Превращение

У человека уровень тревоги выше, чем меньше у него информации. Если метафорически, то наша голова — это пазлы: тут что-то заполнено, а тут нет, и мы все время стремимся эти пробелы восполнить. Если не получается, чувствуем себя тревожно, но когда рисунок виден, даже неприглядный, становится понятно, что делать

Хёнджин не закончил дела в Японии, двадцать седьмого декабря вновь пришлось лететь в Токио. Чонин мог бы отказаться от поездки, но не стал этого делать, не столько из-за сомнений, сколько из-за одиночества. Конечно, он мог бы вернуться в родительский дом на это время, но наблюдая за тем, как Хёнджин сам посреди ночи искал билеты и, не найдя места рядом, стал резервировать частный самолет, все же решил полететь с ним. Хёнджин предупреждал, что какое-то время будет пропадать из-за занятости, но обещал, что в новый год и после, на январских праздниках, будет весь в его власти – на этом и договорились. Они остановились в том же отеле около императорского дворца, только номер был поменьше на этот раз, брони были заняты, одной спальни им было достаточно, а от конференц-зала Хёнджин отказался, сказав, что не станет никого водить в их номер, пока тот спит в соседней комнате. Чонин был тише воды целых два дня, и Хёнджин не смог не съязвить, что таким его делает хороший секс. В качестве извинений за отсутствие подарка на Рождество, он дал ему одну из своих карт, прося развлекаться и не скучать по нему, а Чонин насмешливо заметил, что именно так любовниками и становятся, и, если мистер Хван забыл, в деньгах он никогда не нуждался, его лишь ограничивали в тратах. — Так не ограничивай себя, — ответил мужчина, присев на кровать рядом, чтобы тот помог ему с запонками. — И не называй себя любовником, войдет в привычку. Заспанный, лохматый и совершенно ничему не сопротивляющийся – таким он нравился Хёнджину особенно сильно, он будил его без повода, чтобы провести короткий утренний миг вместе, пока снова не сбежит от него. Первым делом стоило купить мази и пластыри, чтобы перестать чесать места, где Хёнджин оставил свои следы, пока сам мистер Хван без толики смущения ходил с засосом на шее, потому что Чонин решил «отпускать его без сомнений». Хёнджин назвал его подростком, а Чонин только пожал плечами. Путь от ребенка к подростку – тоже прогресс. В основном, он занимался тем, что наблюдал за жизнью в городе. Люди в Токио ничем от сеульцев не отличаются, кто-то спешит, кто-то неспешно разгуливает, кто-то пытается все успеть к концу года, а кто-то, отбросив заботы, уже начал веселиться. Взрослые и дети, старики, школьники, беременные, туристы – пусть и в свете гирлянд, цветастых елок, пестрых новогодних баннеров, но они всё те же. Мужчина, которого Хёнджин к нему приставил, его совсем не донимал, следуя за ним тенью, и приближался тогда, когда оглядываясь, парень подзывал его к себе, нуждаясь в переводчике или гиде. Хёнджин научил его этому – не мешать человеку делать его работу. Они ели в одном заведении, поодаль друг от друга, и встретившись на улице, обговаривали свой дальнейший маршрут. Госпожа Ян звонила несколько раз, первый на утро после Рождества, в следующий – перед перелетом, и еще раз, чтобы спросить, как они долетели. Про мистера Хвана она не спрашивала, только попросила быть осторожнее заграницей, смирившись с «бунтарским» характером сына, если только любить мужчину – значит бунтовать. Сынмин, Бора, Чэвон и Докен, создали вместе с ним общий чат, обсуждая планы на новогодние каникулы, и потребовали от Чонина сувениры, раз он в очередной раз бросил их. Хёнджин сказал, что в январе они вернутся в Корею, чем Чонин обрадовал и их. Сынмин тоже писал ему, в праздник, поздравлял, а позже вновь извинился за случившееся. Чонин его волнения не разделял, и впервые ощутил, каково это – наблюдать за чьей-то