Превращение

Кто-то хлопнул дверью, приглушив шум, доносящийся из соседних комнат. Чонин лежал на полу, раскинув в стороны ноги и руки, и изредка подносил левую кисть к лицу, чтобы сделать затяжку, наблюдая, как толстые клубы дыма истончаются, не долетая до потолка. Вибрация музыки отдавалась ему в тело, а следом за ней чьи-то тяжелые шаги с высоким бренчащим звуком металла, и массивные берцы остановились у его лица. — Бросал же, — сказал Сынмин, наклонившись над ним. — Брошу, обязательно, — ответил Чонин, пьяно улыбнувшись. Один немецкий писатель однажды сказал: «в основном, свободу человек проявляет только в выборе зависимости», и был он чертовски прав. — Вставай, не лежи на полу. Кто-то может сделать фото, — тряс его за плечи друг. — И что будет? Выйдут новости? «Наследник корпорации Пэк обыкновенный человек, выпивающий на вечеринках» - вот это разочарование, — усмехнулся Ян. Сынмин его веселья не поддержал и, взяв его под руки, уложил на кровать. Она пахла сыростью, слегка духами и пропитала чей-то запах, не отвращающий, но неприятный, чужой. Ни одна кровать не могла пахнуть хорошо, если не пахла Хёнджином, и Чонин стыдился себя, но стоило Хёнджину улететь за границу, первым делом он припал к его подушке, запретив миссис Шин менять белье. — Слышал про теорию запахов? — спросил он, передав Сынмину бычок. — Говорят, нас привлекает запах человека отличимый от нашего собственного. А нужно это для размножения, якобы, чтобы набор генов у детей был разнообразным, и тогда они будут рождаться здоровыми. — Как тогда мужчину может привлекать запах другого мужчины? —покачал головой Ким, пытаясь найти, куда бы выбросить окурок, и так ничего не найдя, потушил его в салфетку, сложив ее пополам. — Думаешь? Оставив салфетку на тумбе, Сынмин наклонился над ним, прижавшись носом к шее, обнюхивая кожу, одежду и волосы. Чонин напрягся, стиснув в ладони плед. — Ты хорошо пахнешь, — сказал Ким, отодвинувшись. — Мне нравится, — лицо его было едва различимо в темноте, но круглые глаза поблескивали в игре света. — Хочешь почувствовать мой запах? — спросил он. Чонин не ответил, тогда, недолго подумав, Сынмин вновь наклонился к нему. Чонин прикрыл глаза, глубоко вдохнув. От Сынмина пахло дезодорантом и уже проветрившимися одеколоном, довольно простым мужским ароматом, возможно, это была подделка Версаче «Eros». Чонин вдохнул вновь, почувствовав шлейф дерева и чего-то цитрусового, шалфея, ванили, и вдруг что-то коснулось его губ, мягко и с дрожью. Чонин распахнул глаза, удивленно глядя, как Сынмин целует его. Тот перестал вести губами, и движения его сменились на игриво покусывающие, стал обхватывать его нижнюю губу между своих, водить языком, затем повторил тоже самое с верхней, и снова невинно чмокнул. — У тебя губы горькие, — смущенно прошептал он, облизнув свои, и выпрямился, сев рядом. Они еще какое-то время сидели молча. Рядом с домом время от времени проезжали машины, наполняя комнату светом, и в такие мгновения Сынмин все поглядывал на него, но не решался заговорить. Чонину вдруг вспомнился их первый поцелуй с Хёнджином. Каким он был, не помнилось, потому что внутри все сгорало, а сейчас он точно и даже трезво мог оценить то, как поцеловал его Сынмин, от него не возникло никаких ощущений, кроме телесных. Поцелуй этот был не противный, а даже приятный, но не более того, ради него не хотелось умереть или идти на подвиг, от него не туманился рассудок, не сжимались все внутренние органы, не горело сердце. Чонин не воспылал, и за неимением иного опыта, не мог определить, зачем нужны поцелуи без страсти или любви. — Прости, — приподнявшись, сказал Чонин. — У меня есть любимый человек. — Но… разве