Превращение

«Ощущая своё несовершенство, мы всегда ищем кого-то, кто мог бы нас дополнить»

Том Роббинс, Натюрморт с дятлом

Все началась в тот день, когда Чонин пробудился ото сна. Они переместились в гостиную. Хёнджин оставил свой кофе на журнальном столике, собираясь подняться в спальню за презервативами, но, обвив его ногами, Чонин настоял на моментальной близости, уверив его, что иначе он уснет, и они не сделают этого до самого вечера. Они не занимались сексом недели три, а, может, и месяц, и Хёнджин стал податливее. — Ты выпил лишнего, — с сомнением сказал он, увлекаясь в горячий поцелуй. Слишком долго он не получал такой нежности и ласки, так что и сам стал нетрезво мыслить. Чонин прижимал его к себе всем телом, ноги его крепко сцепились на талии, а руки на шее. Из горячего рта с горьким привкусом алкоголя на языке срывались пошлые стоны удовольствия. Чонин упивался им, заставляя забыть обо всем и даже о природной брезгливости. — Я чистый, — сказал он, ненадолго оторвавшись, и засунул руку в шорты, нахмурившись. Хёнджин облизнул нижнюю губу, умеряя дыхание. Казалось, будто он еще спит, в ушах гудело собственное учащенное сердцебиение, а вместе с ним пульсировали опухшие губы. Чонин стал ерзать, двигая пахом так, чтобы Хёнджин точно знал, как часто и с какой интенсивностью он вставляет в себя пальцы, глядя на него с таким выражением, словно умрет, если не кончит этим утром. Хёнджин надавил на его плечо, а следом на шею, прижав парня к дивану. Во рту разливалась горечь, низ тела онемел. И, конечно, он хотел его, здесь и сейчас, вздернул футболку до подбородка, гладя грудь и выступившие от продолжительного недоедания ребра, но все отнекивался, терзая терпение короткими чмоками. Чонин вытащил руку, ноги расслабились, левая упала на спинку дивана, он глубоко вдохнул, толкнув его в грудь, и пальцы, что еще недавно теплилась в его заднице, коснулась чужих влажных губ. Хёнджин пораженно охнул, неверующе глядя на него. В глазах Чонина точно сверкал огонь. — Посмотри, — сказал он, и довольно добавил, изогнув брови: — Этим летом у меня появилось много забавных хобби. Я умею делать это быстро и хорошо, только вот… — раздвинув пальцы в знаке мира вокруг его губ, он улыбнулся, глубоко вдохнув. — После этого зад неприятно зудит и хочется большего. Хёнджин ничего не ответил. Убрав его руку, он вытер губы тыльной стороной ладони и резко перевернул его на живот, содрав с него одежду, как если бы сдирал кожу. А эта кожа, нежная и бледная, раскраснелась от одного удара, ноги дрогнули, из горла вырвался невнятный звук. Парень приподнял поясницу и тут же упал на лицо, стоило Хёнджину толкнуть его бедрами. Чонин знал, за шалость и наказание подобающее. Новый удар, с большей силой и уверенностью, эхом отразился о стены. На коже Чонина, словно шипы, выступили мурашки. Он глухо промычал, закатив глаза. Холодная ладонь скользнула по гибкой волне его тела до самого плеча, пройдясь кончиками пальцев по лопаткам. Хёнджин дернул его за шею, слегка придушившая. Заставил встать. Послышался звон. Глаза наполнились влагой. Удар повторился, совсем не нежный. Кожа полыхнула огнем. Не способный что-то сказать, Чонин дернулся, пытаясь избежать острой боли, упав на бок, и его вновь подняли, прижав к спинке дивана, поставили ровно. Шлепок зазвенел в ушах. Голос пропал, а из глаз брызнули слезы. Он кончил, упав на чужую грудь. — Ну вот, — раздосадовано промычал сзади Хёнджин. — Теперь будет синяк. Тело Чонина дрогнуло. Хёнджин наклонился вперед, взглянув