Превращение

«Проснувшись однажды утром после беспокойного сна, Грегор Замза обнаружил, что он у себя в постели превратился в страшное насекомое».

Франц Кафка, Превращение

В университете Чонина никто не ждал. Все бы поняли, если бы он ушел, ведь за время его отсутствия в новом учебном семестре они попросту привыкли, что его нет. Звонкоголосые подружки при виде него замолкли, а драчливые ребята лишь провожали заинтересованными взглядами. Никто не осмелился подойти к нему. Ни один преподаватель не задался вопросом о его прогулах, и даже Сынмин выглядел неуклюже-смущенным впервые поздоровавшись с ним в стенах аудитории. Оно и не удивительно. И заделавшаяся ему в тетки, любопытная миссис Шин, и мачеха, и председатель – все вокруг настаивали на том, чтобы он повременил с учебой, хотя бы до тех пор, пока суд не озвучит свой приговор, ожидая, что после этого новости о деле отца, наконец, утихнут насовсем, и вскоре о нем забудут. Тогда, возможно, через год, он восстановится, а учиться среди тех, кто мало наслышан о его семейном положении, будет проще, и всё, как будто бы, встанет на круги своя. Мистер Хван предложил ему иную прерогативу: воспользоваться этой ситуацией, как возможностью, чтобы выбрать дело по душе, отказавшись от навязанных отцовских целей. О своих попытках научить его жить свободно, он действительно не врал, делая для этого все возможное, однако Чонин отбросил и эту идею. Все же о свободе и выборе у него были свои представления. Он предпочел испытать судьбу и очень скоро столкнулся с ее первым характерным признаком. В холле института на первом этаже ему встретились глаза полные огня и улыбка невероятного удовольствия. Восстановившийся на четвертом курсе, сонбэ рванул на него полным ходом, заметив его в толпе студентов. — Только посмотрите на него, — довольно протянул он, спрятав руки в карманы штанов. — Над отцом суд идет, а он тут разгуливает, как не бывало. Сынмин потянул Чонина за руку, призывая уйти, но тот не сдвинулся. — Правильно говорят, у богатых нет ничего святого. И мать родную продаст, если нужно будет, — продолжил четверокурсник. — Ты же весь в отца, дурную кровь сразу видно. — Идем, — шикнул на ухо Ким. — Ну? Как там твой папаша? Спорю, гнить ему в тюрьме еще долго. И кто за тебя заступится теперь? — гримасничал он, печально поджав брови. — Нечего больше сказать? — Замолкни уже! — рявкнул Сынмин, не выдержав, и с силой потянул Чонина за руку, чтобы тот шел за ним. Случившееся они так и не обсудили, поторопившись на семинар, а позже Чонин вел себя так, словно ничего и не случалось, однако, к сожалению, сонбэ не стал исключением. За время, пока шел суд, Чонин сильно изменился. Его раздражало абсолютно все, а особенно люди вокруг, как они улыбались, поглядывая на него, и время от времени посмеивались. Каждый смешок, каждая радость принималась на личный счет, обижала и тревожила сердце. Он был весь как на иголках, следил за каждой новостью так, словно итог ему был неизвестен, а из родного дома возвращался особенно строгим и недоступным. Мачеха всячески настраивала его против мистера Хвана. И каждая встреча с ним, как первая, претерпевала оттепель. Согретый лаской, порой неожиданным щелчком по носу, в другие дни – коротким поцелуем в щеку или лучезарной улыбкой, Чонин вновь возвращал свой нежный облик. Близость – дело не хитрое, нужно лишь набраться терпения. Вот и ребята оттаяли, спустив с себя тени скованности, и Хёнджин принялся баловать его, как прежде. — Разве он не молодец? — гордо заявил Хёнджин, усадив Чонина на колени. Мисис Шин захохотала. На десерт подали полюбившийся Чонину штрудель – в честь удачной пересдачи экзамена. Хёнджин сам сел за руль, прокатив его до Намсана, там они прогулялись по парку и поднялись в башню. К концу сентября ветер стал холодный, а на вершине башни и вовсе колючий, однако вид на город завораживал, заставлял