звёздные нарциссы

Аль-Хайтам отдаляется, не давая чётко рассмотреть ту часть, которая прячется за серебристой чёлкой. Но Кавех цепляется взглядом за что-то пустое, правда осмыслить не получается из-за скребущего давления: он цепляется руками за уязвимое горло, пытается лечь на бок, чтобы лепестки свободно опадали на пол. И они правда падут — как ангелы, демоны, звёзды напротив карминного взгляда Кавеха, полного безутешными слезами. Рассыпятся бутоны каплями слёз на губах, которые пытаются вымолвить единственную фразу. Помоги мне. Никто не помогает, только он сам пытается выбраться, невидимые руки душат сквозь поток вероятностей и времени — из другого мира его заземляют одним лишь фантомным прикосновением, словно показывая его истинное место. Два мира — две судьбы, сплетённые с ужасной болезнью, горькой отравой на языке, потому что страх — горек, как ни посмотри. Ему не разрешают действовать не так, как желает того чудовище, а кто находится в шкуре мрачной тени только предстоит узнать и Кавех поджидает момент. Ночью аль-Хайтам приносит горячий успокоительный чай, сумерский простой ужин, но кусок в горло не лезет — оно всё до краёв заполнено инородными лепестками. Хайтам убирает все эти грязно-жёлтые куски, с примесью вязкой крови, уродливыми мазками размазанной по деревянному полу. Хайтам не спрашивает, не задаёт абсолютно лишних и глупых вопросов, только лишь покорно убирает кровавые следы, приносит ужин и каждую ночь сидит подле него, поправляя одеяло. Вечером Итэр заходит, шкодливо улыбается, словно у него под носом намечается кое-что интересное, требующее чуткости, щёлкает пальцами и будто подлетает к нему — настолько быстро оказывается рядом. — Я усыпил твоего дружка ненадолго, на большее мои силы не способны, я и так недавно для кое-кого потратил их, — многозначительно стреляет взглядом на светлую макушку, вздыхает протяжно — делает он так слишком часто, видать бремя вечного путешественника надоело. — Спасибо за предупреждение, — язвит открыто. — Нахида связалась со мной, она сказала, что ты так же продолжаешь жить в Тейвате. Спрашивает, не снилось ли чего странного тебе за последние несколько дней. Твой «дружок» Кавех, то есть ты сам, выглядит слишком здоровым и бодрым. Догадка о том, что в деле замешан Итэр из другого мира подтвердилась: Ирминсуль запечатлел его в Тейвате, когда его разум блуждал миражом осколка вселенной и искал моё тело, чтобы вселиться. А ещё этот неизвестный мир мы назвали Асур, в честь мира демонов. Но всё ещё не понятно до конца куда ты попал, сюда трудно добраться, — Итэр приглаживает сумрак длинной накидки и улыбается: успокаивающе, пытается показать, что всё под контролем и они справятся — вернут его на место к своему Хайтаму. Этот Итэр каким-то образом смог полностью переселиться во второй мир — не ясно, хотя этот мутный человек-не-человек путешествует по мирам, он может и не такое. — Это всё?.. — неужели так мало? — Да, расследование идёт мелкими шагами, как бы не пришлось подключать почти весь Тейват к такому серьёзному делу. И, кстати, ханахаки искореняют бесследно, а уже заразившиеся сами решают свою судьбу: признаться, а следом — жить или умереть. — Ради любви, — можно и пожертвовать жизнью. Жаль ты из неизвестного мира принял это буквально и действительно: мрак, голодные тени, хвойный запах Хайтама и неверие, что всё прошло, улетело кратким мгновением. Жизнь и любовь — испарилась ранним утром, пока ещё солнце не коснулось холодных крыш и яблочной травы необъятных малахитовых полей. Посреди них к солнцу тянулись медовые растения вереска, привезённые из Снежной, пока хладный сезон года не настигает их территорию, засыпав снегом доверху. Итэр обещает вернуться в скором времени, заставляет по взмаху кисти отмереть Хайтама и исчезает пылью вселенной, мерно опускающейся на пол разноцветными следами. Кавех смотрит на заспанного мужчину и не может налюбоваться: в груди взлетают тысячи ощущений, забитых до этого в