на его сперму, испачкавшую диван и пол, мягко похлопывая ноющую кожу. Знал бы кто, создавая эту прелесть сто лет назад, что и спустя век ее будут пачкать подобным образом, не взялся бы за такую работу. Но раз уж непотребство началось, его стоило закончить достойно. Собрав семя с его члена, Хёнджин смазал узкий проход. Мягкий, как пластилин, Чонин легко поддавался, не силясь возразить. Сам ведь этого хотел. — Не надо пальцами, — промычал он хрипло, обернувшись, чтобы поцеловать его хоть куда, лишь бы коснуться, и смазал губами по подбородку. — Скорее возьми меня. Хёнджин усмехнулся, заметив, как вздрогнул сморщившийся член, стоило раздвинуть в нем пару пальцев, хотя сам был на пределе. Чонин искушал. И самое красивое наливное яблочко не сравнилось бы с ним. Даже когда в него входит едва смазанная предэякулятом головка, он просит большего, поскуливая от удовольствия. Сам наклоняется, выгибается и разводит ноги, раздвигая ягодицы, приглашая внутрь. — Тебе нравится? — спросил мужчина, войдя в него полностью. — Так тебе нравится? — спросил он снова и дернул чужой член, словно собирался оторвать его. Чонин не смог ответить, руки державшиеся за спинку дивана обессилено опустились, а низ его живота натянулся. Звук, запах, цвет, температура тела – все это изведано, опробовано и даже стало привычным, но ощущения совершенно новые. Разумеется, Хёнджин заметил это намного раньше — как проще всего довести своего мальчика до пика, он знал, но не позволял мыслям дойти до подобной грани, беспокоясь о худшем: утонуть в этом разврате вместе с ним. Однако Чонин не оставлял выбора, или Хёнджин сам от него отказался, когда мальчишка заскулил, насаживаясь на его член, закатывая глаза и хныча, стоило начать долбиться в него посильнее. — Развратник, — шепнул на ухо мистер Хван, облизнув раковину и кусая мочку. — Что же ты тогда узкий такой, а, Чонин? Чонин сжался, тяжело сглотнув. Все его естество трепетало, разрывало изнутри, угрожая растерзать его, сломить и порвать на куски. Широко распахнув глаза, он заметил напротив себя незаметного наблюдателя. Со стены на него глядели глаза чистоты – те, что он предпочитал избегать. Хёнджин вбивался в него с такой силой, что собственное тело стало ему неподвластно, расплавленное удовольствием, однако своих глаз он совсем не мог оторвать от жутких орхидей Эрнста Геккеля. Красота форм в природе – любимая репродукция мистера Хвана. И впуская в приоткрытый рот длинные пальцы, Чонин думал о том, что, если он и цветок, то именно такой – странный, отпугивающий и безобразный. Это ли не красота природы? Та самая тайна, что так привлекает этого мужчину. Тайна без тайны, лишь тень брошенная на лицо. Так он становится на все согласным, не играя по чужим правилам, а завлекая его самого в ловушку добродетели. Хёнджин заметил сразу, всегда замечал, и это было так ненавистно. Глаза Чонина прикрылись горячей раскрасневшейся ладонью, что еще пульсировала. — Смотри только на меня, — сказал он ревностно, и Чонин зажмурился, но и этого ему было мало. — Даже не думай смотреть на кого-то еще. Голос его звучал непривычно низко, неизменно было одно: спокойный, уверенный тон, неколеблющийся ни при каких обстоятельствах, словно он точно знал – Чонин и не подумает ослушаться. Чонин оказался лицом к лицу со своим выбором, прижатый к твердому матрасу дивана, глядел в омут таких, казалось бы, добрых и нежных глаз. Он бы и хотел возразить, вот только с губ сорвался стон. — Не оставляй мне шанса, — прошептал он, заполняемый чужим семенем.