вы не расстались? — неуверенно спросил Ким. — В последнее время ты так приуныл, совсем печальный стал и на парах больше не отвечаешь. Боже, — взволнованно прикусил он губы. — Прости меня, я думал… извини, я бы не стал… — Все в порядке, — коротко улыбнулся Ян, коснувшись его ладони. — Ты почти прав, — тяжело вздохнул он, тут же убрав руку, ведь он не настолько коварен, чтобы дольше держать за руку того, кто хочет его целовать. — Мы не разговаривали больше месяца, а потом он улетел без предупреждения и с тех пор ни разу со мной не связался. Наверное, — усмехнулся парень, прижав колени к груди. — Он слишком благороден, чтобы самому меня бросать. — И в чем же здесь благородство? — нахмурился Сынмин. «Он женат» — Чонин не смог этого сказать и только глядел на друга с тревогой. — Теперь ты станешь избегать меня? — спросил он. Сынмин покачал головой. — Вот и славно, — улыбнулся Чонин. К утру он протрезвел, собираясь уходить, одногруппники стали уговаривать его остаться, хотя большая их часть уже разбрелась по домам, а другие попрятались по комнатам, кто на диване отсыпался, кто на кровати, даже ванную заняли. Докен и Бора жаловались, что Чонин проводит с ними мало времени, а на каникулах и вовсе не станет приходить на встречи, как было летом. Чонин уверил их, что на сессии они обязательно встретятся , поэтому беспокоиться незачем, и не без помощи Сынмина, вылез из дома, на ходу накинув на себя куртку. Ким пошел следом, окликнув его. Солнце еще не вышло, горели фонари, на улице стоял не морозный, но все же зимний холод, изо рта шел пар, а Сынмин в одной толстовке вышел. — Подожду с тобой такси… или водителя, — сказал он, спрятав руки в карманы. — Не нужно, — покачал головой Чонин. — Я пешком. Прогуляться хочу. — Тогда я с тобой, проведу тебя, только подожди, куртку возьму. — Не нужно, Сынмин, — улыбнулся Чонин. — Я сам. Иди в дом, холодно. Сынмин хотел подумать еще, но Бора вышла к ним, подзывая его вернуться, ругаясь, что так он скоро заболеет, и пока они говорили, Чонин ушел, помахав Боре на прощание. Шел он не домой, а в церковь, дорога была не дальняя, меньше часа пешком, для прогулки в самый раз. Снег в этому году уж совсем идти не хотел, и город от этого выглядел больно печально и пустынно. Если бы под ногами был снег, Чонин думал бы о том, как тот хрустит или блестит, а не о Хёнджине. Где он там? Что делает? Правда ли женат? И, неужели, совсем-совсем по нему не скучает? Неужели, всё так закончится? Ведь не звонил Чонин не из вредности, а от страха. Как бы он мог позвонить, как не бывало, и, позабыв о том, что ему рассказал Хан Джисон, начать с ним мириться? Хёнджину, разумеется, беспокоиться было не о чем, ему точно миссис и мистер Шин все докладывали, да и Чонин ничего не скрывал, даже из дома не решился уйти, все ждал какого-то чуда. Конечно, в теории все просто, позвони, да задай вопрос. «Ты женат?». Да-да. Нет-нет. И разбежались. Но только последнего никак не хочется. И плакать ведь не хочется, и истерить. Но как же иначе? С чувствами не совладать в момент. Он снова пьет успокоительное, пытаясь мыслить трезво. А с приближением к храму, в голову лезут мысли темные, о змеях и яблоках, и первородном грехе, а небо рассветает над церковными куполами, и холод под дымкой тумана ощущается острее, как электризованный. Перед входом раздают освященные конфеты. Чонин прячет одну в карман, думая, что и сотня таких не спасет его грешную душу, и, сняв капюшон, змейкой проскальзывает в храм. — Исповедую Тебе Господу Богу моему и Творцу, во Святой Троице Единому, славимому и поклоняемому Отцу, и Сыну, и Святому Духу… — читает священник, прихожане повторяют за ним. Недельный круг