Превращение

«Раскаяние — самая бесполезная вещь на свете. Вернуть ничего нельзя. Ничего нельзя исправить. Иначе все мы были бы святыми. Жизнь не имела в виду сделать нас совершенными. Тому, кто совершенен, место в музее»

Эрих Мария Ремарк, Триумфальная арка

Ото сна пробудился, как с похмелья, скорчился на кровати, пытаясь привести себя в чувства, и первым делом потянулся к телефону. Четыре часа. Рассвет еще не наступил. Хёнджин спал. Живот скрутило, Чонин рванул в ванную, с трудом донеся себя до унитаза. Из него издался такой звук, словно он банка газировки. Что-то щелкнуло, вышли газы, а следом сперма вперемешку с поносом. Боль была такой острой, что закружилась голова, а ноги задрожали от судороги, и он схватился за стену, согнувшись пополам, точно его настигла смерть. Вот-вот вырвет, он упадет в обморок, а его таким и найдут, таким и запомнят, задом к верху, в собственном дерьме, в рвоте, со стекающей по ляжкам сперме Хёнджина, источающим зловония, отвратительного мальчишку, дающего в зад, садомита! О, Боже! Неужели так он и закончит? Неужели все его попытки стать человеком духовным и интеллектуальным кончатся на унитазе? Его одарят презрением и насмешками, а вспоминать будут, как легкомысленного мальчонку? Хёнджин найдет его первым, будет шокирован, отвращен и в миг позабудет обо всех теплых чувствах! Таким отвратительным будет это мертвое тело, что Хёнджина и самого вырвет от его вида, и он отречется от него, как от грязи, как от какой-то букашки, скажет другим позаботиться об этом теле, а после, вспоминая этот неприятный инцидент, станет слегка содрогаться и кривить рот, пытаясь как можно быстрее забыть о нем. Но что-то спасло Чонина от этой участи. Чудо. Закончив испражняться, он вымыл себя до чиста, умылся, почистил зубы и лег в кровать, благоухая, словно цветок, первый майский день или легкий ветерок после знойной жары. И это был не просто запах шампуня, мыла, геля для душа, пенки, зубной пасты или ополаскивателя, это был запах его, его собственный, приятный запах, что источает здоровый человек. Тогда все иные запахи стали ему противны. Пришлось проявить дюжинное усилие, чтобы продолжить лежать с Хёнджином, от которого нет-нет да попахивало спиртным, а, когда тот проснулся, Чонин с раздражением отказал ему в поцелуи. Как назло, днем была физкультура. Чонин решил ее прогулять, не силясь зайти в раздевалку. Даже от одной мысли о неприятном запахе его воротило. К вечеру он вспомнил, что за день не выкурил ни одной сигареты, и похвалил себя за это, возгордившись. Хёнджина он предупредил, что больше не курит, и от него, пусть и не требует того же, но, как минимум, требует уважать его, не курить при нем и не касаться его, пока не станет чист. Мистера Хвана это рассмешило, он сказал, что Чонин ведет себя, как залетевшая девица, и без стеснения добавил за ужином, что оно и не удивительно, ведь в последнее время они трахались так отчаянно, словно, действительно, пытались зачать дитя; смаковал во рту мясной сок и не удержался, чтобы не уколоть, что именно Чонин был тем, кто настаивал, чтобы Хёнджин кончал в него, а, значит, теперь он должен взять на себя ответственность за их не рожденное дитя. Чонин с тревогой схватился за живот, словно это не было простой игрой слов и неприятной шуткой, словно в нем действительно что-то отмерло, так и не родившись, напугался и так и не отужинал. Приняв душ и почистив зубы, как Чонин и просил, хотя, впрочем, так он делал каждое утро и каждый вечер, Хёнджин, наконец, настиг его своими длинными руками, начав нежно ласкать его сквозь одежду. — Хочешь мальчика или девочку? — нашептывал он