тревожностью со стороны. Как оказалось, это выглядит слегка чрезмерным. Признавая свой эгоизм, Чонин также признавал и то, что так много мог думать лишь о себе или Хёнджине. О Хёнджине вновь стались все мысли. Чонин понимал его теперь куда меньше, чем прежде, намного меньше, чем в первую встречу, и стыдился своей резкости и радикальности, своего юношеского максимализма, и не понятно откуда взявшейся требовательности. На вопрос, что же за дела такие его держат в Японии, Хёнджин шутливо ответил, что занимается разводом одной дамочки, и ничего больше не рассказав, как-то ночью, лежа в его объятиях спросил: что именно Чонину в нем нравится — и, не получив ответа, не стал на нем настаивать, словно чего-то побаивался. Чонин признался ему во всех переживаниях, рассказал о матери с отцом, о мачехе, и Хёнджин это понял, принял так просто, словно в этом не было ничего особенного, а самого Чонина он никак понять не мог. Чонин из-за него прилетел в Японию, из-за него сидел в какой-то студии, где японец на ломаном английском пытался объяснить ему, как собрать сломанную чашу, пока на помощь не пришел переводчик, и после с куда большим весельем стал учить его, как разводить эмаль и полировать фарфор, как наносить сверху узор, имитирующий прошлый, но отчетливо выделяющийся золотым цветом, а Хёнджин этого не видел. Конечно, не видел, занятый всяческими делами, приливающий к нему, как слабая волна ночью. И что он только устраивал на этот раз? К какому сюрпризу его готовил? Чонин мог лишь гадать. Старый мастер хвастался, что восточной мудростью вдохновлялись такие великие психоаналитики, как Эрих Фромм и Карл Густав Юнг, а Чонин послушно кивал, будто никогда и не бывал на лекциях профессора Ли. — Техника реставрации битой керамики с помощью лака, смешанного с золотым порошком, — рассказывал мужчина. — используется как метафора жизни, оставляющей на нас «трещинки», показывающие, что у нас есть личная история, которую стоит ценить, а не прятать. Ваби – это красота в простоте, обретение духовного богатства и безмятежности через отстранение от материального мира. Саби связано с течением времени: все растет, меняется, стареет, распадается, и старение изменяет визуальную природу всего сущего. Знание не давало ему силы мудрости, не могло придать тех лет, которые он еще не пережил, и каким бы хорошим слушателем Чонин не был, он учился вновь и вновь, и поиск этот не заканчивался так же, как и не заканчивается жизнь, пока она не закончится. Наверное, это и есть участь того, кто прыгает выше головы, и таким зайцем-прыгуном он был не один. Джисон сонбэ вновь связался с ним. Только посмотри, — написал он. — Не похоже, чтобы я что-то напутал. Сердце заклокотало. Зачем он это делал? Словно сонбэ нравилось наводить на него испытания, самому того не осознавая. В окне диалога, как часовая бомба, светилась загружающаяся картинка, и в этот короткий миг он не думал, а точно знал, что там. Статья, о которой сонбэ говорил в прошлый раз. Так и было. Текст на японском обрамлял фотографию, как будто бы сделанную исподтишка. Хёнджина он узнал легко, в чертах женщины заметил что-то смутно знакомое, а лицо ребенка журналистам хватило совести замазать. Чонин тяжело вздохнул. Его бросило в жар, ладошки вспотели, и он быстро убрал телефон в карман куртки, пытаясь совладать с собой. Нужно было помнить: он способен выбирать, как ему реагировать. В первую очередь, вспомнились слова Хёнджина – они серьезны и однозначны, однако его поступки: умалчивания, подозрительность, чередующиеся строгость и нежность, внезапный отъезд, неизвестная тревога – все это наводило его на сомнения, а когда долго в чем-то сомневаешься, особенно, если сомневаешься долго в себе, а в этом Чонин горазд – сложно чему-то верить до конца, поверить по-настоящему. Вот и в эту статью