самый дальний угол. Сейчас он лишь понимает, что находится в каком-то другом непонятном пространстве, а не у себя дома в Тейвате с тем Хайтамом, которого любит. И что каким-то образом «Кавех» из снов переместился на его место, что было рассказано Итэру. — Не хочешь помочь мне? — надеется, что на просьбу согласятся. — Конечно, — без промедлений. Хайтам аккуратно помогает встать, накидывает тёплую одежду и они выходят на свежий воздух: ещё витает солнечная атмосфера алого заката на горизонте, но звёзды стремительно зажигаются на небе, отгоняя дневное тепло. Они держатся за руки — тепло, правильно. Вот бы его возлюбленный так смог; нередко посещает мысль отпустить ту жизнь и остаться, правда ненадолго — болезнь прогрессирует. Силой воли он старается не раскрыть в то же мгновение крылья; неземным чудом Хайтам дотрагивается до беззащитных лопаток — там, где покоится память об отце узорами и искусно вышитой тканью. И Кавех не выдерживает такого концентрированного ощущения полноты души: сумрачные крылья раскрываются плавным взмахом, распахиваются мощным потоком элементов и сплетаются с попутным ветром. Кавех отталкивается от земли и взлетает. Запрокидывает голову назад в истеричном смехе: слёзы падут горечью, а сам он ощущает невероятную свободу, свист ветра в ушах и привкус соли на губах — слёзы, лунный прибой вместе с мерцающими звёздами — всего слишком много. Он вглядывается в осторожный белёсый полупрозрачный свет луны и взмывает выше — туда, где облака фантомно щекочут лодыжки. Аль-Хайтам залезает на крышу дома и летит следом, раскрыв тёмно-зелёные, плотные крылья с остроугольным рисунком; осторожно протягивает ладонь Кавеху и тот не раздумывая хватается за неё, как за самую важную частичку души. Не отпускать — в голове стучит непрекращающаяся ни на миг фраза, печальной картинкой под веками плясавшая. Потому что страшно до горечи, безумно страшно отпускать и когда повернёшься — уже не увидеть до боли знакомое лицо, аккуратную улыбку, мягкость света в глазах — они словно чувствует то же самое, словно всё взаправду. Будто и правда — есть. Любовь, притяжение, ласка. Всё это — в свете глаз, в уголках, где видны небольшие морщинки. В книгах, в истории, в энциклопедиях о невозможном, где-то есть описание того самого чувства, что поселилось внутри и никак не хочет оттуда вылезать: ни навязанной ненавистью, ни грубостью. Не выковырять пальцами плотно пустившие корни цветы, потому что слишком глубоко — чувства въелись в саму суть. Такое просто так не забудешь, если только совсем пропасть из жизни, сравнять цикл его судьбы с пустотой — ничтожным нулём, потому что сердце остановилось, но он так не может — просто взять и исчезнуть. Это выше его, выше желаний, выше чувств — такое не достигается, а если и да — то едким отчаянием, когда уже и правда ничего нельзя исправить. Пока жив он надеется исправить, надеется, что его отчаяние настигнет не скоро. Надеется, что цветы не сожрут плоть за быстротечную неделю, пока его пытаются вызволить из непонятного мира. А пока что так похожий на его аль-Хайтама мужчина выжигает в нём нечто ослепительное, смешиваясь с кровью и цветами. Восхищение? Возможно. Потому что дыхание перехватывает: надёжно, спокойно и правильно получается только с ним, даже если это зеркальная копия. — Хайтам, ты веришь во что-нибудь? Предсказания, например? — Кавех думает, а что если намекнуть ему, что он из другого мира, а его архитектор жестоко расправляется с судьбами других, при этом ни чуть не делая лучше свою. — Нет, это глупо, каждый может придумать необъяснимую чушь и выдавать за истину, — как и ожидалось. Кавех вздыхает, спикирует на широкую поляну: слабость накатывает неожиданной волной, нераскрывшиеся бутоны давят в нёбо. Он их полностью выплёвывает, кашляет надрывно, особо крупные цветы выкашлять даётся с трудом — задыхается, проваливается в мутные чёрные пятна памяти, правда везде на них Хайтам: тот помогает избавиться от каждого цветка.

