звёздные нарциссы

clann — caves

В голове растёт инородное давление, словно его сознание выталкивают или пытаются завладеть, разгадка где-то близко. Что-то должно произойти через пару секунд и в итоге он ощущает, словно его душу вытолкнули резким толчком в грудь, а сам он оказывается посреди пугающей пустоты, внутри которой нет и крупицы света — один лишь всепоглощающий мрак. Пожирающие разум тени слоняются совсем рядом, царапая удлинёнными когтями кожу — подобное он ощущал совсем недавно; неизвестное пространство пугает, из него хочется как можно скорее выбраться, сбежать обратно в свой мир. Нечто необъяснимое происходит в этой невесомости без клочка освещения. Пусто, только далёкий печальный вой разносится в чёрной мгле: тягучей, каплями тянущейся миражом с самого верха до дна — есть оно или нет. Кавех пытается проморгаться — ничего не помогает, лишь едва заметные нити капель поблёскивают серостью. Он замечает небольшое движение внизу, прям под ногами, где он завис безвольной куклой: прерывистыми толчками золотистое сияние обхватывает невесомым теплом ноги, погружает в сияющий кокон, из которого вырываются слабые лучи света, разрезающие мрачную тьму своей мощью. Кавех абсолютно не понимает что происходит, какое-то невероятное явление: думает, что, возможно, это подсознание другого Кавеха, который прибыл из иного мира в поиске чего-то. Или кого-то, у него точно должна быть цель и глупо надеяться, что он останется цел после таких путешествий. Божественная музыка начинает литься из недр мрака, сияя мелодичными переливами музыкальных инструментов — похоже на загадочный мотив Сурастаны, приправленный таинством храма царя Дешрета, покрытого слоем загадок про другие миры и прошлого каждого из них. Кавех погружается всё глубже в свет, делает последний вдох сырой мглы и попадает в сеть дендро, открывая карминные глаза — на небе падут звёзды от одного лишь его взгляда, разрушатся божественные статуи по всему миру; мгновение и морок ощущения невероятной силы пропадает. Словно у него отобрали нечто важное, жившее в нём долгие годы: любовь, щемящее чувство нежности и привязанности, оглянешься и позади — он сам, смотрящий пристально точно в саму его суть. Облик Дешрета, дендро архонта, сюрреалистичные картины прошлых веков минуют время в этом забытом пространстве тьмы. Предчувствие не обманывает: возможно он будет там вновь совсем скоро. Кавех приходит постепенно в себя, душа встаёт на законное место, выпутываясь из очередного реалистичного сна, тело кажется до боли знакомым и правильным. Он проснулся у себя дома, на своей кровати, только внутри саднит пламенем бездны, обжигает малейшее движение — к такому очень трудно привыкнуть. Встать нормально не получается: надрывный кашель рвётся из гортани, словно неожиданная песчаная буря врывается посреди тропиков Сумеру — так же противно. Рядом слышится тихий скрип двери и осторожная поступь: аль-Хайтам опускается на колени перед ним, дотрагивается до ладони и сжимает заботливо: — Тебе не лучше? Я просил Коллеи проследить за тобой, она приехала сюда с путешественником, чтобы проведать тебя. Путешественник считает, что он знает причину твоей болезни. Пригласить сюда Коллеи было ошибкой, вдруг она тоже заразится, влюбится глупым подростком и будет страдать, так и не вкусив жизнь сполна: она ведь совсем не видела мир, толком не путешествовала и не знает, какого это — жить, ощущая вкус свободы в волосах, свист ветра на клочке земли над бескрайним морем. Наверное сила анемо отца отпечаталась в нём глубоким шрамом, ведь он — не отпустил, держится так же крепко за направлением ветра. — Спасибо, — получается хрипло и шёпотом, его голос теряется среди бесчисленных лепестков в гортани. Вспышка озарения проходится морозной дрожью по всему телу, неужели он в воспоминаниях другого Кавеха? Невероятно, как он смог?.. Тигнари с Сайно заходят без предупреждения, хмуро оглядывая худощавое тело на кровати, задёрнутой полупрозрачной занавеской. Кавех смотрит на