уже не верилось, как и в слова сонбэ, но, что должен был сказать Хёнджин, как должен был объясниться, чтобы поверить в его правду – Чонин тоже не знал. Тихий компаньон вывел его из потока мыслей, известив, что по плану у них прогулка по садам дворца. Путешествие продолжалось. Чонин шел дальше, но все, о чем он мог думать – это ребенок с фотографии. Ребенок. Развод. Дамочка. Собрание в канун Рождества. Ребенок. Ребенок. Ребенок. — Отстроенный после войны дворцовый комплекс в основном сохранил японский стиль, но некоторые здания приобрели европейский вид и выполнены из бетона, — говорил гид. — Сами здания закрыты для посетителей, однако любоваться ими издалека ничуть не хуже. Доступ ко всему дворцовому комплексу ограничен, только его Восточный парк открыт для публики, однако благодаря мистеру Хвану, они смогли посетить и закрытую часть резиденции, потому что летом Чонин пожаловался, что не смог этого сделать. «Значит, бережет» «Толстокожий» Знать, как предохраняться… Не жалеть… «Не каждый мужчина хочет ребенка от женщины, а я хочу его от тебя» Япония. Друг дедушки. Ранний отъезд. Доставлял проблемы… — Дворец Кьюден состоит из семи палат, — продолжал мужчина, ведя его длинными тропами. — Приёмных покоев, банкетного зала, главного зала для делегаций, обеденной и рисовальной комнат и кабинета императора. Здесь принимают высокопоставленных гостей и проводят официальные церемонии. «Люблю» «Конечно, люблю» «Только тебя одного» Разве так говорят, когда есть дети? Зачем же заводить еще, если есть уже… по крайней мере, один? Чонин старался быть рассудительным, да так, что телефон, сжатый ладонью в кармане куртки, разогрелся от его стараний, но тот завибрировал вновь, когда они перешли на территорию сада Фукиаге. Поступило новое сообщение, снова от Хан Джисона. Он перевел текст статьи в Гугл-переводчике, не чая о том, что рядом с Чонином шел переводчик куда надежнее, и, если бы ему хотелось, он бы с легкостью перевел для него и эту статью. Но Чонину не хотелось, а неразборчивый текст он все-таки прочитал. Пришлось перечитывать на ходу, стараясь не отставать от гида. В голове вертелось: «я люблю тебя», а читал он как будто о ком-то другом, не о Хёнджине. Сердце не верило. В статье писалось об измене: жена принца изменила ему с отпрыском корейских чеболей, а главный журналист, ведущий это дело, выделил свои подозрения по поводу того, что маленький принц также является сыном прелюбодейки и ее любовника. Чонин шел и перечитывал. Буквы корейские и слова тоже, а он все никак понять их не может. Чеболь это Хёнджин? Кто же тогда сын прелюбодейки? А маленький принц? — Осторожно! — вскрикнул гид, а Чонин и глаз поднять не успел, как что-то сбило его с ног. Лай, вскрики, детский лепет, звон разбившейся керамики, глухое падение – в этой какофонии звуков Чонину даже почудилось, что он услышал обеспокоенный голос Хёнджина. — Вы в порядке? — спросил у него мальчик, пытаясь тянуть к себе ротвейлера, а пес так и ластился к Чонину, не успокаиваясь, пока тот его не пригладил. — Да, — ответил парень прежде, чем понял, что тот говорил с ним на корейском, и взглянул удивленно, охнув, когда ротвейлер стал его обнюхивать. — Вы ему понравились! — захихикал мальчик. — Ками не со всеми такой дружелюбный, он Вас узнал, он точно Вас узнал, — похлопал он в ладошки, укутанные в теплые варежки. — А я тоже Вас узнал, — протянул он Чонину упавший телефон, когда тот встал, не без помощи своего сопроводителя. — Узнал? Меня? — улыбнулся вместе с ним парень, присев на корточки. В глазах еще двоилось, но он держался, отгоняя прочь ненужные мысли. Скоро они увидятся с Хёнджином, и все прояснится. — Конечно, узнал, — гордо заявил ребенок. — Вы же больной братик из больницы. Чонин рассмеялся от такого прозвища. — А ты? — спросил он. — Я? Разве Вы меня не