забыться. Домой гнали они на такой скорости, что Чонин взорвался смехом, страшась высунуть руку из окна. Хёнджину такой его вид был на радость. Они, как дети в комендантский час, забежали в квартиру, принявшись скакать и резвиться, вскочили по лестнице в спальню и быстро оголившись, запрыгнули в постель. Хёнджин стал щекотать его, целовать от румяных щек до холодных пяток и зажав в объятиях, согревал до глубокой ночи. Чонин проснулся рано, белое, слегка туманное небо было тому подтверждением. Хёнджин касался его во сне. Прижавшись ближе, Он вдохнул запах его кожи. Аромат карамели напомнил ему строки из «Парфюмера», как кормилица заявила священнику, что у всех младенцев есть свой специфический запах. Они пахнут молоком и карамелью… вроде как, у темечка. Чонин приподнялся, наклонившись над его головой, и не задумываясь, уткнулся носом в волосы. Чем же таким Хёнджин пах, что сердце отзывалось на него так отчаянно? — Проснулся? — хрипло спросил мужчина, довольно промычав ему в шею. Чонин заглянул в его сонные глаза. — Я люблю тебя, — прошептал он, проглотив ком в горле. Сердце забилось в неспокойном ритме. Хёнджин ему улыбнулся. Мимолетности чувств нет оправданий. Чонин их больше и не искал. Сказал, потому что так почувствовал, а что уж за этим крылось – в этом он разбираться не хотел, и то, что Хёнджин ему ничем не ответил, тоже не кольнуло. Собирался теперь он стать легким, как перышко, и не слишком серьезно относиться к жизни. В день последнего суда, он и вовсе уехал в родительский дом без предупреждения. «Никакой драмы» — повторял он про себя, вытянув одну из книг библиотеки Хёнджина. Книг, фильмов, а особенно музыки стало в разы больше в его жизни. Заполнялось все, каждая свободная минутка. Больше не раздражали случайные разговоры о погоде, и он сам втягивался в назойливый студенческий шум на переменах, обсуждал моду, новости, политику (отца они не обсуждали) и даже низменную кулинарию, вроде того, как лучше приготовить рамен, чтобы понравилось девушке. Услышав заключение суда, они, Чонин и его мачеха, продолжили молча сидеть в гостиной. Режим наказали не строгий, но, госпожа Ян отсчитала, что к моменту, когда муж сможет подать на УДО, ему будет шестьдесят три года. К тому времени он станет зачахлым дедом, может, даже ударится в религию и обмягчает, а может, наоборот, станет озлоблен на весь белый свет, одно точно – изменится, ведь такие вещи не проходят без изменений. Домработница принесла им вина с закусками. Стол напомнил праздничный, разве что увядшие орхидеи гласили об обратном, и Чонин настоял, чтобы вино сменили на соджу. Хоть какое-то уважение да стоило проявить. Они отпустили по две горячей стопки и, не закусывая, разошлись по спальням. Упав на кровать тяжелым грузом, он почувствовал, как та качается, словно лодка на мягких волнах в безветрие. Комнату освящал слегка голубоватый свет полной луны, та даже краешком виднелась из окна, но Чонин никак не мог увидеть ее, так как в глазах его двоилось, а в груди слишком неприятно жгло, чтобы осилить себя зашторить окна. Чонин не мог понять своих чувств. Просто плохо. Утомительно плохо. Плакать ему не хотелось, обид никаких он не ощущал, злости тоже, и даже жалость, что к отцу, мачехе или самому себе его покинула. Словно он сам превратился в эту самую лодку, бесцельно плывущую по волнам, и приготовился к беспробудному сну, однако у принца были свои планы. Спящая красавица проснулась слишком рано, не от поцелуя любви, а от разбирательств у двери в спальню. Чонин зажмурился, по лицу проскользнул тяжелый желтый свет и быстро спрятался за закрывшейся дверью. Щелчок. Хёнджин запер дверь, и голос его раздался, как колыбельная: — Лисенок, — ласково позвал он, неспешно подходя ближе. — Пойдем домой, я наберу тебе ванну. Открыв глаза, Чонин увидел, что тот сидел на коленях у его кровати, как сидят у кровати