зеркалу. Шея, грудь, бедра — везде-то мистер Хван успел оставить свой след. И как только Чонин мог подумать, что это одноразовая акция? Что? Петтинг? И где только набрался таких слов? Богатый словарный запас выдал проделки шаловливых рук. — Мне тоже нравится этот вид, — удивил чужой голос. Чонин обернулся, машинально прикрывшись. Хенджин стоял в проеме двери, беззаботно улыбаясь. — Что Вы здесь делаете? — Может, тебе спинку потереть? — за мистера Хвана говорят глаза — ласкают взор. — Что за бред? — прыснул смехом парень, отвернувшись, и поторопился в душевую, лишь бы не замечать хищного взгляда, скользящего по телу. — Вы же жаловались, как проголодались. Хенджин усмехнулся, но мысль не озвучил, проследовав за ним. — Мне показалось, что мы не договорили. — Мне нужно время, — прошипел парень, когда тот зашел вместе с ним в душевую. — Я включаю воду, лучше отойдите, — угрожает, а руки дрожат. И что это с ним? — Значит, я на испытательном сроке? — сощурился мужчина, не обращая внимания на полившийся поток горячей воды. — Может, мне следует показать все, на что я способен? — Почему Вы… — воздух застрял в горле. Чонин удивленно охнул. Мистер Хван и не думал отходить. Нашел кого пугать водой! Ни до костюма, ни до часов, ни до идеальной укладки — дела ему не было. У Ян Чонина так действительно шарики за ролики заездятся скоро. Как? Так можно разве? Он протягивает руку выключить воду, но Хенджин останавливает, скрепляя пальцы, прижимая его руку к стене, и целует невесомо в плечико. — Не хочу, чтобы у тебя осталось неприятное впечатление после нашей первой совместной ночи. — Простите, — застыдился Чонин. Ведь эта нежность могла бы быть и без всяких разбирательств, без самоуничижения и недопонимания, без обвинений и едких слов, которые на самом деле совсем не хотелось произносить. Ведь мистер Хван такой искренний. — Не извиняйся, — проводит носом по волосам Хенджин, опустив голову на его плечо. — Если это произошло, значит, так было нужно. Чонин пытается спрятаться, прижавшись к стене, но Хенджин не позволяет, длинные пальцы разводят узоры на спине, очерчивают позвоночник и плавно впадают к бедрам. Пара успокоительных поцелуев, и он перестает дрожать, расслабляясь. — Я такой глупый. — Не говори так. — Я все испортил, — мотает головой парень, поджимая губы. Хенджин переворачивает его лицом к себе, легкий толчок, и Чонин прижимается к прохладной стене, взволнованно и смущенно глядя в чужие глаза. — Ты не можешь поступать глупо, показывая свои чувства. Как бы иначе я узнал, что тебя волнует? Я рад, что ты говоришь со мной, это главное, а остальное — дело времени. Чонин молчит — громко думает, бегая глазами по чужому лицу. Сердце дрожит, растопленное нежностью. Хенджин ему нравится. Боже… и дело вовсе не в возрасте или красивом личике. Без сомнений, он мудрый человек, но мудрый не из-за своего возраста, а благодаря опыту, который смог осознать и принять, как уроки судьбы. Потому что Чонину хочется так же? Разве тогда это не простая благосклонность? Но если бы он тянулся к расположению каждого, кто старше и мудрее, он был бы глупцом. Ему ведь всего лишь девятнадцать, а мир переполнен взрослыми. Представить только: пытаться соответствовать каждому, кто раздает советы. А ему и представлять не надо, он ведь такой и был. Был! А теперь… — У тебя очень красивые глаза, — шепчет Хенджин, почти невесомо касаясь его лица. — Скулы… нос, — проводит он пальцем от переносицы до кончика. — И губы. Словно у скульптуры. Чонин улыбается, качая головой. — Правда-правда, — целует мужчина в появившуюся на щеке ямочку. Колено мистера Хвана оказывается между его ног, а сам он в непозволительной (хотя позволял уже множество раз) близости к его губам. Чонин прикрывает глаза машинально — рефлекс тела, оправдывает себя, не замечая, как вытягивает подбородок выше. Но ответ не следует, и открыв глаза, удивление в миг превращается в смущение. — Поцелуй меня. Встретившись с Хенджином взглядами, он чувствует, как лицо пылает от жара. Прижавшись ближе, Чонин приобнимает его за плечи и льнет к губам, как заколдованный. Мистер Хван поощрительно поглаживает, углубляя поцелуй. От движений чужого языка у Чонина дрожат колени, а желудок жмется к спине. Хенджин держит его под ягодицами, сжимая те особенно крепко в моменты непослушания, когда Чонину хочется сбежать от переизбытка чувств, от сладости губ и пленяющих глаз. — Какого это? Быть прирученным кем-то? — вдруг спрашивает мужчина. — Что? Хотите попробовать? — усмехается Чонин, выдыхая ртом. Хенджин молчит, проводя рукой по его груди и медленно опускаясь к талии. Знает ли Чонин, как блестят его глаза в этот момент? Знает ли, как