знаете? Я яркий принц Акихико. — Акихико! Ками! — грозно прозвучал женский голос, и мальчик, и пес – оба спрятались за спиной Чонина. Гид обернулся на голос вместе с ними, и Чонин увидел Хёнджина, удивленно глядящего на него, а рядом с ним женщину, в чертах которой узнал лицо женщины со статьи и ту женщину, что пару дней назад смеялась над хеном, когда тот звонил ему весь в слезах. Чонин поднялся, вставая ровнее. Позади Хёнджина шло человек пять или шесть – мужчины в строгих черных пальто поверх деловых костюмов. — Чонин? — тихо произнес мистер Хван, а та, услышав это, резко переменилась в лице. — Ах, Чонин? — спросила она ласково, вскинув тонкие брови. — Неужели ты приехал к нам? — и обернувшись к мужчине, легонько стукнула его по груди. — Негодник, кто же такие встречи устраивает? Красивая, — подумалось Чонину. Ее шею обрамляла тонкая шаль, белое меховое пальто очерчивало хрупкий силуэт, волосы собраны в гибкий низкий пучок, лицо фарфоровое. Вся идеальная. А он? Пристыженно опустил глаза, словно уличили за чем-то постыдным. Подойдя ближе, Хёнджин рассмотрел Чонина на наличие ушибов, стряхивая с него снежную крошку, и Акихико стал повторять за ним, не дотягиваясь выше, стуча старшего по попе. — Перестань, — убрала его руку женщина. — Что происходит? — тихо прошептал Чонин, взглянув на мужчину исподлобья. — Не думал, что моя семья станет калечить тебя с первой же встречи, — улыбнулся Хёнджин, сняв кожаные перчатки, чтобы поправить его шапку и пригладить порозовевшие щеки. А с какой? Со второй? — подумалось раздраженно, но Чонин держал себя в руках, глубоко вдыхая и медленно выдыхая. — Все не так. Все не так. Все не так! — О, скажи еще, что он чуть не убил его, — возразила женщина, прижав мальчика к себе. — Сынок, ты извинился перед братиком? — обратилась она к ребенку, и тот смущенно опустил голову, извиняясь. — Этот братик – мистер Лис, — сказала она, Чонин прикусил губы, недовольно взглянув на Хёнджина. — и дядя его очень-очень любит. — Очень-очень, — кивнул Хёнджин. — так что перестань его смущать. Мина моя сводная сестра, — сказал он Чонину, с особенным удовольствием наблюдая за тем, как эмоции на лице парня сменяются в считанные секунды. — Она немного назойливая. — Нет! Мама красивая! — возразил мальчик, и дяде пришлось поднять его на руки, чтобы тот перестал его бить. — А это мой прекрасный племянник, маленький принц Акихико. Племянник! Чонин уже приготовился молиться Богу и идти на причащение. Боже, прости! Ладони сами по себе сложились в замок, а молитвы вертелись на языке, ведь никогда и не забывались. Богохульнее и представить нельзя, однако он уже мысленно благодарил Бога за то, что мужчина его не… не влюблен в женщину, как того требует церковь. Чонин тяжело вздохнул. Хёнджин заметил и, не отпуская ребенка, аккуратно взял его за руку, словно не замечая, как много людей их окружает. — Все в порядке? — прошептал он на ухо. — У меня чуть сердце не остановилось, — покачал головой Чонин. — Почему? — также шепотом спросил Акихико, участвуя в маленькой игре взрослых. — Мама напугала Вас? — искренне заинтересовался он. — Ее все боятся, даже взрослые. Хёнджин усмехнулся, и они с Чонином переглянулись. И правда… Чонин его совсем не знал. Как только мог писать о нем? Судить его… злиться уж точно права не имел, сам же о себе умалчивал. Мина настаивала на том, чтобы они поужинали вместе, но, заметив растерянность Чонина, Хёнджин отказался от этой идеи, а женщина все хлопотала, что не нужно его так оберегать, заметив, что они не кусаются, разве что Ками, но он уже бежал впереди всех в сторону ворот, пока Акихико догонял пса, а Акихико – его телохранитель. — Даже псу здесь не по нраву, — цыкнула женщина, взяв Чонина под руку, когда Хёнджин отвлекся, переговариваясь с мужчинами. — Ты уж прости, что я его