Превращение

Проснулся рано, зашагал босыми ногами по гостиной, сонно почесываясь. В голову никак не шло, что нужно делать, природа подозвала сама. Вымыл руки, умылся, почистил зубы, и наступила бодрость. Привел себя в порядок и стал убираться: повсюду открыл окна, сменил постельное белье, вытер крошки со стола, собрал книги, расставив их по полкам, позавтракал. Дела выполнял неспешно, вымыл за собой посуду и отправился на тренировку в зал неподалеку. Домой возвращался пешком, разглядывая, как украсили город к Рождеству. Зашел в какую-то кофейню с красивой витриной, принюхиваясь к запаху выпечки, и купил себе печенья, спрятав теплый бумажный пакетик в рюкзак. Вернувшись домой, скинул грязную одежду на стирку, принял душ, зашторил окна в гостиной, зажег камин и свечи, разогрел обед, печенье убрал в шкафчик, и стал обедать. Уснул в гостиной. Проснулся с легкой слабостью в теле, потянулся, довольно замычав, зевнул пару раз, убрал со столика, помыл посуду и поднялся в спальню. В гардеробной прошелся пальчиками по одежде, и достав один из пиджаков, уткнулся носом в его ворот, гулко сглотнув – стоял так, может быть, минут пять, и не с первого раза убрав его обратно, стал выбирать, что же надеть. Переодевшись, подошел к комоду с зеркальной поверхностью. Выбор из сотни ароматов был сложен, пришлось закрыть глаза, тогда-то и нашелся тот самый, любимый. Пришло время выполнять обещанное. Дядя лег в реабилитационный центр, как оказалось, потеря сына пагубно сказалась на его алкоголизме, а его жена пожелала уехать в отчий дом, и председатель не смог ей отказать, так что на рождественском ужине они собрались втроем: мистер Пэк, Ёнхва и Чонин. Дом никто не украсил к празднику, орхидеи, скинувшие свои бутоны к зиме, за ненадобностью убрали на неприглядное место. Вместо музыки бренчала посуда, вместо общения шел разговор о еде. Сладкие пироги, профитроли, красная рыба, икра, моллюски, там же рядом всяческие мясные вырезки и фрукты – за столом сочеталось не сочетаемое. Было много ненужного, и каждый осознавал: заполнялась пустота. Как старший, председатель первым оборвал эту тонкую нить, заговорив, как он выразился, о «тюремщике» и его конкуренте, победившем на выборах. — Теперь-то мальчишка, — так он назвал его в следующий раз. — одумается и наберется ума, а, если нет, то и к старости останется мальчишкой. Ёнхва рассказала, что навещала мужа в канун праздника, а тот пожаловался, что какой-то шутник отправил ему передачкой пятьдесят килограмм яблок, и теперь полгода ему ничего посылать нельзя, ни еду, ни одежду, ни даже письма. Она взглянула на отца с подозрением, когда тот усмехнулся. — Так и случается, когда ищешь себе не друзей, а недругов, — заключил тот. Отужинав, он пожелал остаться с Чонином наедине, и, не найдя ничего лучше, для мужского разговора выбрал теперь уже пустующий кабинет. Ёнхва ушла на кухню для подготовки подачи десертов, Чонин, не возражая, последовал за ним, помогая подняться по лестнице. По привычке мужчина уселся в кресло за столом, Чонин передвинул стул, стоявший у двери, ближе, присев напротив. Как оказалось, мужской разговор полон молчания, будничных вопросов, туманных намеков, расспросов как у кого дела и, если душа велит, откровений. Не осилив пристального взгляда, Чонин отвел собственный в сторону, признаваясь в том, чего никогда раньше не произносил вслух – в тайне собственного рождения. Страх велик не в момент его исполнения, а в миг до него. Страшно стало, когда осознал, что никакого идеального «я», которое то и дело поджидает, когда бы ему вступить на танцпол, под названием жизнь, нет, страшно стало от того, что тот неудачник, которого приходится терпеть в отражении зеркала – «я», и от него никуда не деться, когда