при смерти больных, и разочарованно вздохнул. Хёнджину стоило догадаться, что он старательно отказывался от драмы и более таких вещей не приемлет, а это была самая настоящая драма, и от этой драмы у Чонина могут прослезиться глаза, или надорваться голос, или, самое худшее, больно заколоть в груди. Поэтому в глаза его он не смотрел, но был благодарен, что тот сам лично за ним пришел, вновь пригласив, а на этот раз пригласив вернуться, в его (Хёнджина) мир. В какой-то момент, промеж попыток понять себя, Хёнджина, мачеху, отца; отца, мачеху, Хёнджина, себя, Сынмина, одногруппников; Хёнджина, себя; однногрупников, девочек отдельно, Сынмина, профессора Ли, Хан Джисона, Чанбина сонбэ и снова себя Чонин огляделся, призадумался и понял, осознал что-то совершенно новое. Тех идеальных людей, которыми он восхищался, тех, на кого хотел походить, тех, кто вдохновлял его – никогда не существовало. Он предпочитал не видеть их иными: слабыми, глупыми, трусливыми, жестокими, закрывал глаза, забывал, предпочитал не знать и у него получалось. Так благополучно забывалось плохое, когда хорошего, хорошего относительно, становилось больше, но близость, истинная близость, а не ее отражение, не возникала, ведь в глубине души он всегда помнил о том, какие они: могут предать, обидеть, навредить, задеть. И от человеческого в человеке он предпочитал отказываться. Так строг был ко всем, как и к себе самому, от того и вечно одинокий.

Превращение в любых животных и любые растения

В октябре шел дождь из золотых и оранжевых листьев. В эту пору особенно важно беречь ноги, шею и уши, держа их в тепле. На учебу Чонин шел со слегка опущенной головой, так удобнее было играть слепого, немого и даже глухого. Волосы он красить перестал, краска быстро смывалась, и волосы стали выглядеть уныло и блекло, да и корни отрастали так, что Чонин не поспевал их скрыть, поэтому принял решение вернуть свой цвет и вернуться к своей природе. Рыжие пряди волос сменились на огненно-рыжий шарф, волочащийся за ним хвостом. Таким он был ярким, что кто-то так и не удержался за него дернуть, и, словно удавка, собственный хвостик предал его, став орудием в чужих руках. Это был знакомый ему четверокурсник.

***

— Ну, что же Вы, — усмехнулся мистер Бан. — Подумаешь, пару тычков. Молодым парням свойственно махать кулаками. Тестостерон бьет в голову. А этот мальчик за одну травму получил столько, сколько не заработал бы и за всю жизнь. — Прокурор, — обратился к нему Чонин, остановившись у двери. — Вам тоже хорошо заплатили за моего отца? Мужчина рассмеялся, подняв вверх указательный палец. — Кабинет теперь повыше, оттуда открывается прекрасный вид на реку Хан. Я бы пригласил Вас к себе, да боюсь, повод вновь будет печальный. — Нам действительно лучше больше не встречаться, — ответил студент. — Хену это не понравится, — он сверкнул острым взглядом по мужчине, выйдя за дверь, и так и остался за ней, подслушивая разговор. — Надменный мальчишка, — сказал прокурор мистеру Хвану. — И что тебе только в нем нравится? — Он раскрепощенный, красивый и умный, — ответил за него Феликс. Хёнджин усмехнулся. — Все верно, вот только порядок не тот. Мистер Ли не стал спорить, хотя заставал их далеко не за чтением книг. — В твоем ли возрасте терпеть наглость из-за милого личика? — с неким презрением спросил мистер Бан. — Чего же ему не быть наглым? Только толстокожий может быть с Хван Хёнджином. Феликс усмехнулся, взглянув на начальника. Тот и не думал оправдываться. — Чем он его так? — спросил Хёнджин. — Головой о стену, — ответил прокурор, тяжело вздохнув. — Есть институты, — начал директор издалека. — Частные… элитные, — для пущей убедительности добавил мужчина. Хёнджин отмахнулся от него. — Отправь его в такое место, — тяжело высказал он, как будто самому были противны собственные мысли. — И он перетрахает каждого симпатичного