заняла, — качнула она головой в сторону брата. — Развод – дело проблематичное. — Вы разводитесь? — несмело спросил Чонин, женщина кивнула. — С жалким принцем из побочной ветви. Он даже не принц по сути, а столько… — Мина вдруг прикусила губы. — Что ж, не стоит о плохом. Знаешь, мистер Лис, ты меня знатно повеселил. Чонин напрягся, а она добродушно рассмеялась. — Прости, но стать свидетелем вашей любовной ссоры мне было в усладу, особенно сейчас, в ежедневных хлопотах судебных процессий. Вспомнилось, что такое любовь, — нежно заворковала женщина, пока Чонин наливался краской. — Ты не смущайся, только представь, как это замечательно, он и при отце сказал, как сильно тебя любит. — При отце? — Да, — кивнула она. — А как он смеялся потом, — вспомнилось ей. — Мама мне не поверила, пока отец со мной не согласился. И мы все ждали встречи с тобой. — Мина! — строго позвал ее брат, поравнявшись с ними и забрав Чонина из ее рук, — Прекрати, я еще не спрашивал у Чонина, хочет ли он этого. — Не хочешь? — спросила женщина. Чонин поглядел на него, а потом на нее. — Хочу, — ответил он скромно. — Видишь, как просто, — усмехнулась женщина, спрятав руки в муфту. — Надо было только спросить. Как только они подошли к воротам, Ками завилял хвостом, крутясь вокруг Чонина, прыгая на задних лапах. Акихико заревновал питомца, призвав его к вниманию лакомством. Мина усмехнулась. — Честный ребенок любит не маму с папой, а своего лучшего друга, — сказала она. — Вас это не обижает? — спросил Чонин. — Когда-то, — улыбнулась Мина. — Ревновать сына к щенку – разве не абсурдно? А я ревновала. Проводив их до автомобиля, Хёнджин нагнулся, когда Акихико подозвал его к себе. — Мне нравится мистер Лис, — поведал тайну мальчик, пока дядя застегивал ремень на его детском сиденье. — Но он еще ничего-ничего не знает, — прошептал он. Хёнджин взглянул на Чонина, смущенно топчущегося на месте, точно у того винтики работали пуще прежнего. — Он думает, что болеть – это хорошо, но ведь это не так. Мужчина кивнул, поцеловав ребенка в щечку, от чего тот зарделся весь, захихикав. — Акихико, — позвал он ласково . — некоторые вещи сложно понять даже взрослым. Мистер Лис умный взрослый, но еще плохо себя знает, ты уж не суди его строго. Мальчик серьезно кивнул, прошептав что-то дяде на ушко, от чего тот нежно улыбнулся. Оставшись вдвоем, они переглянулись. Чонин нервно сглотнул, а Хёнджин стоял спокойный, как удав – абсолютно раздражая. — Как тебе теперь, когда секрета нет? Могу я теперь ходить без метки на шее? — изогнул бровь мужчина, взяв его под руку. — Мои подчиненные шепчутся, что я завел женщину, боюсь, если эти слухи дойдут до тебя, мне несдобровать. Парень не ответил, зашагав быстрее, что-то сильно жарко в Токио в декабре, он даже вспотеть успел. — Что это? — спросил Хёнджин, когда они вернулись в номер. Чонин протянул ему бумажный пакет. — Подарок, тебе, — сказал он, снимая верхнюю одежду. — Разбитая чаша? — усмехнулся Хёнджин, открыв небольшую коробку. — Ты был так зол? — Я старался, собирая ее, — он взглянул внутрь вместе с ним. — а ей хватило всего мига, чтобы вновь разбиться. — Не переживай, — приласкал его за ухо мужчина. — В следующий раз соберем вместе. Чонин убрал их верхнюю одежду в шкаф в спальне, а вернувшись, заметил, как Хёнджин лежал на диване, слишком уставший, чтобы идти в душ или заказывать еду в номер. Время ужинать, Чонин думал о том, пообедал ли он, успел ли позавтракать сегодня, и, присев на ковер рядом, вынул телефон из кармана, открыв диалоговое окно с Джисоном сонбэ. — Разбился? Купить тебе новый? — спросил мужчина, зевнув. — Что это за привычка? Обязательно менять старое на новое? Мистер Хван кивнул, взглянув на экран, он не стал долго читать, лишь пролистал несколько сообщений. — Ты ничего не ответил ему, — сказал он, вернув