звёздные нарциссы

С каждым днём Кавех выплёвывает из себя лепестки — всё больше и больше, словно не осталось внутренних органов, только набитая цветами плоть, вся кровавая от ростков, впивающихся всё дальше и дальше — к и так израненному и изуродованному нутру. Чем дольше он тянет с походом хотя бы к Тигнари, тем делает хуже, но разве это не мелочи? Он так же работает, выезжает за пределы города на задания, утопает в любви к определённому секретарю академии — совершенно не ясно, кто же это. Надобность похода к Тигнари пропадает сама собой, когда лекарь-тире-дозорный посещает их дом вечером вместе с Сайно. Вдвоём они светятся, как два отдельных солнца на небосводе, улыбаются так правильно, влюблённо, что ни у кого бы не осталось вопросов — они вместе. Радостная новость друга разбивает в нём что-то окончательно: он натягивает маску шута, как старший, даёт советы — хотя сам совершенно не смыслит в таких близких, любовных отношениях между двумя людьми, когда — и трепет, и стойкое желание защитить, сделать приятно, всё что угодно — для него, перечеркнув себя. Наверное это нездоровая любовь, но Кавех бы постарался быть нормальным, по-человечески притягательным и надёжным, без выпивки на выходные — он пил гораздо меньше, предпочитая тяжёлую головную боль в период похмелья уютному нахождению дома. Какой момент стал поворотным в их жизни, когда точка невозврата пройдена, но никто ещё не пошёл на попятную — здесь, рядом, плечом к плечу на диване возле бесчисленных стеллажей с книгами. Сайно бережно держит руку ушастого Тигнари в своей, заглядывает в яркие глаза — они подсвечиваются изнутри любовью, будто кто-то зажёг ласковый костёр и больше не захотел от него отступать; Тигнари рассказывает, как они познакомились, как трудно им было примириться друг с другом в работе, но в итоге они — единое целое, но у каждого всё же остаётся своя отдельная жизнь и увлечения, они не зависимы друг от друга. Когтистые пальцы держат горячий шримати — яблочный пирог с закатников, привезённых с солнечного Мондштадта, пока Сайно хозяйничает на кухне, а недовольный такой дерзостью аль-Хайтам скрещивает руки и хмурится. Кавех цепляет его за локоть в попытке унять эту злюку, улыбается неуверенно — спрашивает, всё ли в порядке — и аль-Хайтам расслабляется, нежась в приятной неге внимания слегка колючего от осторожности мужчины, слишком лучистого. — Чего застыли, — грубо обрывает Сайно. — Уже идём, — любуюсь я им, конечно, я не могу иначе. Все четверо садятся на свои места: пробуют испечённый шримати, запивая фруктовым чаем приятную сладость сока яблок на языке. Они болтают о всякой мелочи, затрагивают новые идеи Академии, дела в пустыне и многое-многое, о чём не могли раньше. И тут Тигнари затрагивает тему, о которой не знать — легче, правильней, без истошного тремора. — Знаете, я не должен вам об этом говорить, но это сильнее меня. Недавно изучал мёртвое тело купца, приехавшего с Инадзумы на родину в Сумеру, он там работал полгода. Это было мерзко, противно и так восхищающе, словно художник мазками определил жизнь мужчины, сделал из мерзкой болезни произведение искусства. Ведётся расследование, но ходят слухи, что болезнь — неотвратимая сила безответной любви, и… — Тигнари прерывается, видно, как ему тяжело излагать, тяжесть смертей давит на него морально. Его — всеобъемлющее, сентиментальное во всех смыслах — резонирует с беспокойством махаматры, они сжимают руки друг друга в безмолвной поддержке. Тогда Тигнари продолжает, уткнувшись лицом в так удачно подставленное плечо: — Его бы спасли ответные чувства, но эта девушка, она умерла по случайности: соскользнула, любуясь небом, с пологого выступа у моря и утонула, плавать не умела. Местные рассказали, что она всегда ходила туда, а к ней приходил