богослужения начинается вечером воскресенья и заканчивается торжественной литургией утром следующим воскресеньем. В этот день городские храмы переполнены прихожанами, ведь каждый желает присутствовать на главном таинстве – Евхаристии. Под видом хлеба и вина прихожане вкушают Тело и Кровь Христовы. — В каком ты виде? — шипит мачеха, хватая его за рукав. — Боже! Как от тебя несет, — она осматривается, надеясь не заметить знакомые лица из тех знакомых лиц, которые могли бы создать для них проблем, и тянет его к скамье, заставляя сесть. — Доброе утро, мама, — улыбается Чонин, и женщина заметно тушуется, но вновь шикает. — Сиди тихо! Как только пасынок признался ей в связи с мужчиной, она решительно настроилась его отговаривать, но оказалось, что в этом вовсе не было нужды. — Я уже представлял, как все будет, — рассказал ей Чонин. Ёнхва повела его в церковь, дабы очистить разум и успокоить дух, да примириться, однако это усугубило его состояние. Чонин вспомнил о том, о чем невольно позабыл в суете будничных дней: о греховности сладострастия, о запретности связи двух мужчин. Так притягателен был этот мужчина, что сумел вскружить его невинную душу, втянуть в грех. На мгновение он даже возненавидел Хёнджина за легкомысленность и беспечные поступки, но лишь на мгновение. В храм Божий ведь приходят не затем, чтобы винить других, а искупают собственные грехи, но исповедаться ему так и не удалось. Как-то раз по наивности он признался одному пастору, что не любит мать с отцом и в глубине души даже ненавидит их и презирает за низменность, тогда пастор взглянул на него через решетчатую колодку в узоре четырехлистного цветка, пахла она кедром и пропитала запах ладана с примесью других благовоний. Он пытался разглядеть его, а после монотонным старческим голосом велел произнести десять раз «Отче наш» и пятнадцать – «Аве Мария». И это сработало и работало до тех пор, пока однажды отец, вломившись в его комнату, не оторвал его от молитвы, повалил на кровать и выстегнул ремнем, узнав, как Чонин отзывался о нем. Вера его надломилась, а устои пошатнулись. Изливая горючие слезы на подушку, мальчишкой, он пообещал себе, что больше никогда и никому не доверится. Потеряв Бога, воняющего ладаном, он приобрел нового, ароматного, как грех, дурман, сладострастие, веющего печалью и заветной болью, вонзающим в него нож, как подобает Богу, с укором и высокомерием, поучением и добродетелью. У этого нового Бога есть лик, человечность, телесность и слабость, его можно корить и жалить, над ним можно надругаться, измываться и мучать, его можно бояться и самому бить, терзать и тянуть в грех, и призывать к ответу все тени, что кроятся в кровавом сердце между ребер. Говорят: «трясет, как грешника в церкви», но вот он, грешник, темный, как ночь, вокруг, без спорно, такие же грешники, как он, ни одной чистой души, разве что такие, как его мачеха, мнимые праведники, желающие верить в Бога в тот момент, и призывающее к нему в тот момент, когда их критика расщепляется под напором бессилия, и молят они: «Боже, спаси!», даже не представляя, как хладнокровен и жесток их Бог, как хладнокровен, жесток и непоколебим тот, кто не совершал греха, а значит, не способен понять его участи и тяжести. Будь это Бог или человек, навряд ли он когда-то ощущал жарящей бесовской руки на плече, представлял, как его преследует злой дух, а ночью видел сны, в которых его истязают в аду. Но такой ад, признаться, уже к отрочеству потерял свои силы, когда страшнее стал ад на земле, тот, что крылся за соседней дверью, улыбками и добрыми словами. Его можно было касаться и входить в него, но стоило пустить его в свое сердце, как пути обратно не стало.