на ухо, отчего-то сильно возбудившись. Чонин перепугался. Его бросило в жар, внизу живота что-то содрогнулось, глаза намокли. Впервые он стал просить не трогать его, не в презервативе, не без него, просто не касаться, всего один вечер, уверял, что болен, но Хёнджин принял это за игру, ведь тот не ужинал, а так он делал всегда демонстративно, показывая, что хочет его, желудок пуст, а сам он достаточно для этого дела чист. — Только представь, как прекрасны будут наши дети, — мечтательно шептал мужчина, целуя его нежнее прежнего. — Я хочу, чтобы дочь была похожа на тебя, с таким же носиком и глазками, — и он поцеловал их, улыбнувшись. — Хотя я едва ли выдерживаю твоей красоты, что же со мной станет, если увижу твою маленькую копию, называющую меня отцом? Юный папа зарумянился, как хлеб в печи, из глаз его потекли слезы. Хёнджин принял их с благодарностью, какой благодарят жену за ребенка, но Чонин вовсе не был женщиной. Он знал это. Как он мог не знать этого? Однако рассудок точно покинул его, ведь разделся он по собственной воле и, ни разу больше не подумав сопротивляться, стал его целовать, искренне, всем сердцем желая принять Хёнджина как своего мужа. Дальше дело было за малым: отдаваться – этому он был приучен хорошо. Казалось, что эти пошлые разговоры скоро прекратятся, но им все не было конца. Хёнджин настаивал, что такие мысли не случайны, и они с Чонином связаны, ведь не каждому мужчине хочется детей от женщины, а ему хочется детей от Чонина. Говорил он, и о его всеобъемлющем беспокойстве, и о его детских травмах, и о том, как плохо это на нем отражается, а главное, что Чонин потерялся и ему нужен смысл жизни. И, когда разговор поднялся в очередной раз, да и в присутствии миссис Шин, Чонин не выдержал. — Как ты не понимаешь, как отвратительны твои слова? — взвопил он, как раненный зверь. — Думаешь, от того, что трахаешь меня в зад, у нас родятся дети? Женщина выронила из рук поднос с закусками, став судорожно убираться. Хёнджин недовольно постучал костяшками по столу, призвав внимания, и она убежала прочь, собрав лишь треть уроненного. Чонин зажмурился, глубоко вдохнув. Сам накликал на себя беду и теперь готовился обороняться, если уж можно обороняться от потопа, но Хёнджин не сказал ни слова, ни единого замечания. Ушел. В спальню. Чонин еще долго стоял у ее двери, ручка казалась раскаленной, до того было страшно. Он думал было, как ляжет в кровать, даже не взглянув на него, чтобы Хёнджину подавно было, следующая мысль была: по крайней мере, извиниться за крик в присутствии постороннего человека, а за ней: что он и вовсе был не прав. Да, обида пробирала его до дрожи, но… слова Хёнджина звучали вполне искренне. И тогда он потянул ручку, желая примирения, но не смог отпереть дверь. Показалось, что это от дрожи в руках, но и вновь попытавшись, дверь не открылась. Хёнджин запер ее. Выгнал? Он выгнал его из собственной спальни. Из их спальни! — Мальчик мой, — раздался тихий голос горничной. Она стояла в конце коридора у приоткрытой двери, призывая к себе. Мистер Хван велел ей постелить кровать в гостевой. Чонин поник, присев на банкерку. — Знаю, возраст у тебя такой, — чуть ли не шептала она, возясь с бельем. — Но ты уж постарайся быть к нему помягче. Он ведь так тебя любит. — Откуда Вам знать? — пробубнил парень, покосившись на нее. — Знаю, — добродушно улыбнулась женщина. — Мистера Хвана я знаю с тех пор, когда по возрасту его было звать просто по имени, — вдруг она решила рассказать чуть больше, чтобы приободрить его. — Когда он еще мать за юбку дергал. — И много у него таких было? С «таким возрастом»? Горничная тяжело