мужчина — купец, что умер следом. Он тогда опоздал, не пришёл к ней. Это Сайно узнал у местных, что каждое утро едут на работу. Одна, она была там одна. Мужчина не успел объясниться в своих чувствах, сильно любил её — это знал каждый, но девушка держала дистанцию. В итоге, по предположениям, именно любовь разрушила тело, разрастаясь цветами. Цветами! — Тигнари всхлипывает, обнимает Сайно на последнем спокойном вдохе. Лекаря трясёт так, что, кажется, по уязвимым лопаткам — там, где крылья свободой раскрываются — пойдёт трещина. Махаматра гладит по спине и тому самому чувствительному месту: — Мой знакомый Кадзуха рассказывал, что тоже подвергся болезни, созданной, скорее всего, Сёгун Райдэн. Но никто не знает точно, Каэдэхара был на грани смерти, не мог ходить, его глаза были почти пусты — блеклые, подёрнутые белёсой дымкой, будто он ослеп. Потух. С ним носился этот подонок Скарамучча и в итоге резко болезнь отступила. По секрету, конечно, в Скарамуччу он и был влюблён. Сайно отпивает после рассказа чай, смотрит в пустоту комнаты — неживой, подобие того самого генерала. Разве может быть так, что и он заразился этой болезнью, но по удаче избежал? Кавех замечает эту неясную деталь, от чего же именно Кадзуха вылечился. Несправедливо. Неправильно. Больно. Но ему нужно узнать, что за цветы прорастают в его органах и он, поддаваясь минутному порыву, словно ошпаренный, разворачивается к Тигнари. Кавех нервно вскакивает со стула, тянет друга за предплечье, бурчит отрешённое: — Мы скоро вернёмся. От Тигнари не скрыть истинные эмоции, он заглядывает в лицо — пытается прочитать, что же такого случилось. Уши дёргаются, произвольно поддаются назад. Когда они отходят подальше от кухни, Кавех показывает на раскрытой ладони лепестки и задаёт единственный вопрос: — Что это за цветы? — от чего я умираю? Зелёные глаза смотрят сосредоточенно, а затем Тигнари хмурится — понимает или нет, это уже не важно. — Нарциссы, они растут в Ли Юэ, в тропиках не водятся. Где ты их взял? — злится, предугадывает. Кавех лишь молча указывает на кухню: — Нас ждут. Сбегает от ошибки, ведь Тигнари не должен знать правды, никто не должен. Небо — разливом сумерек за окном, любовь — скорбным молчанием в предсмертие. Так и должно быть, с самой смерти папы он предчувствовал, что тоже уйдёт вскоре, не вынеся потери, но по итогу он умирает от противных, слишком нежных цветов. После пары десятков настороженных взглядов Тигнари, рассказов и шуток Сайно, двое друзей уходят, поселив в душе Кавеха полнейшее ощущение неизбежности; миг — мёртв, закопан в стылой земле остатком прошлого, которое больше не повторится. Исчезнет навсегда и будет напоминать лишь цветами в день скорби, это будут обязательно его цветы. Архитектор ещё долго ощущает осуждение со стороны Тигнари и не может понять, правильно ли поступил или всё же сглупил. Он потом найдёт отговорку, закажет нарциссы из Ли Юэ, сделает себе небольшой сад, чтобы было чем заняться и оправдать свой интерес к видам цветов. Да, так будет лучше. И когда он будет выплёвывать целые крупные бутоны можно будет спрятаться в небольшом саду, чтобы было не так заметно. Кавех замечает, что Аль-Хайтам после рассказа делается тихим, как никогда покорным. Он тоже молчит, не решается вымолвить и букву с уст — лучше не тревожить ни себя, ни его, решает Кавех. Так они и расходятся, в полном замешательстве от услышанного. Даже не эмоциональный Хайтам сейчас тяжело ступает — давит на плечи осознание хрупкости человеческой жизни. Кавех ложится спать, чтобы не думать, а только вечно прятаться: за стеной, за одеялом, за случайными действиями, за маской. Скоро она рассыпется, как и сам её хозяин — в прах, в кристальных бабочек звёздной ночью, когда — залив, песок и буря чувств штурмом.