пленит, когда позволяет держать его в своих руках, когда послушно наблюдает, когда коротко облизывает губы? Делает ли это нарочно? Учится ли этому, читая свои излюбленные книжки? Ему хочется спросить о многом. — Раздвинешь ноги? — облизывает губы мужчина, опускаясь на колени. Чонин побаивается, но просьбу выполняет. Налитый кровью член вздрагивает от горячего дыхания. Пальцы на ногах сжимаются, когда мистер Хван аккуратно пробует его, слизывая предэякулят. Оттянув крайнюю плоть, он дразнит его пальцами, до тех пор, пока Чонин не начинает чаще дышать. Его бедра твердеют от напряжения, а живот втягивается, как перетянутая струна. Хенджин поглядывает вверх, усмехается с членом во рту, заставляя его вздрогнуть. Чонин тихо скулит, дергая бедрами от перевозбуждения, неумело сжимая волосы на его затылке. — Хорошо, вот так, — шепчет тот с белесой ниткой в уголку губ, откровенно, грязно, возбуждающе. Чонина от него ведет. Хенджин доводит его до истомы. Сопротивления и аргументы моментально исчезают. Из ванны выходит, как в трансе. После окончания ноги легкие, и тянет в сон, но Хенджин не позволяет уснуть, продолжая изучать каждую клеточку тела, будто вчера не было. — Горничные скоро придут, ты не против? — спрашивает он, опуская парня на кровать. Забота трогает за душу. Чонин качает головой, улыбаясь. — А как же работа? — поджав губы, он протягивает руку к его возбуждению. Как бы он мог не заметить, каким твердым тот был в мокрых брюках, идеально обхватывающих его контур? И махровый халат не скрывает очевидного. Хенджин хочет и молчит. Чонин от этой его осторожности трепещет, сильнее желая сделать приятно. — И без меня как-то пару часиков справятся, — мычит на ушко тот, довольно прикрывая глаза. Как же его не приласкать в такой момент? Халат летит в сторону. Чонин вновь возбуждается от его откровенного взгляда. Хенджин не хочет выпускать из рук, все боится, что Чонин не сдержит обещаний и вновь сбежит, спрятавшись, а тот на это только посмеивается. Надо же, такой большой, а трясется, как мальчишка. А главное, из-за чего? Из-за него? Приятно, спору нет.

***

Ничего-то Хенджин в цветах не смыслил, знал только, что они очаровательны и отчего-то дарят радость своим обладателям. Сам он вырос в доме, в котором цветы не просто любили, а уделяли им значительное внимание — превозносили на алтарь. В гостиной стоял один такой — железный, формой напоминающий большую гитару и высотой в два метра. Ему всё было интересно, почему на ней стояли не самые красочные и даже не самые любимые мамины цветы. К примеру, орхидеи, удивляющие его и по сей день, стояли на подоконнике, за плотным белым тюлем, от чего они были заметны снаружи дома, но внутри оставались незамеченными. Разве любимый цветок не должен радовать глаз? Зачем же выводить его на всеобщее обозрение? — думал мальчик. Он бы мог подумать, что мама хочет похвастаться им перед другими, но ведь это было не так. Перед домом стоял высокий забор, отчего человеку, проходящему мимо, пришлось бы изощряться, вставая на цыпочки или вытягивать шею, чтобы хоть на долю секунды заглянуть внутрь. Маленький вопрос мучал его целый день, пока он, наконец, не решился расспросить ее, почему цветы, которые она растит с такой любовью, растения, с которыми она милуется, которым время от времени даже поет, стоят на подоконнике, там, где увидеть их сложнее всего? — Так они получают больше солнечного света, — ответила она, продолжая вытирать листья от пыли. Мальчик ответом остался недоволен. Ему вдруг показалось, что ей надоели его глупые детские расспросы. В девять лет он был эгоцентриком, не пережившим еще кризис трех лет. Думал, будь это его орхидея, он бы поставил ее на самое видное место в своей комнате, так, чтобы при любом желании мог увидеть ее и насладиться ее красотой. До обеда Хенджин ходил натуженным, как индюк, от недовольства и высокомерия, якобы мама недостаточно серьезно отнеслась к его вопросу, но уже к вечеру позабыл об этой истории. Вновь вспомнился ему их разговор лишь спустя много лет. — Орхидея – капризный цветок, — подметил Чонин. — Раз, и она припустит лепестки, а потом и вовсе завянет. За ней нужен уход, да уход, — щебетал он, разгуливая по спальне в чем мать родила. — Мне больше нравится трава. Она переживает суровую зиму и вновь отпускает свои ростки, пусть о ней никто и не заботится. Надев, наконец, найденную рубашку, он взмахнул челкой, взглянув на него из-за плеча. — Кроме того, мужчине не следует быть хрупким, как цветок. Я бы предпочел другую аллегорию. Щеки его покраснели, на лбу появилась испарина, ноги еще подрагивали после недавней близости, а во взгляде читалась непередаваемая уверенность.