вздохнула, взглянув на него. — Мне он ничего не рассказывает, — попытался оправдаться Чонин. — Значит, бережет, — как-то невнятно ответила она. — Оно и видно. К твоему приходу господин уволил двух горничных, молодых. И ту девчушку, ту, с первого этажа, что у стойки сидела. А ведь, действительно, Чонин ее больше не видел. Конечно же, ему стало стыдно, моментально, но он и не думал приползать к Хёнджину с извинениями. Если они равные партнеры, должны решать конфликты и недопонимания на равных и без всяких унижений, а это выставление за дверь – прилюдное унижение, значит, и Хёнджину есть за что перед ним извиняться. Следующим днем у Чонина были утренние пары и замечательный повод встретиться с Хёнджином за завтраком. Он встал пораньше, чтобы не терять ни минуты, и прильнул к двери их спальни. Та отварилась с такой легкостью, что у Чонина задребезжало в желудке от радости. Он, якобы пришел за вещами, но был уверен, стоит им пересечься взглядами, Хёнджин тут же оттает; аккуратно зашел в комнату и оглянулся. Спальня оказалась пуста, а из ванной не доносилось звуков, тогда он выпрямился в плечах, проследовав в гардеробную, но и там – ничего. Ничего не оставалось, побежал по лестнице, чтобы застать его, если не за столом, то хотя бы в дверях. Лишь бы поговорить и не тянуть до вечера. Срочно! И, каково же было его разочарование, услышать, что сегодня мистер Хван уехал на работу пораньше. Всего одного человека нет, а дом уже кажется невыносимо пустым, и никакой, даже самый манящий запах еды, даже теплые солнечные лучи – ничего его так не согревает, как присутствие Хёнджина. Без него холодно. Ушел. Опять. И теперь, действительно, обидно, действительно, страшно – потерять его. А как же их разговоры? А как же взрослый подход? Неужели все эти принципы испаряются так легко? Что-то уверяло его, что он должен извиниться первым, позвонить в течение дня или хотя бы написать, и он пытался, но ничего путного из этого не выходило. А к четвертой паре, когда все мысли стали о Хёнджине, чувства изменились, и Чонин стал злиться. Хёнджин виноват не меньше него, нет, намного больше! Он донимал его целую неделю разговорами о детях, да так, словно Чонин по одному щелчку его пальцев забеременел бы. Уж больно вульгарны были его выражения, тем более при миссис Шин, тут бы любой бы вскипел и обиделся, так чем Чонин хуже? Его тоже, между прочем, обижать нельзя. К ужину Хёнджин не пришел. Чонин ждал достаточно и с обидой отправился в свою новую спальню, перетащив туда пару необходимых вещей, но спать не лег, стал ждать. В коридоре послышался тихий звук твердых шагов. Хёнджин пришел, но и не подумал заходить к нему, и приоткрытая дверь в гостевой спальне стала вызывать стыд. Чонин хлопнул ею, нарочно заперев. И, когда и следующим утром они не встретились, началась холодная война. То, что можно было разрешить еще день назад, теперь стало вопросом чести. Чонин решил мстить, гадко, жалко и по-детски – игнором, но не успела эта мысль закрепиться в голове, как они встретились перед лестницей. Целых три дня без него. Не достаточно ли этого наказания? «Уходи, давай же!» — вертелось в голове. Непонятно, кому он приказывал: себе или мистеру Хвану, однако оба застыли, впираясь друг в друга взглядами. Хёнджин выглядел как всегда хорошо, и это раздражало. Разумеется, он должен был страдать и мучиться от стыда. Гордыня Чонина приподняла его подбородок и выпрямила спину, и он опрокинул взгляд полный недовольства, толкнув его плечом. Их наручные часы соприкоснулись, издав громкий лязг, от чего в груди больно защемило, но Чонин не стал оборачиваться, ведь Хёнджин его не звал.