все же смог побороть свой страх и эгоизм, понял, что тот самый неприятный пешеход с вечно кислой рожей – это «я», сосед, который в жизни не поздоровается тоже «я», «я» – идиот, который повернув влево по ошибке, боится вернуться обратно, боится показаться идиотом, «я» – тот, кому вечно чего-то не хватает для счастья, «я» – трус, слабак и дезертир, но если бы было только это «я» и никаких других, его, Чонина, можно сказать, и не существовало бы, не стало бы книг на полках, не стало бы людей, что ждут его и любят, не стало бы его собственных поступков. «Я» боится, а другое «я» смелое и храброе – делает, другое «я», все еще его «я», тянется к свету, правде, честности и свободе, никак иначе он бы не посмел вернуться в этот дом и вступить в этот кабинет по собственной воле, и опустив страхи, говорить и каяться. — Вы были добры ко мне, — сказал Чонин. — Пусть не я сам создал эту тайну, но молчаливо соглашался ее поддерживать, утаивая правду. Председатель тяжело вздохнул. — Так чего же не продолжил? Риски слишком велики? Решил, что будет проще, если все на берегу обсудить? Почему же теперь не скажешь, что это не твоя вина, и не попросишься под мое крыло? — Это тяжело, держать все в себе, — ответил Чонин. — Знаю, что Вы скажите – я нахален, потому что молод, но это правда, и Вам следует ее знать, прежде чем передавать корпорацию в чужие руки. Мужчина усмехнулся. — В курсе я, — сказал он с какой-то доброй снисходительностью. — Папаша твой подсобил. Первым делом мне позвонил, как только упекли глупого. Чонин выпустил воздух, слегка содрогнувшись, сердце все еще громко стучало. «Оно и не удивительно» — подумал он, ведь обидел отца в его самый уязвимый момент, и тот, как это зачастую бывает, принялся мстить. Ему или председателю – это уже не важно, пользу он однозначно привнес, поскольку Чонина тут же потянуло раскрыть еще один секрет. — В любом случае, — рьяно покачал головой парень. — Я не могу быть Вашим приемником. Меня не привлекают женщины и не привлекает мысль жениться на ком-то, продолжая жить в обмане и дальше, — быстро протараторил он, глубоко вдохнув. Губы его дрожали, а грудь вздымалась, как от бега, так приятна была правда, что он едва сдерживал себя от новых речей. — Боже! — цыкнул мужчина. — Что же вас всех так на откровения тянет? Да знаю я все. Твой мистер Хван, пожимая мне руку, тут же стал угрожать, — он усмехнулся, о чем-то вспомнив, пока Чонин ловил воздух ртом. Как? Хенджин? — Сказал, если хоть пальцем тебя, ненаглядного, трону, так в следующий раз он с проверкой ко мне нагрянет. Наглец! Оно мне надо? Вот ты мне скажи! Как будто мне на старости лет больше заняться нечем, как детей кошмарить. Ладно он, но с тобой-то что? — негодовал мужчина. — Ветер в голову ударил? Хоть понимаешь от чего отказываешься? — Не знаю, — украдкой взглянул на него Чонин. — Я просто хочу жить честно, честно и открыто, чтобы ни о чем больше не жалеть, — примитивные слова, однако чему, как не истине, быть примитивной. — Ну вот! — просветлел мистер Пэк. — Зачем же тогда так радикально поступать? Если уж не знаешь, так попробуй. Ты, главное, мое детище не губи, а там, что в будущем будет, ни мне, ни тебе, никому другому не известно, — усмехнулся он, оглядев его, что-то определено умалчивая. — На практике ты себя проявил, учишься хорошо, не бедокуришь, чтишь старших – прямо таки образцовый мальчишка. Но не думай, что я так легко тебе все отдам. Таких, как ты, я взрастил много мальчишек, и многие из них, нет, большинство, намного амбициознее, старше и опытнее. Захочешь, научу тебя, как их себе подчинять, нет, так станешь полезным винтиком для кого-нибудь из них. Ты же у нас мотиватор, как-никак, — оскалился мужчина в улыбке. Стало душно, Чонин