Рождество

Как бы не уговаривала мачеха, Чонин домой не вернулся, но дал обещание, что Рождество они проведут вмести, хоть в сердцах и ждал Хёнджина, при лишнем шорохе сбегая на первый этаж, и в один из таких разов наткнулся на миссис Шин, украшающую елку в гостиной. — Хёнджин-и хен? — спросил он неверующе. Она улыбнулась, подозвав его к себе, чтобы тот помог с украшениями. Спустившись, он заметил, как высока елка, она почти достигала потолка, а пол был усыпан коробками с украшениями, все они были новые. Горничная распечатывала коробки, а на долю Чонина пришелся выбор их расстановки. Когда все коробки и маленькие футлярчики стали открыты, Чонин рассмеялся. Даже к простым украшениям Хёнджин подошел со строгостью, все они были красные или белые. Белые светильники и фигурки оленей Чонин поместил на камин, украсив их еловыми веточками, красными лентами и носочками. Огоньки они повесили вместе с миссис Шин на стену и у окон. Для этого им понадобилась стремянка, и они даже начали спорить, кто на нее залезет. Чонин беспокоился за женщину в возрасте, а она на это ответила, что, если с ним что-то случится в отсутствие мистера Хвана, ей несдобровать. Хоть Чонин ей и не поверил, на сердце его полегчало. И, наконец, стали они украшать елку. Белые огни освещали алые шары, большие и маленькие. Под стать украсили и столовую с прихожей, расставив повсюду веточки омелы и декоративные свечи. С тех пор, как Хёнджин улетел в Японию, миссис Шин оставалась и на ночь, и так привязалась к ежедневным делам Чонина, с раннего просыпания до отбоя в десять вечера, что и в этот день уходить никак не хотела, боясь оставлять его одного, но Чонин настоял, что в праздник она должна быть дома с семьей, и, к счастью, Хёнджин был того же мнения. — Завтрак, обед и ужин, я все приготовила, нужно будет только разогреть. Не забудь покушать, — взволнована говорила она. — Ой, батюшки! — вспомнилось ей в прихожей. — Я ведь совсем забыла сделать фото для мистера Хвана. — Не нужно! — остановил ее Чонин. — Я сам. Лицо ее тут же просияло от услышанного, и довольно закивав, она выбежала за дверь, но Чонин не торопился выполнить обещанного, оттягивая это дело, а после душа и вовсе как будто позабыв. Он все вертелся, нещадно кувыркаясь и переворачиваясь на несчастной постели, от которой с каждым днем все меньше и меньше пахло Хёнджином, а на груди игрались цепочки с крестиками, дергались и вертелись под стать ему, намотавшись вокруг шеи и став его душить. Тогда он вскочил из постели и направился на первый этаж. Огоньки переливались холодным белым светом, отражаясь через зеркала и окна, глянцевые шары, люстру, картинные рамы и декоративный свет огня в электронном камине. Чонин сделал фото пренебрежительно, без света и фокуса, а отправив его, заметил, что и сам отражался в окне, его шелковая пижама поблескивала, отдавая красной тенью на лицо, а бриллианты на шее, словно сами изливались светом. Казалось, что звонок последует моментально, точно бы тот ждал, но ждал только Чонин, и когда у иконки с фотографией появилось две галочки, а ответ так и не поступил, он без раздумий позвонил сам. Сердце забилось чаще, а руки задрожали, пришлось держать телефон обеими, чтобы тот не соскользнул. — Хен! — обиженно вскрикнул Чонин, когда гудки прекратились. — Здравствуй, лисенок, — отозвался мягкий голос. — Как твои дела? Чонин зажмурился, глубоко вдохнув. — Как могут быть мои дела без тебя? Мне плохо, а ты меня мучаешь. Сколько можно, хен? Неужели я все это заслужил? — по щекам заструились слезы, и он шмыгнул носом, прикусив губы. — Ты меня, вообще, любишь? — Милый, — обеспокоенно позвал Хёнджин, и чуть тише произнес: — конечно, люблю. — Почему говоришь так тихо? С кем ты там? Включи камеру! — Я работаю, Чонин. — Не придуривайся, хен. Какая работа в час ночи? Ты же сказал, что будешь действовать открыто! Сказал, что хочешь быть со мной! Ты что-то от меня скрываешь? Хёнджин молчал, пока Чонин с трудом восстанавливал дыхание. — Уж посмотри на меня, — попросил он, наконец. Вытерев щеки, Чонин взглянул на экран. Хёнджин сидел в кресле, на фоне ночной пейзаж, ворот рубашки расстегнут на одну пуговицу, на столе какие-то бумаги, на запястье их с Чонином часы, волосы отрасли, а взгляд… взгляд обеспокоенный и нежный, и на губах мягкая улыбка. — Покажи кто там с тобой, — буркнул Чонин, вытерев нос. Хёнджин прикусил губы, оглянувшись. — Боюсь, это может быть неприлично, милый. — Хен… — нахмурился Чонин. — Ты обманщик, хен. Чего же ты меня скрываешь? Разве я какой-то твой любовник? Ты меня не любишь? — Люблю, тебя