юношу, что попадется ему на пути. А, не дай Бог, попробует что-то не то, так после этой дряни замучаешься его лечить. Чонин съежился, прикусив губы. — Вспомните себя. Будто вы в молодости не чудили. Этот мистер, — показал Чан пальцем на Хёнджина. — Облегчил мне жизнь тем, что рано уехал в Японию. — Да ладно? — изумился мистер Ли. — И в школьные годы доставлял проблемы наш маленький принц? Секретарь смотрел на Чонина с некоторой нервозностью, как на надоедливого ребенка смотрит взрослый, всеми силами пытающийся сдержать себя от ругани. — Когда расскажите об этом мистеру Хвану, — сказал Чонин. — Передайте, что ушел я довольный услышанным. Домой Хёнджин вернулся к ужину, трезвый, но с блестящими глазами и крепким ароматом сигарет, прикрывающим запах спиртного. — Так что? — спросил он, и, отодвинув соседний от Чонина стул, присел на стол. — Почему ударил? — В отца пошел, наверное. Это же у нас семейное, — ответил Чонин, продолжив есть. Хёнджин убрал его тарелку в сторону. — Понравилось? Легче хоть стало? Чонин поднял голову, взглянув на него. Ел он непривычно неряшливо, держа вилку всей ладонью, как ребенок, и измазал в пасте губы и щеки. — Других, значит, бить можно? — спросил он, дожевав остатки макарон. — Если обижают, — ответил мистер Хван, пожав плечами. Чонин задумчиво мотнул головой, облизнув губы юрким язычком. — Не такой уж ты принципиальный, каким казался. — Да ты что? — улыбнулся тот. — Я думал, ты пацифист. Говорил, что против мести, про ответственность мне рассказывал, честность, вежливость. А все на словах только… пока тебе удобно. — И что мне стоило сделать? Отчитать тебя? Наказать? — Оставить все, как есть. — ответил Чонин, вернув себе тарелку. — И смотреть, как разрушается твоя жизнь? — Это моя жизнь. Моя. — Значит, — вздохнул мистер Хван, задумчиво постучав пальцами по столу. — Не спасай тонущего. Так получается? — Я не тону! — возразил мальчик с набитым ртом. — Я ныряю. Изучаю глубины, — фыркнул он насмешливо. — Ты свои знаешь, мне тоже о своих хочется узнать. Во время ужина Хёнджин обсуждал с миссис Шин домашние растения, сказал, что пора удобрять цветы, а некоторые пересадить в новые горшки, подобрав подходящие размеры, особенно у молодых, отпустивших достаточно корней в своих первых крошечных кашпо, а после душа, стянув с Чонина одеяло, взял его сзади. Затем, после секса, нервно выкуривая сигарету, он включил кино. Только рядом с Чонином он смотрел его в третий раз, и Бог знал, который раз был этот на его личном счету. С большим усилием Чонин перевернулся на спину, взглянув на экран. Сюжет больше не шокировал его, как в первый раз. Девушка попадает в какую-то богом забытую деревушку, жители которой находятся в тесной общине и даже конструируют подобие парламента с правом вето. Стоит хоть одному сказать, что он не желает видеть эту юную попаданку в своем строю, и ей тут же будет велено убраться, но, на ее счастье или несчастье, все голосуют за то, чтобы она осталась. Натянув обратно пижамные штаны, Чонин поднял с тумбочки книжку, начав читать. Остановился он на такой строчке: «Назад вообще нет пути – ни к волку, ни к ребенку. В начале вещей ни невинности, ни простоты нет; все сотворенное, даже самое простое на вид, уже виновно, уже многообразно, оно брошено в грязный поток становления и никогда, никогда уже не сможет поплыть вспять. Путь к невинности, к несотворенному, к Богу ведет не назад, а вперед, не к волку, не к ребенку, а ко все большей вине, ко все более глубокому очеловечиванию». — Ты пытаешься стать человечнее, — сказал он так, словно читал вслух. — но того человека, человека «человека», о котором ты грезишь, сам ты не знаешь, и никогда не видел, так как ты можешь стремиться к тому, чего не знаешь? Как узнаешь, что достиг желаемого, если желаемое тебе не известно? — Чонин замолчал ненадолго и снова продолжил: — Я следил за тобой также, как