***

Встретив Джисона сонбэ, нервно топчущегося перед кафедрой журналистики, Чонин зачем-то остановился, а потом и вовсе сказал: — Если будешь походить на него, он тебя все равно не признает. Пока будешь стремиться стать таким, как он, копировать его, для него ты так и останешься каким-то мальчишкой. — Да что ты знаешь? — нахмурился Хан. — Не мне тебя судить, — покачал головой Ян. — Просто совет, удиви его, тогда заметишь сам, как он начнет смотреть на тебя совершенно другими глазами. Уже к вечеру Чонин сам не понимал, зачем это сделал. Его просто разрывало изнутри какими-то странными чувствами, и они накапливались слишком долго, ведь даже с началом декабря холодная война между ним и Хёнджином не прекратилась. Он едва ли держал себя в руках, чтобы не напасть на него и не начать биться по-настоящему, до крови, может даже на ножах. Так он обезумел. Каждую ночь ему снилось, как они вступают в полемику, отпуская ядовитые стрелы слов. Снилось, как Хёнджин выставляет его за дверь квартиры, как выставил из спальни, снилось, как он сам сбегает, не попрощавшись. И все стало в тысячу раз хуже, когда однажды Джисон сонбэ решил подозвать его к себе после пар, вручив приглашение на свадьбу Со Чанбина. Видимо, тот просил его передать письмо, потому что он не ответил на то, что было отправлено в его дом. С матерью он не связывался с той ночи, когда Хёнджин забрал его, так что ни о каких пригласительных или других письмах он не знал. — Не помню, чтобы сонбэ с кем-то встречался, — сорвалось с губ Яна. На улице было уже холодно. Он забрал письмо, спрятав руки в карманы пальто. — Разве это так необходимо для фиктивного брака? — холодно ответил Хан, закурив. — Тебе ли не знать. Слышал, ты с кем-то встречаешься, — он усмехнулся, выдохнув длинную струю дыма. — Это мужчина? Чонин гулко сглотнул. Запах сигарет, который он так давно не ощущал, или, быть может, эти слова – от чего-то ему стало дурно. — «Не мне тебя судить» — повторил сонбэ. — А я тебя сужу. Даже не думай, что мы одинаковые. Ты женишься, как и другие. Обманешь какую-то несчастную девушку, которая мечтала бы стать счастливой, и заведешь с ней детей, скрывая от нее свои грехи. — Я не стану так поступать, — покачал головой Чонин, и в это мгновение он, действительно, был тверд в этом решении, собираясь уходить, но голос Джисона остановил его. — Все так говорят, — сказал он. — А потом прикрывают подобных себе, — видно было, он хотел что-то сказать, но все никак не решался. — А ты знал… когда писал статью о нем… знал про его семью? В груди кольнуло, зловещей волной отдавшись по телу. — Мистер Хван, — прошептал Хан. — Он женат. Чонин замер, губы его приоткрылись, выпустив воздух из легких, а глаза застыли, как у мертвеца, не отражая света. Он словно исчез. — Так странно, что об этом нет никаких новостей, — продолжил Джисон, но Чонин уже ничего не слышал. — Я ведь все перерыл, ты же меня знаешь. Наверное, подкупил журналистов, это не сложно, а вот японские СМИ оказались куда проворнее. И знаешь, что мне сказал профессор? — фыркнул парень. — Что я слишком любопытный и лезу туда, куда не просят. Я понял все сразу. Они одного поля ягоды. — Наверное, ты что-то напутал, — сказал Чонин, не дослушивая. Развернувшись, он вытащил телефон, набрав номер, но так и не смог позвонить. Телефонного разговора было недостаточно. Он должен был встретиться с ним лично, взять его за руку, взглянуть в глаза и почувствовать запах. Тогда, чтобы Хёнджин не сказал, как бы не отреагировал, Чонин точно отличит правду от лжи – так он думал, но дома его не оказалось, он не пришел ни вечером, ни утром, и только от миссис Шин Чонин узнал, что тот улетел в Японию. В физике есть понятие «резильянс» (resilience) — способность предмета выдерживать механическое воздействие, не ломаясь и не меняя структуры. Его стали использовать и в социальных науках, обозначая этим способность человека к позитивной адаптации в сложных обстоятельствах, возможности переживать стрессовые события и при этом восстанавливаться. Ничего эфемерного там, внутри, нет, все это живое, пахнущее и дышащее, двигающееся и что-то там чинящее. Тело хочет жить, оно живет каждый день, каждую секунду, и во сне, и на автомате, даже когда в мыслях жить не хочется, организм борется за эту несчастную жизнь, тело и есть жизнь, и есть смысл.