***

Когда Кавех приходит в себя, он в первую очередь осматривается: небо стало темнее, рядом освещает тропинки волшебный фонарь, подвешенный в воздухе приятным тёплым светом. Рядом сидит аль-Хайтам, перебирая многочисленные пузырьки от Тигнари в походной сумке, Кавех наблюдает за движением кистей и опускает голову на плечо, вдыхая яблочный запах травы, и сандала — от Хайтама. Вокруг поднимаются маленькие жёлтые огоньки: светлячки, сверкая своими боками, мягко плывут по воздуху вдоль тропинок к мрачной пустоте тьмы, в самую неизвестность. Они освещают себе путь и их равномерное сияние падает бликами на траву, землю, одежду мужчин. Тишину прерывает монотонный и успокаивающий голос Хайтама, будто он пытается успокоить не только Кавеха, но и себя: — Светляки обладают способностью к биолюминесценции, которую обеспечивает пигмент, известный как люциферин. Под действием определенного фермента этот пигмент проходит окислительную реакцию, в результате которой выделяется излишняя энергия. Однако, вместо того, чтобы преобразовываться в другие формы энергии, эта избыточная энергия превращается в свет, который светляки испускают. Тебе нравится их мерцание? Да, Кавеху нравится до дрожи в пальцах: и свет, и голос, и близость. Наверное это неправильно, его Хайтам сейчас не с ним, но есть ли разница между ними двоими? Осторожный двойник и холодный, настоящий — его Хайтам. Может ли быть так, что Кавех не замечал заботы, которая кроется в неоднозначных действиях, жестах, словах? Вдруг он не замечал это у своего Хайтама, вечно раздражаясь на избыточную опеку и поучения? И все эти рассказы — чтобы отвлечь от удушающих лепестков. Может ли его Хайтам так сделать? Он же делал, правда совершал подобные этому поступки — просто рассказать, найти лекарство от кашля, принести горячий ужин, купить китайскую искусную заколку только потому, что она подошла к его блондинистым длинным волосам. Ему нужно вернуться и убедиться в правильности шатких выводов и умозаключений, только как? Он хочет вернуться к своему Хайтаму, а не растворяться в чужом, зеркальном. Светлячки плавными переливами поднимаются выше и Кавех вслед за ними вскакивает, распугав нескольких насекомых вокруг него. Протягивает ладонь к Хайтаму, словно у него не подкашиваются ноги и не зудит в груди от пустивших в органы корней. — Потанцуем? — ему хочется, а значит это нужно, необходимо прямо сейчас, ведь когда ещё сможет? Сумеет ли однажды снова ощутить горячую ладонь на талии, дыхание в волосы. Кавех становится более хрупким с каждой секундой, но это не мешает ему пригласить на танец. Он может вести себя здесь так, как захочет, пока его не вытащат в настоящий Тейват, или пока он не умрёт от цветов. — Уверен? — в ответ кивок — да и ещё раз да, такую возможность упускать нельзя. Кавех посмеивается, когда представляет их двоих посреди моря светлячков, на заброшенном клочке земли, ограждённом раскидистыми деревьями: как из романов издательского дома Яэ Мико, которые побывали в руках архитектора пару раз. Перед аль-Хайтамом неловко неуклюже переступать с ноги на ногу, но тот перехватывает его за талию, другой рукой мимолётно касается щеки: — Разве ты когда-нибудь танцевал? Меня обучили этому дома, а ты?.. — Я не умею, но в маленьком возрасте наблюдал, как делают это родители и захотелось напоследок, ну, ощутить, какого это? — ощутить тёплые прикосновения, дыхание, тёплую ауру дружелюбия, которую едва ли нельзя пощупать и окунуться с головой навечно. Аль-Хайтам не хочет придираться к словам, но тихое «напоследок» выбивает остатки мыслей, внутренности обжигает раскалённым огнём, выталкивая ценный воздух из лёгких. Что это значит? — Тебе там Итэр наговорил ерунды? Я ему не доверяю, для меня важно, будешь ли ты прислушиваться ко мне? Он очень непонятный, ему не стоит безоговорочно верить, — глаза Кавеха распахиваются в немом удивлении. — Я… не знаю. Ты впервые так… говоришь, мне непривычно слышать такое с твои уст. Я не могу Итэра назвать плохим или хорошим, он просто есть — такой вот неоднозначный персонаж в книге, в котором есть нечто таинственное. Думаю ты понимаешь о чём я. Кавех теряется, пока аль-Хайтам хмурится, отступая на пару шагов: желанное тепло чужого тела испаряется, оседая воспоминанием в голове. — Я всегда доверяю тебе и говорю то, что думаю. Странно тебе не заметить очевидного, — линии челюсти становятся более жёсткими, напряжёнными, а в недавно светящихся глазах сгущается тьма — всего лишь гаснет огонь подле них, наверное. Огонёк в фонаре и правда потухает, сила дендро обновляет в нём цикл, Хайтам поворачивается в то место, куда светлячки наметили свой импровизированный пустынный караван, только в тропиках. Кавех идёт следом и весь путь до дома проходит молча, будучи уже в кровати от усталости он даже не думает, мышцы наливаются тяжестью от нагрузки на тонкое тело и мозг проваливается в сон. Сон, вместе с ожившими эпизодами кошмара. Ведь Сумеру — это сны наяву.