друзей, на Хайтама, который сидит на коленях: у него брови болезненно изломлены — невероятно, он умеет проявлять чувства. Взгляд Кавеха падает на своё тонкое тело в греческой хламиде, она спускается тонкой тканью вниз, к переливам узора искусных бусин внизу. Эта одежда неожиданно пугает его до дрожи: неужели его облачили в почти погребальную одежду? Неужели он уже умирал или был на грани? Или всё же Кавех сумел ненадолго повернуть неумолимое время вспять и дать время другому ему побыть ненадолго почти здоровым со своим аль-Хайтамом? Голова гудит от попыток подумать подольше об своих изменениях. Он абсолютно не имел понятия что происходит, почему все собрались здесь. Тигнари хмурится и тяжело вздыхает, подходит ближе: — Мы не знаем, что это за болезнь — нигде не говорится о ней, а наши расследования не привели ни к чему разумному. Путешественник пребудет совсем скоро, он неожиданно передал нам сообщение по Акаши, что знает природу твоего нездоровья. — Когда он… передал? — почему я здесь? заберите меня, умоляю. я не хочу, здесь всё другое и я — тоже. — Пару минут назад. Они с Коллеи пришли навестить тебя вместе с твоими любимыми закатниками из Мондштадта, но буквально недавно он резко присылает нам это известие, — Сайно без своего привычного облачения махаматры кажется уязвимым, приглаживает белоснежные волосы и в глазах кровавые всполохи раздражения взрываются пламенем. Всё же все они его друзья и каждый переживает свою личную трагедию, это заключение опадает осколками безысходности — он не может ничего изменить, его болезнь — любовь, разве может он рассказать? Как это повлияет, а если сделает хуже и события приобретут иной ход — нельзя так рисковать. Тут резко вспоминает одну деталь: — Разве вы не рассказывали нам с аль-Хайтамом про эту болезнь? Комната словно замирает вместе с находящими с ней людьми, погружается в затяжное молчание. Сайно отмирает из ступора первый: — Нет, нам ничего не известно об этом. Мы с Тигнари давно не виделись. — Вы не вместе? — Кавех удивляется, как в идентичном мире события могут различаться. — Нет, — Сайно опускает голову ниже и старается неслышно кашлянуть в кулак. Он совершенно потухший и слабый — не генерал, подобие своего величия и влияния, на его открытых участках кожи чернеют багровые отметины цветов жасмина — очертания искусных лепестков узнаются почти сразу, чернильной татуировкой располосовавшей загорелую кожу махаматры. Голова разрывается новыми деталями не его мира, воплощения и судьбы. Всё искажённое, неправильное до покалывания кончиков пальцев — неуютное, не его. Возможно ли, что Сайно заражён? Или это тату — напоминание самому себе о любимых цветах Тигнари. Аль-Хайтам крепче сжимает ладонь, всё так же нависая над ним печальной тенью, словно эмоции подкрутили пару раз до максимального значения и втолкнули в сознание, где же тот собранный секретарь Академии? Не может же быть, что Кавех действительно умирает — или уже почти да. В дверь тихонечко стучатся. В комнату заходит серьёзный Итэр с чем-то в руках, скрытым под магией невидимости, но Кавех видит сквозь напускную вуаль нечто изумрудное в хрустальной колбе: оно шевелится ростками и пытается пробиться наружу — к свету, к затаённой печали в глубине твоей души, чтобы прорости прекрасными цветами. Убить — то же, что и совершить омерзительное искусство из внутренних органов, размазать кровь по бутонам, а когда ты умрёшь, воссоздать твоё великолепие любви из проросших с тела цветов. Итэр выгоняет всех, громко захлопывает дверь, пока Кавех приподнимается выше к подушкам. — Не буду томить, меня прислала сюда Нахида, когда твоя нить, тянущаяся к древу жизни, померкла. Она искала тебя везде, приходила дендро светом к аль-Хайтаму, но ты был там с ним. Нахида спустя неделю нашла тебя в этом измерении — зеркальном отражении нашей жизни. Здесь я не ищу сестру, а наоборот. Тут всё неправильное, Кавех. И это — твоя погибель вместе с Сайно, — Итэр убирает магию с сосуда, от которого — стылый