и ты за мной, изучал также, как и ты. И вот, что я узнал: сам себя ты не знаешь. Ты хорошо изучил вопрос искусства, разобрался в бизнесе, узнал, как строить человеческие отношения, и, как и большинство из нас, людей «высшего общества», рано понял, как нужно себя вести. Так ты больше напоминаешь хамелеона, а не человека. К каждому ты найдешь свой подход, в каждую игру сыграешь ладно, примешь любую маску, а вот от тебя самого в тебе мало. Твоя беда, что ты такой хороший лжец. — Неплохая адаптация, — пресно ответил мистер Хван. Такие слова ему были не по нраву, он предпочитал их игнорировать и делал вид, будто вовсе ничего не слышал, продолжая смотреть свой фильм. А между тем, на экране на девушку, словно на собаку, надели ошейник. Лицо Хёнджина было спокойное, а глаза холодные. Чонин тоже больше не пугался этой сцены, он прекрасно помнил, что за ней последует. Мужчины начали домогаться до бедняжечки и насиловать её, а женщины и дети – глумиться над ней. Казалось, словно они, Хван Хёнджин и Ян Чонин, пара глубокого стажа, даже не глядящая друг на друга при разговорах, однако горящий жгучей болью таз уверил об обратном. Тогда Чонин вспомнил, что с их первой встречи прошло чуть больше полугода, и так близки они теперь благодаря откровенности и страсти. — Ты мне и таким нравишься, — заговорил он вновь с надменностью. Хёнджин все же обратил на него внимание. — Однако сомневаюсь, что тебя волнует именно это, — продолжил юноша. На мистера Хвана глядели глаза, которых прежде он никогда не видел, не стеклянные, а зеркальные глаза. — Ты, — сказал Чонин, захлопнув книгу. — Грейс, познавшая боль истинны, но все еще не та, что согласна на месть. Высокомерие – наш общий порок, а добродетель – наказание, и вот они мы… решающие, какими станем в следующее мгновенье. Хёнджин по прежнему молчал. — Когда я толкнул сонбэ, я не знал, что голова его разобьется, но, когда это произошло, я не испытал ни страха, ни стыда, лишь удивление. И когда он упал, потеряв сознание, я думал о хлопотах, которые он доставил мне тем, что встретился на моем пути, ведь планы на вечер у меня были совершенно другие. — Достаточно, Чонин, — процедил сквозь зубы мистер Хван. Своего недовольства он не скрывал. — Поверь, это никакая не месть. Впрочем, ты это и так знаешь. Раз духа на отца не хватило, что уж до глупого сонбэ… это-то было бы по-настоящему жалко, и уж точно расстроило бы меня. — Я рад, что ты прислушиваешься к моим словам, — сказал Хёнджин, остановив фильм на самом интересном моменте. Вот-вот должно было воссиять пламя. — Только трактуешь ты их совершенно иначе. Положив книгу на место, Чонин улегся в постели, отвернувшись к нему спиной. — Я вовсе не лис, — сказал он Хёнджину. — И ты, вряд ли, маленький принц. Скоро ты станешь королем, разумным, отдающим лишь те приказы, которые подчинённые в силах исполнить, а я… ты полюбил во мне вовсе не светлый и чистый образ, каким я никогда не обладал. На самом деле, тебя зацепило колебание, происходящее во мне. Как круги на воде… мало тебе было наблюдать, ты вторгся в мою жизнь. Может быть, ты представлял, как взращиваешь из меня настоящего мужчину, достойного члена общества, приносящего в этот мир свет и тепло. — Чонин-а, — позвал его мужчина, погладив по плечу. — Не поддавайся эскапизму. Твое мнение меняется с каждой прочитанной книгой. Боюсь, так ты совершишь больше ошибок. Чонин покачал головой. — Так было раньше. Я заглушал голос разума… — прикрыв глаза, он глубоко вдохнул, вспоминая о прошлом. — Только представь себе, как сильно я старался… умолял о любви… старался, старался, старался! В этих бесконечных стараниях понять этот мир, стать принятым, удобным, любимым – я не получил ни одного внятного ответа. Ни одного. Если мир так многогранен и сложен, пусть принимает меня таким, какой я есть. Отныне я не стану никому доказывать свою значимость.