принялся открывать окно, и в комнату забежал уличный свет, раскрывая следы порхающей в воздухе пыли. Он стоял у окна, совершенно не понимая, что с ним происходит. Сон и мечта, то, о чем и грезить было стыдно когда-то, неожиданно стало явью. — Неужели бывает так просто? — не удержался он спросить. — Почему же Вы все-таки предоставляете мне такую возможность? — Потому что я так захотел, — не раздумывая, ответил мужчина, и стал жевать короткий седой ус. — Потому что моя дочь тебя любит, — чуть погодя, признался он тише. Чонин закивал понимающе, словно в этот момент мог понять все на свете, и, обернувшись, вновь задался вопросом. — А ведь она и отца моего любит. — Так представь же себе, какой силой она обладает, раз я до сих пор не убил его, — серьезно сказал председатель, глаза его, точно глаза хищника, блеснули желтым. Парень тяжело вздохнул, положив дрожащие ладони на подоконник. В том, что председатель сказал однажды в прошлом, он все же ошиблись. Слова бывают пусты, как и обещания, но их обладатель может наделить их силой и сделать реальными. Слова имеют вес, могут ранить и даже убить, а могут придать надежду, отрезвить, исцелить и спасти. — Ей нужно Ваше утешение, а не мое или чье-либо еще, — сказал Ян. — Скажите же ей об этом, хотя бы раз, пусть и она знает, какой силой обладает. — С чего это ты раскидываешься советами? — усмехнулся мужчина. — Разговорчивость – болезнь стариков и детей. — Простите меня, — улыбнулся Чонин. — я только учусь говорить, — и, смущенно прикусив губы, добавил: — Я не могу и выразить, как благодарен. — И кому же? — Не знаю. Разве не стоит мне благодарить всех? Мистер Пэк довольно рассмеялся, постучав своей тростью. — Какой же ты все-таки, мальчишка, смешной. Сказал же, просто так ты мою компанию не получишь. — Нет, — вновь покачал головой Чонин. — Вы подарили мне кое-что намного прекраснее. Я не разбираюсь в деньгах, не знаю их ценности, ценно для меня совсем другое, и это Вы мне дали прямо сейчас. Спасибо, — улыбнулся он, и глаза его засияли ярче, чем когда либо. — Я схвачусь за эту возможность, как не хватался ни за что другое. Подул ветер и вместе с ним Чонин выпорхнул птицей из кабинет, помчавшись вниз по лестнице, мачеха встревожено взяла его за руку, став расспрашивать, не наговорил ли ему чего-то неприятного дедушка. Чонин покачал головой, с блаженным удовольствием сжав ее ладони. — Мистер Пэк сам все Вам расскажет, — сказал он. Ей скорее нужно идти туда, наверх, — думал он. Тогда-то все прояснится и для нее, грешные путы спадут и она задышит вновь всей грудью, наконец очнувшись от страшного сна, висящего над их бренными душами так много лет. Но она не торопилась идти. — Может, останешься на ночь? — попросила она. — Мне надо домой, — категорично ответил парень. Конечно, дома его никто не ждал. Чонин всем сердцем желал оставить дочь с отцом наедине, желал ее спасения и вновь увидеть в ее глазах блеск радости, а не печали. Ёнхва не стала больше настаивать, только просила не торопиться уходить, и, пока Чонин упаковывал к дороге свою нежную орхидею, пред которой чувствовал столько же вины, сколько и пред мачехой и Хенджином, она упаковала ему еды. — Госпожа, — позвал он ее, стоя в дверях. — Мне не привычно звать Вас матерью, но, если Вы не против, впредь мне бы хотелось воспринимать Вас как свою мать. Она застыла, сжав плечики, как маленькая девочка. Водитель загудел, оповещая о том, что приехал, и, прижав к груди орхидею, Чонин улыбнулся ей, не прощаясь, а говоря: «до свидания!». По дороге домой Чонин трепетал от желания скорее позвонить Хенджину и рассказать обо всем, но нужно было придержать новости для подходящего момента, ведь их было так много, а вернувшись домой, чуть ли не танцевал. Белый