телефон. — Другие знают о тебе больше меня? — спросил Чонин, положив голову на его живот, чувствуя, как приливает усталость. — Из-за этих статей у Мины случился нервный срыв, — сказал Хёнджин, гладя парня по голове. — Мы постарались убрать как можно больше, пока Акихико не научился читать. Но его отец оказался подонком, обвинил ее в измене и в тайной связи, поначалу со мной, а позже и с другими мужчинами… это моя вина. — Почему? — спросил Ян, приподнявшись, но не убирая его руки. — Я свел их. Познакомил в шутку, чтобы насолить дедушке, и даже представить себе не мог до чего это дойдет. Ты же знаешь, что я уехал ребенком в Японию? Чонин кивнул, стыдливо опустив голову. Подслушал – вот как он об этом узнал. — Дедушка хотел связать нашу семью с императорским кланом, поэтому отправил меня учиться в Киото. В академии я познакомился с принцем Идзавой и его младшей сестрой, которая должна была стать моей невестой, — он усмехнулся, когда парень заметно напрягся. — Помнишь, я говорил, что был непослушным ребенком? Чонин кивнул, зажмурившись, когда Хёнджин ласково щелкнул его по носу. — Я был ребенком дольше, чем того ждали от меня взрослые. Когда отец повторно женился, мне было уже… лет двадцать пять или шесть, а я все не отпускал обид, и, когда мы встретились с Идзавой на семейном отпуске в Швейцарии, я свел их, пока Мина искренне хотела подружиться со мной. — Это ведь случайность, — недоуменно вскинул брови парень. — Нет, не случайность, Чонин, — голос Хёнджина вновь стал спокойным, почти бесстрастным. — Я прекрасно знал о характере Идзавы, и пригласил его к нам из-за глупых обид: на дедушку, на отца, на внезапно появившуюся женщину, что хотела стать моей матерью, и на девушку, пытавшуюся стать мне старшей сестрой. Прошло два года со смерти матери, и я никак не мог понять, почему отец, который так сильно любил ее, желал продолжать жить дальше. Мне хотелось, чтобы он мучился, как и я, а не улыбался, держа за руку другую женщину. Это даже не детский проступок, я был… жалок. — Ты прав, — кивнул Ян. — это было жалко, но разве это не в прошлом? Ты ведь сам мне сказал, что мы не должны утопать в боли и жить прошлым. Кроме того, — покачал он головой, встав на ноги. — Если ты внес лепту в их неудачный брак, ты также причастен к рождению ребенок, которого госпожа Мина любит. А сейчас ты исправляешь свою ошибку, помогая ей. Не вижу ничего постыдного в этом. Я закажу ужин. Тебе нужно набраться сил, чтобы помогать ей и дальше. Хёнджин потянул его за руку, целуя в ладонь и смотря так мягко, словно бы мог весь поместиться в его ладонях. Чонин наклонился, обняв его, тот прижался к его груди, расслабленно вздохнув. Он нуждался в отдыхе, а не пытках от его расспросов. — Обиды на себя держатся дольше, чем на других, — прошептал парень, погладив его по голове, чувствуя, как Хёнджин неслышно улыбнулся. — Уверен, они поняли тебя, и госпожа Мина, и мачеха с отцом, и дедушка. — Только не дедушка, — усмехнулся мужчина, подняв голову. — Он ненавидит меня, — сказал он с будничной улыбкой, словно само собой разумеющееся. — Ты все еще вице-президент его компании, — выгнул брови Чонин, когда, привстав, Хёнджин заставил его упасть коленями на диван. — Из-за акций, — ответил хен, крепче сжав его талию. — После дедушки я второй по величине пакета акций, и я усердно выполняю свою работу, чтобы оставаться на своем месте. — Он строг к тебе из-за того, что ты не женился? — спросил Чонин встревожено. Хёнджин кивнул, прижавшись к нему, как дети прижимаются к матери. — Я бы мог жениться, если бы встретил женщину, что заинтересовала бы меня так сильно, как ты. Чонин ахнул от такого признания. — Мне стоит извиться за то, что я не родился женщиной? — спросил он с усмешкой. Хёнджин покачал головой. — Не думаю. Мне нравится в тебе все, включая тело, — ответил