воздух, запах сырой земли и гнилых веток. — И это… живёт во мне? — Да, здесь вы с Сайно единственные заражённые, вы источник наивысшей любви, здесь ты — без вины, почти счастливый и с, как мне сказала Нахида, крыльями. Пока она не разберётся как вас поменять местами, тебе придётся жить в этом мире. Правда в нашем мире ты и Сайно не должны были заразиться, но у тебя каким-то образом получилось сделать это, наверное поэтому другой Кавех сумел связаться с тобой. Нахида всё мне это рассказала, она ищет. Не волнуйся, Итэр с этого мира находится в храме Сурастаны и погружён во временный сон безмолвия, — поправляет подвязки на штанах, одним щелчком пальцев прячет колбу. Голова идёт кругом от таких новостей, потоком обрушившимися прямо на шаткое состояние Кавеха. — Позволь мне кое-что сделать. Это займёт немного времени, — руки путешественника загораются клочками звёздной вселенной, отражающиеся в глазах фантомными всполохами падения — ангелов, думает Кавех. Итэр похож на ангела, позволившего заглянуть в таинство древнего ритуала; эфемерные, не имеющие в человеческом понимании плоти сотни глаз открываются неземным могуществом. Светоносное наваждение не пропадает, а только усиливается: сила вселенной переплетается с самой сутью ангелов; Итэр улыбается, наблюдает звёздными глазами за каждым шорохом и движением — кротким вздохом, трепетом светлых ресниц. Не верит, что текста из Библий действительно оказались правдой, ведь Итэр не может быть из другого мира: Ирминсуль определил в нём коренного жителя Тейвата, как это возможно? Итэр прижимает палец к губам в призыве молчать — то есть не размышлять; гул крыльев, магии опускается на него мурашками: он видит некое существо, крылья, не похожие на их сумрачную материю за спиной из элементальной энергии, крылья Итэра — забвение, истина, которую так хотели познать мудрецы Академии и не сумели. Кавеха словно окунают в смутную комнату, покрытую непроглядным туманом; вязкие капли оседают на теле неприятными, влажными, прозрачными следами. Мысли пробегаются стремительным течением по сознанию и останавливаются на неожиданном осознании, словно не сам он дошёл до этого заключения, а кто-то ненавязчиво подтолкнул: архитектор любит в себе лишь одно — хрупкие цветы, что растут в его теле день за днём. От любви, от окрыляющей привязанности. Это его спасение, благодаря ей и ему он отпускает прошлое и живёт настоящим, день за днём. Только сказка не длится долго, а счастье рассыпается в собственный прах. Раньше он думал, когда болезнь только началась, что ненавидит отравляющую любовь, жестокую не справедливость судьбы. Сейчас же — до ласкового касания между лопаток, мягким разлётом бровей — просящем о большем, но Кавех не смеет произнести вслух, наивно считает — поймут. Не поняли. Не разглядели. И всему виной — он, влюбился как последний дурак, глупый подросток. Тянет, тянет, теперь уже — к звёздам, в свободный полёт сквозь всю свою жизнь, чтобы Итэр приоткрыл свою тайну. Аль-Хайтаму знать не стоит, поэтому архитектор трясущимися руками пытается не забрать свои ключи с львенком, берёт с собой лишь вещи первой необходимости и собирается уйти, но осознание того, что это лишь мысли, погружённые Итэром в его голову, поселяет в него гнетущую изломанную безысходность. Не отпускает. Будто кто-то дёргает за ниточку в сердце осуждающе и открыто — с надеждой. Останься. Расскажи. Будь слабым, будь хрупким, позволь позаботиться. Раздаётся резкий хлопок пощёчины — не помогает. Признайся. Признайся и умри, хотя бы на зло. Хотя бы — ради любви. Хотя бы — последний раз. Побудь собой. Кавех завывает раненным зверем. Слабо. Слабость не конек вечно весёлого и сострадательного к другим архитектора. К себе проявление жалости — позорно. К себе — жалко, на грани отвращения и желания взмолить к богам. Если бы можно было, он давно уже лишился глаза бога от своей беспросветной глупости и слабости. Дендро — пока что всё, что подлежит его власти. Даже сердце отдано другому. А ещё то, что