танец. Только он и его цветок. Чистота, невинность и любовь. И все это было в его руках, в его власти, а он так слеп и глуп. Мой цветок напоил благоуханием всю мою планету, а я не умел ему радоваться, — вспомнилось ему, и он снова стал на шаг ближе к Хенджину, к его свету и чистоте, и неприятно содрогнулся от собственных отвратительных попыток потянуть его за собой на дно. Распаковывая десерты на кухне, Чонин заметил, что Мама положила ему все по два кусочка и по две штучки. Сердце благоговейно защемило. К черту подходящие моменты! – решил он – прямо сейчас, поднимется в спальню, скинет куртку в гардеробной и наберет Хенджина, а включив свет в комнате, так и замер на месте. Хенджин лежал на кровати, в рубашке и брюках, на шее висел растянутый галстук, а пиджак покоился рядом, у его ног. Казалось, это сон, пока он не заговорил. — Я заждался. — Как ты… — задышал ртом Чонин, глубоко вдохнув. — Сказал же, что занят. — Только не для тебя, — улыбнулся Хенджин. Чонин так и стоял в дверях, вдруг подозрительно прищурившись, обнимая свой цветок. — Даже не знаю, можно ли мне входить в эту комнату, теперь, когда ты здесь, — буркнул он нарочито недовольно, вскинув брови. Хенджин прищурился в ответ и фыркнул, скрестив руки на груди, а, когда это не подействовало, стал дуться, как маленький, угрожая. — Я сейчас заплачу! — Правда? — усмехнулся Чонин, аккуратно подходя ближе. — Поплачь, хочу посмотреть. Мистер Хван, вице-президент «Хван групп», прикрыл ладонью лицо, став делать вид, что плачет, громко похныкивая. — О, как же мне быть! — взвыл он. — Мой любимый отвергает меня! — Какая трагедия! — рассмеялся Чонин, оставив цветок на тумбочке. — И что же ты будешь делать? Хенджин схватил его за руку и, повалив на кровать, навис сверху. — Добьюсь тебя вновь, — ответил он, пронзая взглядом. Игра в гляделки гласит: единственное правило – не моргать. Иначе можешь проморгать что-то действительно значимое, такое, как возможность, например, или… быть может, удачу? А если уж слабеют глаза, в помощь приходит тактильность. — Я ведь… уже твой, — тихо признался Чонин, проведя рукой по бритому затылку. Когда успел только? Маленький перфекционист. — Мой, — согласился он. Чонин мягко улыбнулся, опустив взгляд на бледно-розовые губы. Подушка, уверенно державшая его голову, сошла, затянув его глубже. — Отчего же ты так осторожничаешь, хен, раз я твой? — Знаешь историю Августа? — спросил мужчина, Чонин покачал головой, лаская его голову. — Мать родила сына в одиночестве, ведь муж ее погиб на войне. Крестный мальчика попросил ее загадать желание в день его крещения, и долго думая и выбирая, она все не могла решиться, что ей загадать, время торопило, и она в спешка загадала желание, чтобы все-все люди, встречавшиеся мальчишке на пути, его любили. Желание сбылось, мальчик вырос избалованным, жестоким и безнравственным до того, что ему самому стало тошнотворна всеобщая любовь и трепет. Яд он так и не выпил, и получив возможность самому испытать колдовство, отрекся от материнского подарка и возжелал самому быть полным любви к каждому человеку. Чонин слушал внимательно, а, когда тот закончил говорить, дотронулся его щеки, пригладив и ее. — Хочешь быть праведником? — спросил он, Хенджин прикусил губы, и, прикрыв глаза, послушно закивал, прижимаясь к его руке. — Но ты просто не сможешь, не рядом со мной, я же тебя вижу. — Все-таки ты хитрый лис, — напрягся Хенджин, припав ниже, касаясь округлого кончика его носа своим острым. — Я так и не смог научить тебя чему-то, засунул в комнату с мягкими углами и стал принимать решения, словно бы мог предостеречь тебя от мира и... Чонин заткнул его своими губами, сухими от трепетного волнения, и, прикрыв усталые веки, двинулся изведать