он, гладя парня по ягодицам. — упругое и мускулистое – полностью в моем вкусе. — Хен, — Чонин оттолкнул его смущенно, схватившись за гостиничный телефон. — Я хочу есть. Хёнджин капризничал, долго не признаваясь, что бы ему хотелось съесть, между слов продолжая рассуждать о том, что особенно ему нравится в Чонине. К слову, любовь к книгам в эту градацию не входила. Устав крутить между пальцев телефонный шнур, Чонин сделал выбор сам, а, когда Хёнджин лег на живот, чтобы немного отдохнуть, принялся снимать его напряжение, массируя твердые плечи. Хёнджин выглядел сонным, только пофыркивал довольно, позволяя с собой играться, пришлось будить его поцелуями, чтобы не заснул раньше времени. — Мне щекотно, — довольно прозвучало снизу. Чонин лег на него всем телом, щупая все, что только можно. Руки заинтересовались задом хена, к которому он сам себе отчего-то запрещал раньше прикасаться. Чонин скорее игрался, нежели собирался соблазнять, и Хёнджину это тоже нравилось, дал добро, резко приподнявшись, напугав и одновременно рассмешив его. — Спасибо, — прошептал Хёнджин, уткнувшись в изгиб локтя. — Не надо, — погладил Чонин по позвоночнику, массируя загривок. — Я же сказал тебе, что не собираюсь с тобой церемониться, — самодовольно высказал он, слушая, как хен тихо фыркает. — Только не грубить, как прежде. Просто… без лишних «спасибо» и «прости». Вместо того, чтобы тратить время на объяснения чувств, которые сменяются быстрее, чем я успеваю их заметить, я хочу говорить прямо и спрашивать прямо. Ты женат? — спросил он, Хёнджин не сразу понял, что вопрос не риторический, дошло, когда движения рук Чонина стали интенсивнее. — Нет. — Дети? — Нет, Чонин. Я понимаю, что эти статьи вызвали в тебе сомнения, но это не правда. Акихико мой племянник. — Что насчет твоих родителей? Они знают, что я… что ты… — Чонин запнулся, спустив пыл. — Да, — ответил Хёнджин, перевернувшись на спину, и сдержал его, когда Чонин собирался слезть. — Ты же не «какой-то там мой любовник», — нежно давил мужчина на совесть. — Как они это приняли? — Сложно сказать, — задумался мистер Хван, сонливо потянувшись. — Увидишь сам. Отец с мачехой пригласили нас на званный ужин в новогоднюю ночь. Пока Акихико у нас не выездной, решили отметить праздник здесь. В дверь постучались, Чонин открыл, позволяя вкатить в гостиную (как таковой, гостиной эту комнату сложно назвать, скорее она что-то смежное между прихожей и комнатой отдыха в каком-нибудь средненьком офисе, если говорить о ее размерах) тележку с ужином. Работник отеля тактично игнорировал мистера Хвана, чье изящество Чонин совсем не тактично растрепал, как волосы, так и одежду. После ужина и душа сонливость нахлынула и на Чонина, но он отчего-то проснулся посреди ночи, весь в поту. «Журналистам свойственно переворачивать факты, обострять ситуацию, внушать собственные мысли и разжигать ненависть». Все не просто, начиная от самого базового: времени. Как будто полчаса может хватить на портретное интервью, да еще и когда интервьюер и интервьюируемый не знакомы. Изначально он просил отправить ему список вопросов по почте. Сказал, что вышлет ответы. Почему он все-таки согласился на нормальное интервью – большой вопрос. «Есть еще один вариант, самый безобидный, заставьте меня влюбиться в Вас и тогда, возможно, я сам захочу отдать Вам все, что у меня есть». Братик из больницы. «Нет, не случайность, Чонин». — Хен, хен, — стал будить его парень. — Хен, мне нужно спросить. — Что? — хрипло спросил Хёнджин, не разлепляя глаз. — Хен, ты знал меня? До интервью. Мы где-то встречались? — Засыпай, милый, — прошептал мужчина, прикрыв ладонью его веки. — Ты устал. Чонин послушно закрыл глаза, сердце еще волновалось, но, прижавшись к Хёнджину, он решил переубедить себя. Наверное, слишком перенервничал. Ничего страшного.