звёздные нарциссы

Попадая в чужой мир, не знаешь, как будут вести себя люди из твоей жизни, каким образом обернётся судьба, превратившись в кривую насмешку над жалкими людьми. Но одно в зеркальном отражении было точно таким же, где жил до момента перемещения Кавех — сны. Колкие, пронизывающие стылым ветром до самых костей, как самая суровая стужа в далёкой Снежной вместе с её безумной царицей. Эти сны искажались, повторяли свой цикл каждую ночь и крутили безумное колесо удачи: относительно хороший сон или ледяной ужас на затылке, когда слишком пугаешься и не можешь успокоить разум. Этот животный, дикий страх перед попытками заснуть разрастается с непомерной силой, заставляя уплыть от спокойного течения сознания далеко и надолго в самые неприятные дебри мыслей. Этот страх — точное воплощение внутренней неуверенности и переживаний, но чаще это предсказания, сравнимые с разложенными женской рукой картами таро — даром египетских потомков. Эти переплетения случайных обстоятельств отражаются в замысловатых картинках на плотной бумаге, красиво переливаясь на солнце, как отражение бликов от влажного бока фарфоровой посуды, которую продают поблизости с такими вот небольшими помещениями с пророчествами. Карты чаще всего бьют точно в цель, иногда с невероятно расплывчатыми полунамеками, полуправдой, чтобы человек сам додумал. Так же и сны, содержащие копию уже свершившихся событий или ещё не осуществимых. Поэтому Кавех иногда боится спать, потому что кошмары — вечный сумрачный спутник, поднимающийся извне клубами смрадного дыма до самых кончиков волос. Будто и правда пытается проникнуть внутрь и поселиться вечным удушающим туманом прямо на нарциссы, хрупко и отчего-то скорбно склоняющие свои листья вниз, разрывая кровеносные сосуды лёгким прикосновением. Вот и сегодняшний день не отличается ничем от других, полных такой же скребущей в груди тревогой. И не напрасно. Стоило только погрузиться глубже в сон, как сперва неясные, точно расплывчатые от слёз картинки, начали появляться одна за другой, неестественно резко сменяясь: будто неумелая рука пытается сдёрнуть, разодрать неудавшийся рисунок с кипенно-белого холста, но краску невозможно убрать просто так и остаётся только перечеркнуть мазками всё то, что уже нарисовано. Этот сюжет сна словно извне пытаются остановить, дёрганые кадры перед глазами тому подтверждение, но в итоге, сдаваясь, сон Кавеха плывёт через некоторое время плавно и всё становится на свои места. Перед ним точная копия аль-Хайтама и Кавеха, только у первого скорбное выражение лица, уголки губ печально опущены и он пытается их приподнять в подобии улыбки, но потуги безуспешны, излом губ становится ещё более болезненным и хрупким — уязвимым до дрожи в исхудавших пальцах. Ожившая в бреду кукла Кавех тянется ладонями к лицу, пытается словить подушечками пальцев солнечный свет у безоблачного горизонта, что желтит небо росчерками ярких лучей, но лишь дотрагивается до мягкой щеки Хайтама. Кавех головой лежит на острых коленях Хайтама и наблюдает, как тот нежно прижимает его к груди, убаюкивая одним своим сандаловым запахом и трепетным, мимолётным касанием ладоней к острой линии позвоночника. Их оставшиеся секунды складываются в долгие минуты, перетекая в осязаемое чувство уязвимости, пока каждый думает о том, почему судьба привела их к такому итогу: один умирает на руках другого, как бы нелепо это не было. — Хайтам, ты же знаешь, как дорог мне? Мы же друзья, мы очень хорошие приятели? — зеркальный Кавех кашляет сипло, пытаясь отдышаться от рвущихся наружу полноценных раскрытых бутонов нарцисса, те всё глубже оседают корнями в органы, напрочь сбивая ритм кровообращения и более-менее нормального функционирования. Он на грани, и правда — живая кукла, только взгляд отчего-то не тусклый и блеклый, когда Кавех был в изнеможении прикован к постели, а лучистый, точно напитан солнечным светом до краёв. Он счастлив в свои последние минуты быть рядом с родным человеком, пока бутоны до нестерпимой боли впиваются всё глубже; Кавех сжимает крепче челюсть, пытаясь перебороть новый приступ жалящей боли. Эта боль жжёт в грудине — огрели кипятком внутренности и оставили всё как есть, потому что не излечить истинную причину недомогания — любовь. Она, чистая и истинная, ослепляет всё своим сиянием, не видным для других, даже Хайтаму неподвластно видеть эту ауру любви — он до конца не верит, что у них что-то да получилось бы, ведь они действительно друзья. И никто из двоих глупых взрослых людей не взял на себя ответственность спросить о чувствах, рассказать о своих, мерно согревающих в тоскливые дни. Никто не осмелился, пока есть время, раскрыть все карты. Кавех не раз думал о том, что если Хайтам привязан к нему многим