его мир изнутри, вновь, мягко и медленно. — Хватит умничать, — шептал он, целуя, — тебе и мне. То, что доходит до головы, тело уже знает, — Хенджин желал возразить, но Чонин не позволял. — Если это слова, которые тебя ранят, я откажусь от них, если это мысли, которые тебя пугают, я позабуду их, но если же это я сам, тебе придется побороть свои страхи. — Как же ты не понимаешь, — отчаянно зашептал Хенджин в его губы. — Ты же нежный слишком для этого. — Я не ребенок, Хенджин! — строго сказал Чонин, нахмурив брови. — «пора брать себя в руки», «ты уже не маленький», «нельзя вечно срываться на других, оправдывая это сложным детством» – скажи это мне в следующий раз, скажи, что ты не замена моему отцу, что я инфантилен, вспыльчив и эгоистичен, туши меня! — он шумно задышал, обжигая его учащенным дыханием. — Это правильно…, а не убегать от меня, страшась причинить мне боль. Иначе я действительно заставлю тебя плакать. Хенджин покачал головой. — Правда-правда, — закивал Ян. — Только представь, до чего я довел себя, что испытал облегчение от мысли, что ты нечестив, грешен, как и я. Не качай головой, это так и это я! — он нетерпеливо оттолкнул его от себя и наконец снял с себя куртку, скинув ее на пол. — Чонин, только не раздевайся сейчас, — тяжело вздохнул тот. — Мне жарко! — глухо прозвучало под свитером, и вот Хенджин уже собирался уйти на балкон, чтобы закурить, но парень остановил его. — Не получилось бросить? — все же отошел он подальше. — Как думаешь, почему? — спросил Чонин, расстегивая ремень, чтобы переодеться в домашнее. Вопрос был риторический, с укором, так сказать, но Хенджин ответил. — Это зависимость. — И что? Между нами тоже зависимость? — Своего рода, — и ведь не отрывал глаз. Пересечение взглядов ужасно, между темпераментными людьми в такой момент не возникает понимания, наоборот, это противостояние, каждый раз, пока мысль не кристаллизуется. И, пока Чонин не верил, что Хенджин его единомышленник, собрав одежду, ушел переодеваться в гардеробную. Вернулся он в пижаме, пахнущий его духами, нарочно лохматый, мягкий и сексуальный – откровенно провоцировал. — Пепельница стояла у кровати, ты курил в постели? — спросил Хенджин. — Я убирался, — Чонин прикусил губы, глядя, как, раскинувшись в кресле, тот широко расставил ноги, не скрывая собственного возбуждения. — Сам? — Это так тяжело представить? — Не тяжелее, чем то, как ты представлял, что я женат. — Как я мог думать иначе, когда все так странно о тебе отзываются, — цыкнул парень, и лишь бы чем себя занять, стал искать куда бы поместить свою орхидею. — Я слышал ваш разговор в кабинете. Директор Ли сказал… — Знаю, прости. — Но твои слова… — Знаю. — Раз знаешь, почему не объясняешься? Для тебя такое в норме вещей? — Было. Чонин тяжело вздохнул, оставив цветок на столике у зеркала. — И дети? — Нет. — Так что это значит? — спросил он, не выдержав, и подошел ближе. Не пугаться же ему маленького мальчика в теле взрослого мужчины. А Хенджин именно мальчик, по крайней мере, с ним, а может и вовсе из-за него. — То и значит, — облизнув губы, он потушил сигарету. — Я хочу с тобой общих детей, семью, наш дом. Захочешь, заведем собачку или кошечку. Чонин усмехнулся, не воспринимая его слова всерьез, просто не способный понять его, осознать его слова. В голове не укладывалось то, что он говорил. — И как это будет? — Суррогатное материнство. — Нет, как ты себе это представляешь? Какие у нас могут быть дети? Я и себя-то не в силах понять, думаешь, справлюсь с ребенком? — Справишься, — уверенно ответил тот. Чонин сложил руки у груди – делал вид, что его это не тронуло, по сути, собирался с мыслями. Что же происходило? Он к одной двери тянется, а за ней открывается дюжина. — Давай обсудим