принадлежит ему — цветы, нарциссы оплетают внутренние органы нежностью и любовью — стойкой, как самое дорогое вино в Мондштадте. Странная магия покорно отступает и Кавех снова оказывается на кровати, возле Итэра — теперь уже нормального, без сотни глаз и пушистых белоснежных крыльев вокруг сферы, покрытой священными рунами — ещё одна странность ангелов и загадка для простых людей. Возможно он сошёл с ума, ведь Кавех с этого мира почти умер. — Всё, что видел останется при тебе, мне хочется, чтобы ты знал. Извини, я покопался в эмоциях и кое-что поставил на место, теперь ты точно знаешь что именно внутри тебя покоится. Мы с Нахидой считаем, что в подмене замешан Итэр, но не я. Ну ты понял, мы имеем некоторую особенность родом из Каэнри’ах, — путешественник аккуратно садится на край кровати, чтобы не задеть худое тело. — Хочу увидеть аль-Хайтама, — возможно в последний раз. Рядом раздаётся смешок: — Не стоит торопиться, но так уж и быть, я позову его. Не забывай, Сайно тоже заражён: рассказывать ему о болезни или нет — твой личный выбор, я мешать не стану. Итэр встаёт, одёргивает тёмную мантию, покрывающую полностью тело, которая материализовалась из ниоткуда, и выходит из комнаты, пропахшей едким одуряющим запахом — вселенским, наверное. Аль-Хайтам, как и всегда, незаметно опускается рядом, его серебристые волосы скрывают один глаз полностью: не как у его Хайтама, тот отрастил аристократическую прядь сбоку — она означает нечто важное, у этого же мужчины помимо пряди сбоку чёлка полностью прикрывает глаз. — Этот, — кривится, будто увидел нечто мерзкое, — Итэр, он сказал что-нибудь важное? Или так же и льёт сладкие речи про свои планы, про великие знания? Нет, он не плох, просто иногда в нём горит… что-то. Аль-Хайтам помнит маниакальный огонь Итэра в момент встречи с Кавехом, его полную уверенность в том, что он поможет. Днями и ночами запирался с архитектором, обсуждая лечение, Хайтама подобный расклад настораживал: какой-то известный путешественник так просто заявляется в их доме и проводит смутные ритуалы лечения. Кавех после подобных визитов неподдельно сиял, и внутри у аль-Хайтама беспокойство утихало ненадолго, пока мужчина не срывался с постели и не бежал в комнату — та всегда заперта, а Хайтам не может нарушить комфорт архитектора и ворваться в личное пространство. Бесит невозможность помочь. Раздражает загадочная болезнь Кавеха. Разжигается агрессия — это не верно, так не должно быть. Кто-то из них совершил непоправимую ошибку, но разглядеть её в сгустке сомнений и доводов не увенчается успехом, разве что смириться с этим раздражающим до кончиков пальцев Итэром и дать ему полную волю. Друзья не лгут, а они с Кавехом переплетены этой связью до самого сердца, бьющегося в ритм — отчаянный, иллюзорностью своей нагоняющий ворох догадок. Кто они действительно друг другу? Они и правда друзья или нечто большее? Нужно ли это хоть кому-нибудь из них? Променять бы это знание на любую разменную валюту — неважно, попросят отдать года жизни или что-нибудь материальное, это пустяки. Главное понять себя — для Хайтама это трудно, каждые действия противоречат давним рациональным установкам. — Кавех, обещай мне кое-что. Ты будешь жить, не зря же путешественник посетил тебя снова, — Хайтам поглаживает кончиками пальцев запястья, об которых можно порезаться при неосторожном движении — настолько они тонкие. Кавех взглядом проводит линию звёзд-родинок на своих руках, по которым ведёт аль-Хайтам и сердце сжимается в тисках: почему именно этот мужчина переживает смерть дорогого ему человека. Его Хайтам холоден, иногда заботлив, тих. Этот же — его неосторожное отражение, правда с таким же характером, имеющим небольшие изменения. Веки против воли смыкаются, Кавех цепляется руками за серебристые волосы, стараясь отодвинуть длинную чёлку вбок: мужчина напротив напрягается, весь подбирается в струнку. В итоге позволяет узнать. Мурашки проходятся волной: по диагонали тянется страшный шрам, пересекая глаз.