больше, чем кажется. Узнай он о болезни Кавеха и её причине, не стал бы разрушать его жизнь и постарался, страшно сказать, влюбиться, только бы друг оказывался рядом каждое его пробуждение. Но это — хуже любой пытки, ненастоящее, эфемерное нечто, но не любовь, в которой нуждается Кавех, как в воздухе. — Да, конечно, я бы никогда не оставил тебя, — Хайтам отвечает на какой-то свой мысленный вопрос, сильнее сжимает ткань одежды Кавеха в районе лопаток, где покоятся свободой сумрачные крылья. В этот ломкий момент Кавех притягивает ближе лицо Хайтама, смотрит нежно-нежно: внутри кипит понимание, что они расстанутся навсегда в мгновение и любовь — тайная, сладостью на языке оседающая, тоже иссякнет и растворится в небытие. Черты лица обоих смягчаются — будто есть надежда, не всё потеряно и они восстановятся, держась за руки — вместе; чуда не происходит и гнетущая атмосфера скорой смерти усиливается вдвойне. Брови Хайтама изломленно поднимаются — маска, полное притворство, что всё вроде бы хорошо и правильно, так суждено случиться и надо изначально смотреть, как умирает твой единственный важный и нужный человек. В горле саднит от сдерживаемого крика: печального, безумного возгласа о несбывшихся мечтах, которые смыли ледяным ливнем в это самое утро — лучше бы оно никогда не наставало. Лучше бы этого утра и не существовало вовсе, навечно бы время остановило свой бег в эту самую секунду, пока все ещё живы и могут спать спокойно. Пускай бы ночь превратилась в вечную и они, застывшие перед друг другом в мягком свете ламп, всегда бы смотрели лишь друг на друга, видя самое сокровенное. Но всё же — им не подвластно ни время, ни судьба. Страх горек, скорбь полна разного рода ощущений, но одно ярко выделяется на фоне остальных — металлический вкус крови на языке. Так и есть, смерть не приходит без пролитых слёз и крови, оно заполняет чётким узором предсмертия в голове от понимания, знания, что случится с секунды на секунду. Безысходность оседает на плечах Хайтама тяжким грузом. Не сберёг, упустил единственное правильное в своей жалкой жизни. В его голове выстраивается лишь одно: как он падает на колени перед этим совершенно невозможным мужчиной и склоняется в молитве не покидать его так стремительно. Побудь, пожалуйста, ещё немножко. Кавех, ты мне так нужен, не уходи. Останься ещё немножко. Надрывно: я ведь совсем один… Почему ты не можешь остаться ещё на одну вечность дольше? Кавех… Мой Кавех… Гордые глупцы — оба. Тонкая кисть тянется снова к щеке Хайтама, всё тело пытается прижаться ближе к теплу чужого, ощутимого через слой ткани. Пытается поцеловать или сказать наконец-то те самые слова, что бьют набатом в висках уже много лет и не дают покоя, а теперь цветами в органах покоящихся. Его губы приоткрываются, а в глазах застывшие слёзы и озарение — хрупкое, как первый снег за окном Мондштадта, где они хотели провести зимний праздник в преддверии наступления нового цикла, года, жизни. Нужно признаться, сказать. Поделиться с Хайтамом очень сокровенным чувством, ведь времени у них так мало — и то ускользает с каждой секундой всё быстрее, неумолимо сдвигая свой ход. Кавех пытается произнести эту злополучную фразу: «Я тебя люблю», чтобы получить в ответ: «Я тебя тоже» и излечиться, рассыпая пеплом лепестки нарциссов, но ему не суждено — бутоны опадают горечью, надрывным кашлем из лёгких, смешиваясь с кровью. Угасает, он и правда потухает. Ничего не исправить. Ты будешь приносить мне цветы, Хайтам? Будешь помнить, насколько сильно я тебя любил, даже если не знаешь об этом? Будешь? Ответь мне. Пожалуйста. Умоляю. В последний раз. Пообещай мне. Я ведь так тебя люблю, что не сумел в этом признаться, как взрослый человек. Не сумел быть для тебя опорой. Ты меня простишь, Хайтам? Невыплаканные слёзы так и застывают в миг опустевших глазах, потерявших то солнечное тепло и неистовую бурю эмоций на дне радужки. Они действительно становятся кукольными и стеклянными, словно заслонили всё живое за бездушной пропастью. Руки безвольно опадают, Хайтам старается задержать возле себя их таинственное и сокровенное тепло, прижимает ладонью по ощущениям тряпичную руку к сердцу — где неистово бьётся исполосованное своими же ошибками сердце. Раненой птицей оно — совершенно глупое, надеется на нереальность происходящего, ведь Сумеру — средоточие фантомных сюжетов из сна, не может же быть всё вот так. Без прощания, неожиданно и так плохо. — Нетнетнетнетнет! Как же так?.. — почему я так боялся, что закрылся в коконе отчуждённости и упустил ту самую грань, когда они отдалились. Когда они стали не разговаривать друг с другом, а срываться и кричать, не понимая ни слов из чужих уст? В горле усиливается комок — пытается задержать глупые солёные капли, что