это в следующий раз, — заключил он. Хотя образ в голове стал выстраиваться моментально – как бы они смотрелись с ребенком под ручку. Но дети не игрушки, их нельзя заводить лишь от прихоти, а Хенджин спонтанный слишком, во всем он так – сказал, сделал, а подумать времени не оставляет или, наоборот, оставляет одного, словно Чонин за время, проведенное в одиночестве вдруг просветлится, но это так не работает. Нельзя его оставлять одного, просто нельзя, он не справляется, а Хенджин этого не видит. Чонин присел на банкерку, увеличивая между ними дистанцию. Переговоры вести не простое дело, хоть занял место поудобнее. — Ты серьезно? — спросил он, позабыв, что собирался обсуждать до. — Похоже, что я шучу? — Откуда такое желание? — Наверное, приходит с возрастом. Я тебя не тороплю. — Но ставишь перед фактом, — он покачал головой, вдруг резко негативно восприняв эту новость. — Нет, не хочу. Привести в этот мир еще одного несчастного человека? Боже упаси! — Хорошо, — не стал возражать Хенджин. — Обсудим другое. Как насчет твоей тяги? Не собираешься с ней бороться? — Вот видишь, ты умеешь быть жестоким, — фыркнул парень. — Чонин, это ради твоего блага. Поверь, я знаю, о чем говорю. — А что не так? Я должен ограничиваться невинными чмоками в щечку, раз у меня проблемы в семье? Или тебя это смущает? Не тебе меня судить, ты ведь любишь это ничуть не меньше. — Я люблю тебя и готов подстроиться. «Когда самые лучшие слова уже сказаны, все возможные трюки проделаны, красивые уходы и повороты головы продемонстрированы, остается только это «люблю»». Хенджин сидел расслабленно, глядя на него сверху вниз, одна рука за головой, другая на бедре. Взгляд манил, призывая. Как же так можно? Голова от него плавится, но хоть приходит осознание, что Хенджин тоже человек, что и его гнетет долгое расставание, и его тяготит трепет встречи. Говорил бы только чаще о себе, а не о нем, и стало бы в разы проще. — Лжец, — усмехнулся Ян, и, взглянув на него вновь, лег в кровать. Очень скоро выключился свет, Хенджин не заставил ждать, нагрянул, как гром, прижавшись со спины. — В нашей с тобой спальне, — сказал он, ластясь к шее. — я буду таким, каким пожелаешь. Захочешь, буду нежным, попросишь, стану наказывать. Все зависит от тебя. Чонин зажмурился, скрестив ноги, пока Хенджин наглаживал его между бедер. — Уходи, — прошептал он настороженно, когда рука поднялась выше. — Я только сменил белье. Хенджин не слушался, нетерпеливо целуя, пришлось схватить его за руку, но и это не помогло, он оставался непреклонен. — Не хочу, — зашипел Чонин, откинув голову назад, а тот рассмеялся нежно, залезая под кромку белья. — Еще как хочешь, — ответил Хенджин, прижав его к постели. — И я тоже хочу играть в твои игры. Только не забывай, что игра есть игра, в ней не стоит тонуть, это опасно. Рассудок мутнел от каждого невесомого касания, от горячего же языка Хенджина становилось ужасно плохо, точно тот попал в пекло. Пара поцелуев, прикосновение к коже, вдохи, выдохи, рука на затылке – и Чонин перестал играть, жадно срывая с него рубашку, вытянул руки вверх, позволяя раздеть себя, и словно стал совсем невесомым в его объятиях. Игра действует на каждого игрока, Чонин просит вовсе не о ласке, Хенджин выполняет обещанное. Нежные мучения – другое дело. Хенджин заставлял чувствовать все и видеть, смотреть и слушать, и, как подобает мучителю, призывал к вниманию. Руки, крепко сдерживающие его запястья, пот, стекающий по груди, жжение, раздающееся по телу, сладкая слабость, взмокший лоб и тихое похныкивание, чередующееся со стоном. Чонина требовалось еще учить и учить, он непослушный мальчик, но хороший ученик, и к утру, когда за окном пролетали первые хлопья снега, он усваивал очередной урок.