***

Сознание уплывает всё дальше и дальше в нити сна, пока Кавех безвольной куклой не попадает в привычное для него место перед другим собой. Тот пристально цепляется за детали и брезгливо одёргивает полы свободной рубашки — о архонты милостивые — Хайтама. Ему идёт, очень. У чужого Кавеха нет голоса, он скребёт кровавыми пальцами по кадыку — безуспешно, голос утрачен навечно. Цветы падают с его волос, материализуясь из элементальной энергии дендро, опадают слезами на грешную землю, полную знанием о каждом, кто канул забытьем в сырую почву. Невероятный человек перед ним: « — Ты зачем? Не нужно, скажи, поделись. Хочешь как… я?» Хрупкие слёзы срываются с трепещущих ресниц, утирает Кавех их так же, как и другой из сна — зеркальное отражение. Не свои эмоции, а чужие поселяются колкой неизбежностью, тоской. Скребущей тоской, до самых кончиков пальцев — смертью, затхлым запахом увядших цветов в сознании. Кавех не понимает смысла слов, его шестерёнки туго вращаются, потому что захлёбываются от чужой любви и сожалении — горечью до нёба, до сердца — пустотой. Неполноценный мужчина, Кавех из сна напротив него утратил что-то важное, которое больше не вернуть, не переписать книгу жизни так просто, всё заканчивается так, как захочет человек. Он сам решил не делать чего-то и сам за это заплатил крупную цену, разменял вечное молчание на смерть и нахождение в пространстве, необъяснимом человеку. В воздухе было стойкое ощущение эфемерности, и Кавеха посещает мысль, что здесь ангелы коротают свои века бессмертной жизни, обращаясь в разные мирские воплощения, и наблюдают за людьми. Отец рассказывал, что нашёл старинные книги из чужого мира, где ангелы и демоны — абсолютные противоположности друг друга в итоге воссоединяются, находят покой в крыльях, разумах другого. По теории из книг, Библий — так отец их называл, демоны падут от греха и провалятся в небытие, забудут всё своё ангельское прошлое, а ангелы — их. Не будет дружбы, не будет ничего — исчезнет и больше никто не будет знать, как они дружили, как любили. Кавех тогда очень проникся историей и многие годы вспоминал: как же всё-таки тяжело им было, они забывают, с тех пор Кавех поклялся, что никогда не покинет друга, возлюбленного человека. Шуршит ткань рубашки и Кавех, моргая, выпадает из туманных воспоминаний, чтобы взглянуть в глаза самого. Что он просит? О чём умоляет так слёзно? О чём скорбит? Человек из сна шепчет: « — Я люблю его, а ты? Позволишь мне посмотреть на ваше счастье?» — ведёт по ступням подушечками пальцев понимающе. Знает каждую частичку Кавеха, и это знание убивает. Ноги предательски дрожат, не выдерживают захлёстнувших волной эмоций: он падает перед другим, ниточки рвутся у куклы, кукловод испаряется ледяным дыханием в затылок. Другой поднимает лицо за подбородок, стирает дорожки слёз и улыбается — как он любит, тепло и мягко, по-доброму. « — Расскажи, не предавай его… нас. Не оставляй одного». Невозможно, понимаешь, я не нужен ему! Никому не нужен, я всегда один: после смерти отца, после смерти моих… моих крыльев, понимаешь? Я разбит, чего ты хочешь от меня, жалкое подобие? Другой Кавех качает головой, оглаживает щёку: « — Сделай правильно хоть один раз». Слова бьют наотмашь, хлёстко задевают чувствительную натуру. Что значит хоть раз? Разве Кавех не всегда делает всё правильно? Нет, нет, конечно же нет. Каждое действие — ошибка, Кавех не хочет это принимать, стараясь отторгать неприятную правду. « — Пожалуйста, не играйся с чувствами, а скажи. Поделись». Как же он ошибается, когда говорит такие громкие вещи, как просто: рассказать, открыть свою хлипкую дверь в душу. Так можно, но нужно ли? Кавех зависает на этом, не сумев подобрать и пары слов в ответ, будто он тоже стал немым и сейчас горло начнёт саднить от попыток издать малейший звук. Но мешают говорить только цветы, что рвутся быть увиденными, чтобы все вокруг знали о том, что их хозяин глуп, что влюбился безответно, сильно, и теперь глотает лепестки, чтобы подавить очередной приступ кашля. Они всё ближе подбираются к горлу и Кавех выкашливает, хрипит от нехватки воздуха. Кусочки листьев опадают на эфемерную гладь воды, блестят от фальшивого солнечного света ещё более ярким жёлтым цветом, словно только и ждали свободы — как и их хозяин. Но свобода Кавеха истлела вместе с последним искусным сгоревшим узором крыльев, когда его пытали чудовища бездны — демоны, он их называл так. И жалел, ведь, если наложить историю из другого мира на их, то бездна — ад, а вестники в ней — демоны, что потерялись в потоке боли и грехе, утратили сочувствие и теперь безжалостно убивают. Кавех тогда успел сбежать до того, как его сердце встретилось с чужой магией: он неудачно воспользовался телепортом и его чуть ли не расщепило. После этого оказался каким-то образом дома, а не в городе Сумеру, прямо перед ногами аль-Хайтама. Перед глазами мутнело и Хайтам, замеревший на миг, резко опустился к нему, попытавшись узнать, что случилось. « — Видишь, ты ему нужен. Так почему?..» Другой Кавех обрывает свою речь, вздыхает. « — Тебе лучше самому посмотреть, Кавех». Его начинают погружать во что-то неестественное, будто сознание переключается в другой режим. Что происходит?