текут безостановочно из глаз. Глупые, глупые и он сам — тоже. Что он мог предпринять? Ничего, абсолютно полный ноль — смерть не переиграешь, сколько не пробуй обмануть лекарствами, которые помогают только временно снять тяжкие симптомы. И в эти моменты, когда он принимает из рук бутыльки с отварами, когда после выпитой дозы щеки Кавеха розовеют от текущей в нём жизни — бесценны; потом эффект обезболивающих проходит и всё становится на свои места. Он не может остановить поток внутри себя. Это тугое ощущение в горле сильнее его, оно не даёт вдохнуть полной грудью перед бездыханным телом любимого. Кавех остывает на глазах, но Хайтам словно не замечает ничего, будто ничего не случилось. Шёпотом просит ответить и не разыгрывать фальшивый спектакль, точно безумец. Но всё оказывается правдой, а до шокированного мозга наконец-то доходит такая очевидная мысль: всё кончено. Как же так, Кавех?.. И это… наш конец? Поэтому Хайтам плачет — впервые, его слёзы текут по коже, по побледневшим щекам Кавеха и разбиваются утратой близкого человека. Друга. Любимого. Внутри так жжёт, так болезненно сжимается; а бесценный воздух выталкивается из лёгких хрипами и безутешным криком: ему не понять себя, не понять этот мир, ему бы только снова иметь возможность обнять хрупкое, исхудавшее тело Кавеха и вдохнуть запах подсолнухов и терпкого мёда — такой нужный, успокаивающий нервы, натянутые сейчас до своего максимума. Лишь краткий миг взглянуть на лицо, наполненное воодушевлением от нового проекта, лишь единожды снова увидеть мягкую улыбку в свой адрес. Когда же он успел так скоро всё потерять? Когда успел лишиться всего? Ведь Кавех — это его маленькое солнце — согревает одним своим присутствием и мелодичным переливом смеха, искреннего и живого. Его будет так не хватать — единственное, о чём подумал Хайтам после долгого сидения перед ним. «Картинка перед Кавехом расплывается, нечёткие линии перетекают в совсем другое: его мучительный сон продолжает поражать своей естественностью, словно эти душераздирающие моменты пережиты человеком, а сон — всего лишь воспоминание. Но это ложь, возможно ли так, что это — будущее, которое видел Кавех из другого мира так же во сне, испугался и решил действовать наперекор судьбе: связаться с загадочным Итэром и поменяться местами с самим же собой из другого мира. Пока что этого не понять, Кавех отвлекается на голос, он доносится эхом совсем рядом — ломкий, тихий, боящийся быть опознанным». — Прости, что упустил тебя. Всё так плохо, нет смысла больше существовать, но я почему-то всё ещё здесь и не могу просто уйти к тебе. Забрать свою жизнь так сложно, а вернуть твою — ещё труднее. Ко мне приходил Итэр, от него пахло гнилыми яблоками и было странное давящее ощущение — неприятным тип, мне он ещё больше не нравится. Хайтам умолкает, позволяя запрокинуть себе голову к облачному, грузному небу — оно сереет, впитывает последний солнечный свет, прежде чем обрушить долгожданный ливень на разгорячённую землю, поднимая пыль в воздух. Он наблюдает за тёмными облаками, за которыми прячется знойное солнце и глубоко вдыхает запах сырых земли и травы, прибитой ближе к тропинке тяжёлыми каплями. После долгих мгновений под дождём Хайтам отрывается от разглядывания неба и, опомнившись от загипнотизированного состояния, кладёт на землю цветы скорби — оранжевые, солнечные, всё как и просил Кавех, — перед искусно выточенной фигурой Кавеха из камня — как настоящий. Морщина между бровями стала более глубокой, отчётливо заметной на гладкой коже лица Хайтама, а выражение глаз как в то премерзкое утро — вот-вот рассыпется самой печалью, не дождавшись старости. Долгие мгновения он сидит перед каменной статуей и яркими цветами — они выделяются своим необычным тёплым апельсиновым сиянием лепестков, точно отражение души Кавеха, хрупкого и громкого, нежного и взрывного, и в этом несоответствии была своя прелесть. Никто и никогда так не скорбел по утрате. «Происходящее иллюзорно, всего лишь сон — так похожей на реальность, что почти не отличишь. Кавех устал наблюдать за своим же телом, за копией Хайтама, только неясно — закончится ли эта пытка с перепрыгиванием туда и обратно. Его переполняют ощущения до краёв: такие робкие прикосновения, неожиданная смерть почти что самого себя плывут перед закрытыми веками ещё долго. Не в силах собраться, он зовёт: — Хайтам, спаси меня. Пожалуйста?»

***

Последний морок сна спадает, постепенно трепещущие ресницы открываются и первое видение Кавеха после изматывающего сна — Итэр. Сотни сияющих вселенским знанием глаз наблюдают за пробуждением мужчины от сна, пока не приходит в себя окончательно. Фраза ударом в солнечное сплетение вышибает все мысли и возмущения: — Я знаю, как вернуть тебя обратно.