одного, и никого более. Почему ты так волнуешься? — спросил он, и сказав что-то на японском, перевернул камеру. Перед Чонином открылся вид на стол, а за ним сидящие, одна молодая женщина и четверо мужчин, трое молодых и один в возрасте. Все они одеты деловито, а женщина со вкусом, и лицо ее очень красивое, от чего он взволновался пуще прежнего. — Здравствуйте, — прошептал Чонин, смущенно поклонившись. — Они тебя не видят, — усмехнулся Хёнджин. — Могу я теперь перевернуть камеру обратно? Чонин кивнул, заметив, что женщина едва ли сдерживала смех, смотря чуть выше камеры, значит, смотрела на Хёнджина. Они начали говорить на японском и Хёнджин перевернул камеру обратно. Послышался шум, кажется, они встали из-за стола, и, когда шум стих, Хёнджин положил телефон на стол, вертикально, чтобы его было хорошо видно, и оперся щекой о руку, принявшись внимательно его рассматривать. Чонин отвел взгляд, глаза его все еще были мокрые, поблескивая отсветом огней, щеки порозовели, а губы надулись. Выглядел он как зайчик, провалившийся в реку в оттепель. — Чего ты людей мучаешь в канун Рождества? — спросил он тихо, шмыгнув носом. — Ты же знаешь, какой из меня плохой начальник, — улыбнулся хен. — Они так и норовили тебе пожаловаться, чтобы ты отчитал меня как следует. Кажется, я вовремя успел выгнать их из кабинета. — Хен… — Тебе не о чем волноваться. Я расскажу тебе все позже, настолько детально, насколько потребуешь. — Обо всем? — недоверчиво спросил Чонин. — Обо всем, — согласился Хёнджин. Зависло молчание, и было оно не гнетущее и не тяжелое, а теплое, как огоньки, и бескрайнее, как звездное небо, утешительное и лечебное. Чонин и не подозревал, как он был глуп, и, что хуже всего, слеп, пытаясь отдать бремя правления разуму, а не сердцу, утешая себя лишь низменными желаниями. Никакая страсть не может сравниться с душащей болью любви, никакой секс не заменит любящие глаза. И, когда Хёнджин смотрит на него такими глазами, он чувствует его тепло даже через холодный экран телефона. — Ты, правда, меня любишь? — тихо спросил Чонин, взглянув на него из-под опущенных ресниц. — Разве ты этого не знал? Я же всегда тебе это показываю, только по-своему. Для тебя так важны слова? — Важны. — Чонин-а, я люблю тебя, — прошептал Хёнджин, а он снова ударился в слезы. — Даже когда горько плачешь, не издаешь ни звука, разве так можно? У меня за тебя сердце болит, а я такой никудышный, делаю только хуже, когда пытаюсь тебе помочь. Парень покачал головой, приподняв ее, и глубоко вдохнул. Кое-что он все же понял: ни мыслям, ни чувствам, ничему иному, разумному и свойственному человеку не было конца. — Я люблю тебя, хен, по-настоящему, так, что даже будь ты женат, не смог бы от тебя отказаться, — шептал Чонин, плача. — Пожалуйста, хен, не поступай со мной подло. Я не смогу этого пережить. Хёнджин напрягся, нахмурившись. — Как долго ты мне не доверял? — спросил он. — Я видел это по твоим глазам, ты не доверял мне намного дольше, чем мне понадобилось времени, чтобы влюбиться в тебя и решить подарить свое сердце. Не в угоду чужим представлениям, доверие это не про способность признаться в чувствах, и не про принятие человека как данность, как будто ты действительно принимаешь его со всеми его особенностями, хотя на самом деле глубоко в душе продолжаешь сомневаться. Я доверяю тебе не счета в банке, дома или машины, не свою репутацию, я доверяю тебе свое сердце и душу, а, значит, без колебаний верю, что, чтобы не случилось между нами, мы можем быть счастливы. Послышался стук в дверь, Хёнджин громко ответил на японском и продолжил говорить тихо, только для Чонина. — Ты прекрасный юноша и станешь еще прекраснее, все идет своим чередом. В юности мы всем недовольны, сперва, испытывая физические неудобства, следом пространственные, затем интеллектуальные и, наконец, психические. Разве можно ругать ребенка за то, что он падает, учась ходить, или коверкает слова, учась говорить? Нет, — ответил он сам, мягко улыбаясь. Что касалось Хёнджина, он точно имел несколько обликов: порой обличался величественным львом, когда восседал на престоле своей большой должности, и смотрел на всех с высоты своего опыта, порой напоминал тигра, готового наброситься на любого, кто осмелится налегать на его собственность, но зачастую Хёнджин был змеей, маленькой, незаметной, гибкой и безрассудно ядовитой, оттого порой капли его яда касались любимых, когда он желал их целовать и дарить им любовь. — Возвращайся быстрее, — успокоившись, попросил Чонин. — Пора менять белье, я не хочу больше жить в грязи.